Текст книги "Кронпринцы в роли оруженосцев"

Автор книги: Валентин Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 26 страниц)

Я поддался этому фальшивому заверению, передал текст. И моментально вызвал на свою голову гром и молнии.

Текст помощнику генерального секретаря не понравился. Он сразу же, без минуты промедления, позвонил Андропову с выражением возмущения по поводу неготовности проекта выступления. При этом начал с верхней ноты, заявив, что вообще сейчас пойдет к Брежневу и предложит отложить визит в Монголию из-за отсутствия на должном уровне подготовленного текста выступления.

Зная истерические особенности характера звонившего, Андропов понимал, что тот действительно может побежать накручивать Брежнева и тогда не помогут никакие заверения, что все будет сделано к сроку. Еле-еле он отговорил Александрова от раздувания дела, заверив, что через два дня текст будет готов.

Тут же была создана сборная команда с включением в нее нескольких мастеров экстракласса, в том числе был даже ушедший уже из аппарата ЦК КПСС Бурлацкий.

Текст был быстро слеплен, пройден Андроповым и в официальном порядке представлен Брежневу. Но для всех, кого он задел, и для меня в первую голову, стал предметным уроком необходимости с крайней осторожностью воспринимать какие-либо заверения моего однофамильца.

Столь некорректное отношение к доверительным рабочим отношениям делало необходимым проявлять повышенную осторожность при обсуждении с А.М. Александровым или в его присутствии политических вопросов. А без этого невозможно обойтись при отработке документов, в которых и должна формулироваться политическая линия.

* * *

На моем участке работы наибольшие противоречия у меня с однофамильцем возникли при оценке ситуации в Чехословакии и отношений с Дубчеком летом 1968 года. Тогда советское руководство склонялось то к жесткой позиции и подготовке к вводу войск в Чехословакию, то к продолжению переговоров.

Когда Брежнев и другие члены Политбюро ЦК КПСС поехали в конце июля 1968 года на полустанок Блок-Пост для участия в советско-чехословацких переговорах в Чиерне-над-Тиссой, руководители КПСС были полны намерений в 24 часа двинуть танки через границу. Для этого туда были стянуты войска.

По ходу переговоров воинственный заряд стал пропадать, и вскоре в условиях недостаточности собственных аргументов Брежнев стал терять воинственность.

Там же, на полустанке Блок-Пост, в салон-вагоне для коллективной работы над документами, а также в купе, в которых мы жили и работали, в вагоне-ресторане, где вместе столовались, у нас шло постоянное перетягивание каната дискуссий, при котором мой однофамилец тянул в сторону силового решения, а я клонил к спокойствию и переговорам.

Помню, как в очередной раз взорвался мой однофамилец по ходу одного из обсуждений вариантов заключительного коммюнике. «Это – тот случай, когда ваши пилюли и микстуры политических переговоров ни к чему не приведут, – срываясь на крик, говорил А.М. Александров, – здесь нужны хирургические методы решительных действий».

Казалось бы, что такой призыв мог исходить от исполинского роста громилы с короткой шеей и квадратным подбородком. Но с призывом к военным мерам выступал худенький, даже тщедушного сложения интеллигент в очках.

Противоположность речи и облика была разительной. И мне казалось, что только полностью ассоциируясь со своим шефом, проникнувшись его духом огромной воинственности, мой однофамилец мог искренне верить в то, что он говорит.

«Ну вот, опять склонились к вашей гнилой позиции», – словно сетовал помощник генерального секретаря, когда после Чиерны советские руководители отложили план немедленного ввода войск в Чехословакию и решили собраться на более широкое совещание в Братиславе, чтобы еще раз предоставить Дубчеку возможность самому выводить ситуацию из кризиса.

И как лихорадочно блестели глаза из-за толстых стекол очков А.М. Александрова, когда близкая его настроениям точка зрения восторжествовала и Политбюро ЦК КПСС решило ввести войска в августе 1968 года в Чехословакию. «Увидите, – говорил он, повторяя слова Брежнева или свои собственные, ранее сказанные ему, – через пять лет все забудут о Чехословакии, как забыли столь же быстро о Венгрии. А страна будет для нас спасена».

Понятно, что разговоры, в которых столь обнаженно была выражена точка зрения «ястреба», с противоположной стороны можно было вести только переминаясь «на мягких лапах», с использованием более обтекаемых фраз, чтобы в любой момент можно былр прикрыться щитом недостаточной понятости, избежать опасных в ту пору упреков в ревизионизме. Вместе с тем в закамуфлированном разговоре расчет был на то, что изощренный в придворном политиканстве ум моего однофамильца быстро справится с «текстом между строк». Его воинственные тирады, собственно говоря, о таком понимании и свидетельствовали.

* * *

Если политическая ассоциированность Александрова с Брежневым вызывала подчас недоумение, то организационное срастание помощника генерального секретаря с интересами его высокопоставленного шефа было достойно уважения.

А.М. Александров как бы проигрывал в себе всю роль, которую должен был сыграть Брежнев в том или ином мероприятии. И поскольку помощник был более квалифицирован в системе международного общения, чем генеральный секретарь, то он явственно понимал свое положение конечной инстанции. После него уже никто ни исправить, ни дополнить ничего не мог.

Отсюда – высочайшая требовательность к себе и окружающим, когда дело касалось выполнения функций генерального секретаря. Это понимание собственной роли последней инстанции – чрезвычайно ценное и вместе с тем крайне необходимое качество для той работы, которую в советские времена выполняли люди, называвшиеся помощниками того или иного высокопоставленного политического деятеля.

Можно было видеть, что и Брежнев исходил из того, что тот участок его работы, которым занимался Александров, прикрыт с абсолютной надежностью.

Примечателен такой эпизод. Осенью 1971 года Брежнев совершил трудный, долго подготавливавшийся визит в Югославию. Попутно по дороге в Белград был сделан заезд в Венгрию, а на обратном пути – остановка в Софии.

Главным звеном в этой цепи были переговоры с Тито. К их подготовке были привлечены Блатов, в то время заместитель заведующего отделом социалистических стран, и я – консультант того же отдела.

Венгерский этап был чисто парадным, он не требовал большой проработки, а болгарский – чуть более насыщенным, но им занимались другие наши коллеги.

Нам с Блатовым казалось, что после переговоров в Белграде мы останемся среди сопровождающих почти в роли туристов. Действительно, не будем же мы вмешиваться в дела других?

Но только мы разместились в правительственной резиденции в Софии, как в мой номер позвонил А.М. Александров: «Зайдите, пожалуйста, ко мне». Зашел. «Вы читали речь, которую Леонид Ильич будет произносить при вручении ордена Живкову?» – сразу же спросил помощник генерального секретаря. Отвечаю, что видел текст, который готовили другие товарищи. «Если видели, почему же не исправили? – последовал уже не вопрос, а упрек. – Вам что, нужно специальное поручение, чтобы довести текст до того уровня, чтобы он подходил генеральному секретарю?»

Мои попытки прикрыться тем, что эта работа поручена другим и неудобно вторгаться в чужие дела, успеха не имели. Собеседник был категоричен: «Найдите Блатова, возьмите эту речь и еще одну – тост, сделайте как надо. Времени у вас – три часа».

Нашел Блатова. Мы с ним повздыхали над несбывшимися планами по-своему распорядиться временем, провели ремонт текстов без большой уверенности в том, что делаем лучше, но, по крайней мере, по своему пониманию. Отдали Александрову. И сразу же получили взбучку за то, что не исправили вовремя текст заключительного коммюнике.

Думаю, что больших оплошностей во всех этих бумагах нашими коллегами допущено не было. Они тоже специалисты и ответственные люди. Мы могли позволить себе отстраниться от них, уповая на кого-то, что же касается А. М. Александрова, то он себе этого позволить не мог. Поскольку отчетливо понимал, что за ним дальше никого нет и он должен быть уверен в безукоризненности всей подготовки.

Конечно, он мог обойтись и без нашего участия в исправлении текстов. Мне не раз хотелось огрызнуться в таких случаях: «Если надо переделать, вот возьмитесь сами, время еще есть!» Но что-то удерживало от такой бестактности. И это было не данью старшинству, а пониманием какой-то рабочей необходимости, которую я не сразу осознал.

Много позже первых контактов со своим однофамильцем, когда и самому было нужно переделывать тексты выступлений и полностью отвечать за них, мне стало ясно, что без постоянной подпитки за счет притока новых соображений, да и просто слов со стороны других людей не обойтись.

Складно пишущий человек всегда в состоянии сочинить по сложившейся схеме любой текст. Но если делать это изо дня в день, вырабатывается страшно стойкий трафарет. Слова, как патроны в натренированной руке, быстро заскакивают в обойму речи. Скорость обеспечивается, но качество – теряется.

Мне неоднократно доводилось видеть первоначальные варианты текстов речей, написанные А.М. Александровым. Знаю, что делал он их с той скоростью, с какой мог диктовать или печатать на машинке. Текст сразу же выходил безукоризненно грамотным, гладким. И к сожалению, малосодержательным, насыщенным внешними приемами пропагандистской зажигательности.

А.М. Александров знал эту опасность выхолащивания речи. Поэтому должен был преодолевать внутреннее сопротивление временных подручных вроде меня, чтобы исключить стопроцентную шаблонизацию текстов.

Хотя давая поручения, как, например, Блатову и мне по исправлению проекта речи при вручении орденов болгарским руководителям, мой однофамилец не перекладывал на нас свои обязанности. Потому что после нас он непременно сам еще раз редактировал текст. Но этот вариант уже впитывал какие-то дополнительные наши подходы.

Конечно, в представлении большинства читателей газет и зрителей телевизионных передач все выступления казались сделанными чуть ли не под копирку. Это большинство удивилось бы, если бы узнало, сколько копий подчас ломалось, прежде чем Брежнев прошамкает какую-то очередную невнятицу. Наверное, и сам «пламенный оратор» едва ли смог бы отличить позавчерашнюю речь от завтрашней. Но для такого профессионала, каким был А.М. Александров, пропустить что-то, что вызывало у него самого хотя бы какое-то сомнение, представлялось немыслимым.

К тому же всегда существует, пусть и ничтожно маленькая, группа людей, представителей редкой профессии составителей чужих речей, которые быстро отследят промах, допущенный на высоком уровне. Тогда… Тогда одной колкости достаточно, чтобы провалиться сквозь землю. Потому что самый строгий обвинитель – не начальник, а ты сам, если твои всевидящие коллеги обнаружили промашку, когда ее уже невозможно исправить.

В представлении А.М. Александрова как помощника Генерального секретаря ЦК КПСС не было мелочей в работе. Любая деталь, фраза, поза, если речь шла о руководителе партии, не могла быть проигнорирована вниманием. Планы визитов, посещений, система рассадки участников встреч, последовательность выступлений просматривались им со скрупулезной тщательностью.

И это было правомерно. По уровню общей подготовки, светскости, не говоря уже о понимании политических проблем, он был во многом выше всего окружения Брежнева и, разумеется, его самого. От этого – возрастание внутренней требовательности, убежденность в том, что не замеченная им недоделка может так и остаться до тех пор, пока об нее не споткнется оратор.

В то же время А.М. Александров никогда не пытался заслонить собою Брежнева. Он мог процитировать написанные им же самим слова, зачитанные Брежневым, но только для того, чтобы прояснить его позицию, а не весомость своих слов. При этом никогда бы не позволил себе сказать, что он сам автор начальственной речи.

В этом, как ни странно, было полное расхождение с системой самооценки Брежнева, который как раз не делал различия между собой и стоящей над ним величиной, будь то аппарат партии, сама партия или вся страна.

Помню, как Брежнев на заседании делегаций стран Варшавского договора в Софии, весной 1968 года, в узком кругу членов советской делегации чихвостил Чаушес-ку, соединяя его слова с позицией Румынии. И противопоставлял этому свое «я», которое ассоциировалось с понятиями «КПСС» и «Советский Союз». «Какого хрена он мне сует свою позицию, когда вся его Румыния у меня в кармане поместится», – примерно такими тирадами комментировал Брежнев только что прошедшую встречу с глазу на глаз со своим румынским партнером.

Не соединяя себя с Брежневым, А.М. Александров не прочь был подчас показать свою причастность к большой политике. Так, при характеристике своей работы над кандидатской диссертацией он не нашел ничего лучшего, как сказать членам Ученого совета: «Описывать политику всегда скучнее, чем ее делать».

Естественно, эти слова полетели от одного к другому с ядовитым пояснением: Андрей Михайлович с присущей ему скромностью сказал (и далее приведенная выше цитата с большим или меньшим расширением текста).

Хотя нередко слова А. М. Александрова выдавали комплекс ущемленного честолюбия, нельзя не признать, что роль помощника генерального секретаря при немощном руководителе партии и государства обретала какие-то гипертрофированные очертания. Разумеется, А.М. Александров и в то время, когда Брежнев был в полном здравии, лучше него разбирался в нюансах международных отношений.

Когда же Брежнев после перенесенных в середине 70-х годов заболеваний стал терять память, связность речи, способность реагировать на вопросы собеседников, на его помощников легла чудовищная по сложности исполнения задача: так создавать тексты не только публичных речей, но и памяток к беседам, чтобы в одном выступлении были обозначены и начало, и конец встречи, чтобы были заранее заложены ответы на еще не поставленные вопросы и содержались заверения рассмотреть их в будущем.

В те годы, примерное 1974 по 1982, окружение Брежнева не просто «играло короля», оно его держало под локоток, устраняло все, что могло бы представлять какую-то неожиданность для теряющей мыслительную способность головы.

Самая трудная задача решалась моим однофамильцем, который отвечал за вопросы взаимоотношений с США и другими странами Запада (за исключением Германии, где куратором был в те годы Блатов). Понятно, что американцам на встречах с Брежневым не только не хотелось войти в положение больного старца, но наоборот, было важно максимально точно сориентироваться в обстановке, извлечь пользу для своей позиции.

Помощник генерального секретаря должен был проявить изворотливость ума, чтобы задрапировать общими словами краткой памятки неспособность Брежнева вести полноценные переговоры и вместе с тем показать его одобрение той позиции, которую он вроде бы доверил изложить министру иностранных дел и другим советским руководителям.

Интересно, что косметическая работа над политическим портретом Брежнева продолжалась не только при его встречах с иностранными руководителями, но и по их окончании. Создавались записи бесед, в которых Брежнев представал перед неискушенным читателем вполне активным собеседником. Делалось это просто: кивки головой интерпретировались в записи как реплики, один зачитанный текст разбивался на части с вкраплениями слов иностранных собеседников.

Так накладывались румяна на бесцветный текст словесного портрета, который в виде записи переговоров рассылался широкому кругу членов ЦК КПСС, ложился в архив, чтобы не только у современников, но и у потомков создать совершенно превратное представление о дееспособности терявшего рассудок неограниченного правителя Советского Союза.

* * *

Если на финише жизни Брежнева роль А.М. Александрова как главного сочинителя гласных и негласных выступлений партийного руководителя приобрела особый, тайный смысл, то это не означает, что она была чисто технической в условиях, когда его шеф был еще здоров и активно вел переговоры.

Политическая линия во все времена формировалась в значительной мере по ходу подготовки к переговорам или выработки текстов крупных выступлений на съездах и пленумах ЦК партии. И здесь роль А.М. Александрова также была немаловажной. И неоднозначной.

Сферой его наибольших интересов и знаний были отношения с США, вопросы разоружения и гонки вооружений. По моим представлениям, скорее он был традиционным проводником идей холодной войны. Однако в этом своем качестве лучше, чем многие другие, мог чувствовать край советских возможностей. Поэтому его активность не шла в направлении обострения отношений, а предполагала нахождение компромиссов на выгодных для СССР условиях. Это – немаловажное обстоятельство в условиях, когда в окружении Брежнева «ястребов» было, пожалуй, больше, чем «голубей». Интересно, что в отношении США А.М. Александров, по сути, ассоциировался не только со стратегией, но и с тактикой министра иностранных дел Громыко, которого в личном плане прямо-таки ненавидел.

Хуже, чем отношения с Западом, А.М. Александров чувствовал характер связей с Востоком, со странами социализма и с развивающимся миром. Его подходы к проблематике этих регионов, пожалуй, отличались некоторой ходульностью, а что касается социалистических стран, то и явным упрощением. Егооголтелая воинственность в отношении политики Дубчека служит тому наглядным примером.

Как помощник Генерального секретаря ЦК КПСС занимаясь проработкой вопросов реальной и крупной политики, А.М. Александров никогда не терял навыков технической реализации множества возникающих попутно дел. Он мог сесть за пишущую машинку и быстро настучать рабочую записку, так как не мог позволить себе обращаться к Брежневу с рукописным текстом. Правда, предпочтение при возможности отдавал услугам стенографического бюро, за теплое отношение к которому считался заядлым «стенографилом». Мог сделать перевод текста или даже небольшого разговора.

Набор приведенных деловых качеств моего однофамильца, которые я сейчас выбираю из своей памяти, по прошествии многих лет после нашего сотрудничества, позволяет говорить о нем как о далеко не заурядной фигуре в партийном аппарате КПСС. Даже на фоне других примечательных фигур его достоинства не оставались незаметными.

Наверное, поэтому его держали при себе долгие годы министр иностранных дел Громыко и Генеральный секретарь ЦК КПСС Брежнев.

Вместе с тем выдающиеся рабочир качества А. М. Александрова, если смотреть на него не с дистанции двадцати лет, а с позиций того времени, когда мы были в одном аппарате, словно перечеркивались чертами характера, для оценки которого и по прошествии времени я не могу собрать силы, чтобы найти такую же сумму добродетелей.

Наверное, поэтому если бы я спросил себя, когда стал работать составителем текстов чужих выступлений, а потом и помощником секретарей ЦК, членов политбюро, кто служил мне рабочим примером, я ни за что бы в то время не назвал А.М. Александрова.

И вместе с тем при строгом самоанализе прошлой работы, по прошествии многих лет, не могу не признать, что не поверхностно, а глубинно, подкорково мой подход ко многим сторонам работы формировался под влиянием опыта взаимодействия с Александровым-Агентовым.

Это было некое отрицание отрицания, которое в конечном итоге рождало позитив.

Думаю, что таким же могло быть восприятие плюсов и минусов в его характере и работе не только у меня, но и у многих наших общих коллег. В этом, наверное, проявляется сила незаурядной личности, достоинства которой в конечном итоге оказываются главными для окружающих даже при огромном количестве сопутствующих им недостатков.

* * *

По прошествии года после кончины Брежнева мы с Александровым-Агентовым оказались в неотдаленном соседстве в дачном поселке Усово, где размещалась часть цековской номенклатуры. Оказывались еще вместе в одной шумной компании при встречах Нового года, несколько раз подряд на две-три недели бок о бок в крохотном санатории Тесели, что существовал в Крыму на бывшей даче Горького, рядом со строившейся помпезной резиденцией Горбачева.

После смерти Андропова и Черненко мой однофамилец ушел на пенсию, работал до конца перестройки советником министра иностранных дел СССР. В общении он становился все более уравновешенным, словно терял колючки, которыми прежде встречал каждого собеседника.

Его отношения с женой, жгучей брюнеткой, которая, кажется, слегка комплексовала из-за его пристрастия к работе со стенографистками, обращали на себя внимание окружающих некоторой учтивой отстраненностью. Он называл ее в основном по имени-отчеству – Маргарита Ивановна, иногда обращался по имени Рита, но всегда на «вы». Она отвечала ему тем же.

В Тесели можно было видеть, как они располагались на кедровой горке, но если один погружался в чтение, то другой прогуливался. И если один читал роман на английском, то другой – на французском. И никогда – одновременно на русском, будто избегали встречи на могущем возникнуть общем пространстве русской речи.

В один из сезонов отпусков мы поехали вместе с Андреем Михайловичем в экскурсию в Херсонес под Севастополем. Сидели рядом в микроавтобусе, и он стал вспоминать свои прошлые приезды в Крым. Оказалось, что он гостил там по разного рода обстоятельствам около 50 раз от нескольких дней до двух месяцев, чаще всего сопровождая своего Брежнева.

«Представьте себе, – сетовал А.М. Александров, – я не был ни разу ни в Херсонесе, ни в других достопримечательных местах, оставаясь всегда словно привязанным к Леониду Ильичу. Ведь из Москвы каждый день приходили в полном объеме шифровки и вся другая информация, материалы к политбюро. Все это надо было успеть довести до сведения Брежнева, согласовать с ним поручения, получить его подпись под срочными решениями. Из Москвы звонят, торопят, а он говорит: «Не мелочись, пойдем поплаваем!» И бывало так, что я плыву рядом с ним и все, что прочел, ему передаю. А он никак не реагирует. Полфразы выслушает и уйдет под воду с головой. Потом вдруг скажет: «Что же это ты мне не досказал про письмо Ярузельского?» Хорошо еще, что телефонные аппараты на берегу были. Придет ему в голову какая-то мысль в ходе моего рассказа, сразу поворачивает назад. К телефону – и звонит. Но это не часто бывало. В основном же что-то скажет или рукой махнет. Вот и вся реакция. Интерпретируй его как хочешь».

Развалины Херсонеса настроили нас на воспоминания о других свидетельствах истории, с которыми каждому довелось соприкоснуться. В рассказах А.М. Александрова доминировали не, казалось бы, яркие встречи Брежнева с руководителями множества стран и посещение десятков столиц, а эпизоды почти сорокалетней давности времен его работы начинающим дипломатом в Швеции.

Пребывание в окружении Брежнева и путешествия с ним вместе сливались в памяти моего однофамильца в одно сплошное функционирование.

Откликнувшись на проведенные мною параллели истории Херсонеса с картинами Самарканда, Герата, Боголюбова или Тракая, Андрей Михайлович неожиданно сказал со вздохом: «Завидую, что вам удалось много повидать в нашей стране». «Но ведь вы тоже немало поездили по России и Союзу», – возразил я. «Быть-то я там был, – еще более сокрушенно продолжал он сетовать, – но ничего кроме сообщений для печати и текстов выступлений Леонида Ильича, в которые надо было вносить правку, перед глазами не проходило».

При последней нашей встрече в Тесели Андрей Михайлович с удовольствием говорил, как ему удалось наконец-то через множество лет вновь побывать в Швеции и на этот раз вести переговоры в личном качестве советского представителя. На шведском языке. Никому ни в чем не помогая и не пользуясь ничьими услугами, даже переводчика.

Наверное, он был бы в Скандинавии прекрасным послом, способным высоко держать престиж страны как политик и как редкостно образованный и светски воспитанный человек, может быть, уникальный экземпляр из породы homo soveticus.

Но кто бы тогда создавал нетленные произведения Генерального секретаря ЦК КПСС? Кто бы формировал монументальную фигуру партийного лидера, очищая архивные экземпляры его выступлений от невнятицы междометий? Кто бы, наконец, точнее других интерпретировал мысль руководителя КПСС, которая могла родиться у него при погружении с головой в воды Черного моря?

Судьба распорядилась ответить на эти вопросы однозначно: помогать Леониду Ильичу Брежневу в его бессмертной деятельности должен был Андрей Михайлович Александров-Агентов.

Та же судьба отпустила моему однофамильцу всего несколько лет полностью пенсионной жизни, в основном уже в положении вдовца, чтобы в книге воспоминаний материализовать память о хорошо известном ему советском политическом Олимпе.

Я думаю, что это должна быть очень интересная книга. Хотя умышленно не стал ее читать, опасаясь, что в таком случае ни за что не записал бы эти не навеянные книгой впечатления о ее авторе.