Текст книги "На исходе лета"

Автор книги: Уильям Хорвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 33 страниц)

Табни долго молчал, скорбно глядя на текущую мимо реку. Из кустов выглянула куропатка и снова спряталась, словно не одобрив увиденный мир. Замерзшая утка со взъерошенными, поблекшими перьями безвольно проплыла мимо вниз по течению, словно у нее недоставало сил даже перебирать лапами.

– Мой добрый друг, – сказал Табни, – когда ты уйдешь, я буду горевать, а не радоваться. Я наслаждался каждым моментом твоего общества, потому что ты смешил меня.

– Ну… – с несчастным видом проговорил Мэйуид, глубоко тронутый признанием Табни. – Ну… – И слезы покатились из его глаз. Потом он сказал: – Мэйуиду посчастливилось в жизни иметь много друзей, но в последнее время он часто задумывался и теперь говорит: из всех друзей, из всех кротов, которых он любил, нет в кротовьем мире никого, с кем ему было бы приятнее сидеть у реки и ничего, в общем-то, не делать, чем с Табни Баблокским. У Табни Мэйуид научился тому, что для многих очень трудно, и когда смиреннейший из кротов уйдет, то надеется найти в себе достаточно твердости, чтобы хотя бы раз в день, в общем-то, ничего не делать. И если это получится, он помолится Камню за крота, которого когда-то знал в Баблокской Пристани.

Великая река текла тогда, как течет и поныне, и новые друзья смотрели на нее в декабрьских сумерках и плакали о столь скорой разлуке. Потом, наплакавшись, один из них вздохнул и сказал:

– Круглейший, дороднейший, мы должны идти!

А другой вздохнул и сказал:

– Удивительный крот, если ты должен, значит должен, но Баблок уже не увидит ничего подобного тебе.

В тот же вечер Мэйуид объявил, что пора уходить, и последняя ночь шумного веселья завершила их пребывание в Баб л оке.

На следующий день рано утром кроты собрались в путь, и их баблокские друзья решили проводить их, – кроме Крокус, которая, казалось, была слишком растрогана, чтобы попрощаться на открытом месте.

Табни произнес речь; он сказал, что никогда еще Баблок не знал таких интересных, веселых, приятных гостей, и выразил надежду, что путь их будет благополучным.

Перед тем как закончить, он повернулся к Бичену и сказал:

– Что касается тебя, Бичен, и твоей возлюбленной Мистл, мы здесь в Баблоке принимали вас запросто, как и сами желали бы быть принятыми, если когда-нибудь нам случится посетить вашу систему. Но мы бы не хотели, чтобы вы подумали, будто из-за того мы недостаточно часто называли тебя Кротом Камня. Мы тоже видели твою Звезду, тоже ждали твоего прихода, и Камень оказал нам честь, направив тебя сюда. Что касается Самой Долгой Ночи, то мы отпразднуем ее здесь, думая в эту священную ночь о тебе и твоих близких. И если когда-нибудь придет день, когда мы сможем сослужить службу тебе и твоему великому делу, помимо простой преданности Камню, то мы сделаем все возможное.

А пока в эти ясные дни, когда нам виден Данктонский Лес, мы будем с радостью думать, что Крот Камня родился так близко от нас, и сознавать, что свою любовь он нашел среди наших вересковых полян и в наших скромных тоннелях. Мистл, бесспорно, озаряет сердце старого доброго крота, но я знаю, она великодушна и не обидится, если он скажет, что та, кого этот крот никогда не забудет – за ее ум, мудрость, ее молодость, – это Сликит! – закончил свою речь Табни, а Сликит заулыбалась от удовольствия, услышав этот тонкий комплимент. Остальные рассмеялись, и Мэйуид хитро посматривал на всех.

Потом под воркование одинокого лесного голубя в ветвях и приглушенные всхлипывания Крокус, доносящиеся из норы, они пошли через кусты и траву вдоль берега на север.

Неутешные баблокские кроты разошлись по своим делам, а Табни спустился в нору – утешить свою драгоценную подругу. Это заняло некоторое время, но в конце концов ее слезы высохли.

Тогда Табни снова поднялся и оглядел окрестности. Поглядел вверх, вниз, вперед, назад. Пошел на свое излюбленное место на берегу, то самое, где его впервые обнаружил Мэйуид, и тихонько устроился там. Уютно уложил рыльце на лапы, втянул носом зимний воздух и стал созерцать текущую мимо реку. Понемножку его тело расслабилось, и постепенно, словно после унылого дня на закате снова показалось солнце, на рыльце у него расплылась улыбка.

Он прошептал название своей родной системы, и темная ласковая речная вода повторила его:

– Баблокская Пристань.

❦

Каким мрачным показался Мэйуиду и остальным путь в Роллрайт! Под высящимися холмами Данктонского Леса, через опасные переходы Суинфорда, и дальше, по бесконечным вересковым полям, на север.

Мэйуид вывел спутников на то самое место, где так давно и с таким печальным результатом он и Триффан проводили данктонских кротов под рекой. Путники посмотрели за реку и подумали о друзьях в этом лесу. Как близок он был, но каким казался темным и непроходимым! Затем Бичен благословил память кротов, которые умерли, и помолился за тех, кто еще жил там.

Мэйуид стоял рядом со Сликит и долго смотрел через реку. Он опустил рыльце и, казалось, не хотел уходить.

– Лес такой мрачный в этом освещении, – прошептала Мистл.

– Отсюда виден Болотный Край, – ответил Бичен. – Я долго жил там с Триффаном. Ты уверена, что еще хочешь жить в Данктоне?

Мистл рассказала ему о фантазии, которая родилась у нее, когда она впервые увидела этот лес с холма над Баблоком.

– Другого места нет, – прошептала Мистл. – Но без тебя я не смогла бы там жить.

– Я всегда буду с тобой, – дрогнувшим голосом проговорил Бичен и коснулся ее лапы. Но Мистл ощутила его страх.

– И я с тобой всегда, – сказала она.

– Смиреннейший из кротов несчастен, – сказал Мэйуид, – потому что ему не нравится быть так близко к Триффану и не иметь возможности зайти к нему. Давным-давно Мэйуид пообещал себе, что всегда будет рядом с Триффаном, когда нужен ему.

– Но он сам захотел, чтобы ты увел Бичена, – ты это и сделал. Но после Роллрайта, мой родной, ты должен вернуться к Триффану.

– А ты, любовь моя? – спросил Мэйуид, полный дурных предчувствий, – ведь Бичен предупреждал их о разлуке.

Сликит только вздохнула.

– Мэйуид смотрит через болото на деревья Болотного Края и видит, что они словно окружены, что им тревожно, они ждут чего-то. Если бы Мэйуид мог переплыть эту широкую реку, он бы отправился туда и был рядом с Триффаном. При всей своей скромности Мэйуид думает, что скоро понадобится ему.

– Любовь моя…

Но ни Сликит, ни кто другой не могли утешить Мэйуида. Он молча вел их, не слышно было его обычной болтовни, пока путники не оказались вдали от того места и от крота, в любви к которому Мэйуид вырос.

Они шли все дальше, и каждый день после жизни в Баблоке казался потерянным. Им угрожали ревущие совы, за ними гналась собака, таща за собой двуногого; заслоняя декабрьское небо, над ними хлопала крыльями цапля.

И все же они шли дальше с Мэйуидом во главе и с замыкающим их цепочку Букрамом. Мало кротов, за исключением грайков, встречается в этих заброшенных краях; путникам оставалось только верить, что к Самой Долгой Ночи они достигнут Роллрайта. И все обрадовались, когда местность стала повышаться и вывела их из глинистых низин Темзы снова на песчаную почву.

Дни становились короче, уже почти наступила Самая Долгая Ночь, и кроты держались ближе друг к другу, словно так легче было сохранить тепло.

Еще день и еще два Мэйуид быстро вел их вперед, пока утром перед Самой Долгой Ночью наконец возникло ощущение, что Роллрайт рядом, и Мэйуид вдруг снова повеселел.

– Тум-ту, тум, те-дум! – без мелодии пел он на ходу.

– Любовь моя, некоторых очень раздражает твое пение, – сказала Сликит.

– Но я взволнован! Это Самая Долгая Ночь, и мы успели вовремя. Камни рядом, мы приближаемся, и это значит, что, хотя Мэйуид наплакал целую желудевую шляпку слез, расставаясь с недавно обретенным другом Табни, он уже подумывает об удовольствии от встречи со своим давно утраченным другом, не таким уж пропащим Хоумом. Чумазейшим! Да, да, да! – Он возвысил голос и закричал в видневшиеся впереди заросли вереска: – Хоум, радуйся! Хоум, готовься к беседе? Мэйуид возвращается. Мэйуид уже почти вернулся! Да!

Гора перед ними поросла лесом, они взобрались на самый ее верх, а впереди, за неглубокой впадиной, земля поднималась еще выше. Темное и унылое это было место. И Мэйуид сказал:

– Дамы и господа, любимая и все остальные, посмотрите на цель нашего похода. Роллрайт! Опасность манит, друзья призывают, и будь что будет!

С этими словами и не прибавив ничего более, Мэйуид повел всех за собой через вереск к системе, прославившейся своими Роллрайтскими Камнями. Там не было заметно никаких признаков грайков, да и кротов вообще.

С величайшей осторожностью путники приблизились к первому увиденному входу. Мэйуид с Букрамом вышли вперед, опасаясь, как бы не наткнуться на гвардейцев. Но там никого не было – совсем никого. Не оказалось гвардейцев и во втором входе, и в третьем. Войдя в тоннель, все притихли, слышалось только эхо от лап.

Мэйуид нахмурился и ускорил шаги.

– Дамы и господа, Мэйуиду это не нравится. Никаких гвардейцев, никаких кротов, вообще никого. Его рыльце дрожит от недобрых предчувствий. Он просит Бичена и Мистл делать все так, как он скажет.

Когда Мэйуид обернулся, все увидели, как он озабочен.

– Но может быть, на этом краю системы нет гвардейцев, – сказала Мистл. – К тому же сегодня Самая Долгая Ночь.

– Может быть, может быть. Букрам, оставайся здесь при своих обязанностях, а моя любовь и я пойдем дальше и выясним что сможем. Спрячьтесь здесь и не двигайтесь, кто-нибудь из нас скоро за вами вернется.

Мэйуид и Сликит осторожно двинулись дальше. В другое время их бы давно окликнули, но на этот раз они услышали кротовий голос, только приблизившись к самому центру системы.

Потом… послышался смех – о, такой веселый смех!

– Последователи Камня! – прошептал Мэйуид, осматриваясь.

Он и Сликит вышли из тени и обнаружили компанию из пяти веселящихся кротов.

– Привет, братец! – воскликнул один. – Здравствуй, сестрица! Угоститесь червячком!

– Где все? – спросила Сликит.

– У Камня, где ж еще? Готовятся к Самой Долгой Ночи.

– Пускающий слюни незнакомец, – сказал Мэйуид, – прости мне мою серость, но где гвардейцы? Где элдрен? Где?..

– Ах эти! Ушли, почти все ушли. Оставили у Камней символическую охрану, но и та сейчас присоединится к нашему веселью. Элдрен и прочие ушли несколько дней назад. Свобода! Съешь червячка и веселись!

– Куда они ушли? – допытывалась Сликит.

Веселящиеся последователи Камня посмотрели на них, словно пришельцы в самом деле были беспросветно серыми.

– Эти болваны пошли в Данктонский Лес, – сказал один. – Все – грайки, сидимы, будущий Господин Слова и кое-кто из наших, прислуга. Мы их предупреждали, что там можно подхватить хворь, но эти наивные ублюдки не послушали. Так что впервые за долгое время роллрайтские кроты могут радоваться Камням и устроить пир в честь Самой Долгой Ночи.

– Пир, – тихо повторила Сликит. – Пир?

А Мэйуид ничего не сказал, он только в недоумении уставился на веселящихся кротов. Пир – понятно, но Самая Долгая Ночь – это священная ночь, и пиры устраивают после выражения почтения, не до того. А грайки, сидимы и будущий Господин Слова – пошли в Данктон?

– Мэйуид несчастен, – сказал Мэйуид.

– Пойдем, родной, это не сулит ничего хорошего. Нужно привести остальных и решить, что делать.

– Да, да, да, да, потому что нет, нет, нет, нет, нет – Мэйуид несчастлив.

Глава двадцать пятая

Мэйуид вернулся к Бичену и остальным, когда уже смеркалось. Начиналась Самая Долгая Ночь. На высоких, заросших травой холмах вокруг Роллрайта шелестел ветер, низко над горизонтом за хилыми деревцами блестела луна.

Когда Бичен услышал, что через Роллрайт по направлению к Данктонскому Лесу прошел мощный отряд грайков, в нем произошла разительная перемена.

– Ты говоришь, с ними был будущий Господин Слова?

– Говорят, встревоженный Бичен, так говорят, – ответил Мэйуид.

Бичен словно внезапно постарел: погас свет, зажженный в нем любовью к Мистл, как будто на его плечи вдруг свалилось тяжкое бремя. Бичен казался рассерженным и грозным, и, поглядев на него, все увидели, что он также и опечален. Мистл подошла к нему.

– Мэйуид, – прошептал Бичен, – Мистл… и ты, Сликит… и Букрам. Помогите мне.

Все приблизились к нему, и, к величайшей их тревоге, он рухнул на землю и заплакал, но отказался сказать почему. Когда же они попытались его утешить, он воззвал к Камню:

– Камень, веди нас, ибо нас так мало и свет, что несем мы, так слаб против тьмы, которую несет эта ночь! Камень, помоги мне, ведь ты сотворил меня всего лишь кротом, и я слаб!

Потом он протянул лапу Мэйуиду и, устремив рыльце на юг, проговорил:

– Какая из Семи Систем лежит там?

– Данктон, – ответил Мэйуид, – а далеко за ним Аффингтон. А к юго-западу Эйвбери.

Бичен долго смотрел туда, после чего спросил, повернувшись на северо-запад:

– А там?

– Кэйр-Карадок и Шибод, где высятся священные Камни Триффана.

– Да, ах да, – сказал Крот Камня и медленно повернулся на север. – А там, Мэйуид?

– Ничего, мой храбрый Бичен, странный Крот Камня, ни одна из систем не лежит в том направлении.

– А что там? – прошептал Бичен.

– Биченхилл, Крот Камня, там расположен гордый Биченхилл.

– Биченхилл, – прошептал он, и казалось, это проговорили звезды на небе. – Каким темным кажется путь на север, каким темным!

Он снова повернулся к югу, к Данктонскому Лесу, и Мэйуид проговорил:

– Крот Камня, если грайки, и будущий Господин Слова Люцерн, и даже элдрены ушли в Данктонский Лес, значит… значит, что нам делать? Я должен сам пойти туда, потому что кроты там беззащитны и я буду нужен Триффану. Но ты…

– Неужели Баблок и тамошние кроты ничему тебя не научили, Мэйуид? – со страстью проговорил Бичен. – Сегодня Самая Долгая Ночь, самая священная из ночей. Ты не покинешь нас этой ночью, а пойдешь, как и все мы, к Роллрайтским Камням и помолишься Безмолвию, – вот что должны делать этой ночью все кроты. Только это, потому что этого достаточно.

Он посмотрел еще раз в сторону Данктона и потом, словно к нему вновь вернулась сила, сказал:

– Мистл, Сликит, Букрам, пойдемте. Мэйуид, веди нас к Роллрайтским Камням, потому что нам нужно туда. Пошли!

Переход был нелегким, так как Мэйуид решил идти по поверхности, а последняя часть пути шла в гору. Но если они хотели достойно подготовиться к предстоящему обряду, то им это не удалось. Задолго до того как добраться до Камней, они натолкнулись на последователей Камня, предающихся необузданному и непристойному разгулу, хохочущих и поющих, отпускающих шутки.

– Привет, кроты! – закричал один из них, хотя Бичен, приняв серьезный, неприступный вид, постарался пройти мимо. – О! Извините! Некоторые тут… – продолжил было крот, но замолк, когда на него сердито уставился вышедший из тени Букрам.

Еще несколько кротов веселились у Шепчущихся Горностаев, трех темных, склонившихся друг к другу камней чуть южнее собственно Роллрайтских Камней. Смех, шутки, кроты и кротихи гоняются друг за другом; похоже, какой-то важный крот, отказавшись от попыток призвать сброд к порядку, сам присоединился к распутному веселью.

– Камни не так далеко, – сказал Мэйуид, – давайте только сначала… – Он подошел к группе пирующих и спросил: – Вы не видели Хоума и Лоррен?

– Наверху, у Камней. Он, наверное, бесится от возмущения, – последовал ответ. – Только что был здесь, пытался навести порядок, коротышечка, а мы сказали, чтобы катился отсюда. Что он и сделал! Ха-ха-ха!..

Крот отвернулся, прочие наблюдавшие снова расхохотались, а Мэйуид и остальные с угрюмым видом двинулись дальше.

У самих Камней стоял такой хохот, что его слышно было издалека, и, добравшись туда, путники увидели форменное столпотворение. Несколько кротов резвились среди самих Камней, кто-то пел, кто-то хохотал, кто-то дрался.

Побледнев, Мэйуид остановился с краю и смотрел с ужасом и отвращением. То, что считалось святейшей ночью, в Роллрайте превратили в разнузданное веселье.

Кроты так погружены были в свои непотребные развлечения, что никто не заметил в тени за кругом вновь прибывших. Никто не заметил ни отрешенно смотрящего Бичена, ни потрясенной Мистл. Никто не заметил Букрама, вытянувшегося в струну позади Бичена и что-то яростно бормочущего про себя.

Это место действительно предназначено было для празднеств в особую ночь, знаменующую великую перемену в природе, когда темнота вновь уступает место свету. Однако сначала кроты, преисполнившись почтительности, должны поблагодарить Камень, помолиться, в молчании постоять у него и только потом чинно удалиться от Камня и всей общиной насладиться благодарственным пиром.

Но уж во всяком случае не так, как это происходило в Роллрайте в ту ночь, чему свидетелем стал Крот Камня и чего он никогда больше не увидит.

– Смотри! – тихо сказала Сликит Мэйуиду, указывая на шумную толчею. – О, посмотри, дорогой!

Сама же она не могла больше видеть словно лишившихся разума кротов, ища утешения у Мистл и Бичена.

Но Мэйуид смотрел и видел – и знал, что нужно делать.

Дело в том, что в самой гуще так называемых последователей Камня, у величайшего в этом огромном кругу Камня, стоял чумазый крот: маленький, шерстка вся в пыли, когти в грязи. Он устремил взор вверх, на Камень, и, наперекор происходящему вокруг, пытался произнести молитву. Это было непросто, – казалось, он не может выговорить ни слова. Ни единого. Немые слезы текли по его рыльцу. Он не находил слов для молитвы и наконец опустил рыльце, словно не смея больше смотреть на Камень.

А рядом, тщетно пытаясь утешить его, стояла кротиха, тоже небольшая, но больше своего друга. Она накрыла его лапами, словно пытаясь защитить от шума вокруг, и вертелась во все стороны, крича на веселящихся кротов, чтобы те успокоились и помолчали.

– Это Хоум, – сдавленно проговорил Мэйуид. – А рядом Лоррен.

Потом, велев остальным оставаться на месте, он двинулся в круг и медленно, но решительно стал проталкиваться сквозь толпу к своему старому другу.

Трудно сказать, когда Лоррен заметила его, но внезапно ее безнадежные крики прекратились, на ее рыльце мелькнуло удивление, потом надежда, а когда Мэйуид приблизился – невероятное облегчение.

Она обернулась к Хоуму, что-то шепнула ему, и он тоже обернулся.

Сначала маленький крот казался ошеломленным, потом его глаза наполнились радостью, затем в них отразились скорбь и стыд, и он, как безумный, затряс головой, словно говоря: «Нет, не сейчас и не так я хотел снова встретить тебя!» Но Хоум не рожден был для речей, он только тряс головой и плакал.

Когда Мэйуид приблизился и поздоровался с обоими, Хоум сделал такой беспомощный жест отчаяния, что Сликит вскрикнула и задохнулась от жалости.

Добравшись до Хоума и Лоррен, Мэйуид сказал им что-то. Потом, посреди не умолкавшего вокруг веселья, медленно повернулся к Бичену, которого так никто и не замечал.

Мэйуид еще что-то прошептал. На рыльце Хоума отразилось недоверие, он прижался к Лоррен, потом в глазах его появилось несказанное изумление. Потому что из тени, медленно и величественно, словно это пришел в движение один из Камней, вышел Бичен.

В его глазах не было доброты и нежности.

Но не было в них и укоризны; он вообще не смотрел на кротов: в полном отчаянии он устремил взор на огромный Камень, перед которым так беспомощно стояли Хоум и Лоррен.

Глаза Бичена словно ловили блеск звезд и луны, его шерстка горела страшным огнем, его когти сверкали. За ним шли Букрам, Мистл и Сликит, и с их приближением шум начал стихать. Кроты расступались перед Биченом; тех, кто не увидел его и продолжал петь, спорить или шуметь, одергивали остальные. Кроты сгрудились вокруг, чтобы лучше видеть, и с трепетом смотрели на него.

Когда Крот Камня подошел к Хоуму и Лоррен, те словно тоже озарились его светом, и на огромный Камень также упал свет.

Один из гвардейцев начал подбадривать толпу, шутя и спрашивая, что произошло, но кроты, мгновение назад неистовствовавшие в веселье, повернулись к Бичену и замолкли.

– В веселье нет стыда, – сказал Бичен, – если это не ложное веселье, призванное скрыть испуг в сердце, и если это не маска, прячущая собственную пустоту. А потому, если вы не напуганы и живете полной жизнью, – танцуйте, пойте, я присоединюсь к вам!

Он осмотрелся вокруг, поглядел на одного крота, на другого, потом протянул лапы и улыбнулся. Но улыбка его была мрачна. Никто не танцевал, никто не пел.

– Это святейшая ночь для кротовьего мира, – сказал Бичен тихо, не громче шелестевшего по гладкому Камню ветерка. – Это ночь, когда мы, последователи Камня, приносим ему благодарность за то, что имеем; ночь, когда мы молимся за тех, кто нуждается в помощи Камня в предстоящие зимние дни; ночь, когда надо преисполниться благоговения.

Кроты замерли, а один, которому не было видно происходящее, пробормотал, ничего не понимая:

– Кто это? Что он говорит?

Тогда Бичен сказал:

– Ваши собратья в Данктонском Лесу попали в тень Слова. Тьма упала на весь кротовий мир – а здесь, в Роллрайте, я не слышу этой ночью ни одной молитвы.

Бичен положил большую лапу на плечо Хоуму:

– Но разве могут кроты молиться о других, не о самих себе? Этот крот молит Камень простить его, потому что считает, что ему не удалось достойно вознести молитву. Однако ему удалось это, потому что Камень слышит молитвы тех, чей голос слаб, чей голос заглушен воплями тысяч танцующих и поющих, которым следовало бы молиться. Да, Камень хорошо слышит его молитву.

– Кто это? – снова пробормотал какой-то крот.

– О чем это он? – спросил другой.

– Я – тот, кем вы делаете меня, – вдруг выкрикнул Бичен. – Я – Крот Камня, явившийся вам. Ваша слабость – это мое бремя, ваше безверие – словно когти во мне. Тени ваши черны для меня, как тень Слова. Так не для вас ли явился я?

Страшная тишина повисла над Роллрайтскими Камнями и, казалось, распространилась на Шепчущихся Горностаев поблизости, шум веселья замолк и там: кроты спешили посмотреть, что происходит у центральных Камней.

– Хорошо, что вы молчите. В эту ночь, святейшую из ночей, я произнесу молитвы и выполню обряды нашей веры, как нас учили со времен Бэллагана. Меня научил им Триффан Данктонский, а его учили его родители и Босвелл Аффингтонский, мой отец. Сейчас мы начнем наше бдение, мы отринем суету, что царит внутри нас, и вновь обретем почтение, которое должен испытывать крот перед Камнем. А если кто-нибудь здесь не хочет молиться со мной, пусть идет с миром.

Все затихло, а какая-то пожилая кротиха, указав когтем на одного из гвардейцев, крикнула странным полуистеричным голосом:

– А что делать с ним? Он не наш, он служит Слову, Слову!

Остальные тоже закричали, указывая на других гвардейцев, которые начали испуганно озираться. Последователи Камня кричали все громче, полные злобы; некоторые глумились, а те, кто посильнее, проталкивались вперед, стараясь ударить гвардейцев.

– Ударив их, вы ударите меня! – воскликнул Бичен. – Ударив меня, вы ударите Камень.

Он когтем указал на огромный Камень, чей свет, казалось, так ярко светил на них. Потом, смягчившись, проговорил:

– Крот, который ударит Камень, похож на затравленную, объятую страхом мышь.

Сказав это, он молча подошел к гвардейцам и спросил:

– Хотите помолиться с нами?

Один из гвардейцев кивнул, слишком напуганный, чтобы говорить.

– А ты, крот, будешь молиться с нами? А ты?

Другие тоже кивнули.

Тогда Бичен улыбнулся и тихо спросил того, кто раньше кричал громче всех:

– А ты?

В тиши ночи злоба улеглась. И тогда Бичен сказал:

– Знайте же, что все мы едины в своих ожиданиях перед Камнем, а они состоят в том, чтобы разделить нашу печаль и нашу радость, избавиться от страхов и найти силы. Перед Камнем не важно, кто ты, а важно лишь, что ты искренне хочешь открыть свое сердце. И в этом тихом месте что значит слово «Слово»? И что значит слово «Камень»? Нет никаких слов, только бессловесный плач слепых кротят, охваченных сковывающим страхом перед жизнью, которая перед ними открылась.

Поэтому так же, как вы помогаете кротятам вырасти, помогите и друг другу и знайте, что, помогая другому, вы помогаете себе, и, любя другого, вы возлюбите себя, и в этом великая радость Камня. Как родитель видит своих благополучно растущих кротят, так Камень видит вас, растущих благополучно. Как родитель вздрагивает, чувствуя боль своих кротят, так Камень чувствует вашу боль, а еще больнее ему, если вы причиняете боль друг другу. Вот теперь начнем молиться, ведь нынче самая священная ночь…

Вот так говорил Бичен перед Роллрайтскими Камнями, и кроты, слышавшие его, узнали в нем явившегося им Крота Камня и возрадовались.

❦

Еще за несколько дней до Самой Долгой Ночи Скинт и Смитхиллз предупреждали Триффана, что с таким страхом ожидаемое наступление грайков на Данктонский Лес скоро состоится.

Дозорные, которых Скинт еще летом посылал на разведку к подземному переходу, состарились, а некоторые из них умерли в холодные дни к концу ноября. Тем не менее, как ни жалки были дозоры Скинта, данктонцы заметили, что с началом декабря патрулирование подземного перехода усилилось.

Теперь гвардейцы осмелели, они то и дело проникали в саму систему, и подсматривающие за ними дозорные удивлялись, что молодых и сильных кротов послали стеречь больных и убогих стариков.

Гвардейцы между тем становились не только назойливее, но и наглее. Раньше они дразнили и преследовали старых кротов в лесу, а теперь стали при возможности бить их, как избили в свое время Соррела. В декабре избиения привели к еще одной смерти, и Триффан посоветовал снять дозоры…

Но Скинт и Смитхиллз получили слишком хорошую боевую подготовку, чтобы совсем ничего не предпринимать.

– Системам нужны дозорные, как кротам глаза, – говорили они. И, не желая обременять остальных несением дежурств, сами переселились на Луга и по очереди наблюдали за подземным переходом. Изредка компанию им составлял Маррам.

Скинт в эти дни мало разговаривал, Смитхиллз становился все медлительнее, но наблюдать – это было их дело, хотя оба уже и не знали, что же предпринять, если увидят какую-либо опасность.

Сказать по правде, оба надеялись, особенно Скинт, до конца своих дней увидеть невероятное: как отряд грайков пройдет через подземный переход и поднимется по склону сказать, что противостояние закончено, что никто не победил и никто не проиграл, что есть Слово и есть Камень, а потому – да будет мир!

Это была мечта двух старых кротов, столь же единодушная, как воспоминания обоих о Грассингтоне и реке Уорф, где оба провели детство, и для обоих Слово и Камень значили тогда одно и то же, а именно ничего. И они были счастливы.

Но действительность не имеет ничего общего с мечтами, и оба знали это. Грайки сосредоточивали силы, патрулирование проводилось все жестче. Близилась беда.

Но как бы Скинт и Смитхиллз ни беспокоились о судьбе системы – об угрозе для самих себя они не думали. Они уже начали уставать от жизни и забывать чувство страха, и теперь их больше тревожило предчувствие, а не сами грядущие беды.

Один другому даже сказал как-то:

– А что, старина, если они придут, сразимся с ними. Заберем с собой нескольких ублюдков!

На что другой ответил:

– Я тоже так думаю, но смотри, как бы твои слова не дошли до Триффана!

Их предупреждения, однако, не нарушали все возрастающего благодушия, которое воцарилось в Данктоне после ухода Бичена. Кроты беседовали между собой, вера в Камень возрастала, все были в полном умиротворении – насколько это могут позволить ноябрьские холода. Община, говорил Триффан, заботится о своей смерти так же, как и о жизни.

Итак, в системе царило благодушие; поговаривали, что лучшее тому подтверждение – вид ворчуна Доддера, бывшего яростного сторонника Слова, который время от времени приходил с Мэддером и Флинтом к Камню и прохлаждался на поляне, пока его друзья возносили молитвы. Потом, очень медленно, помогая друг Другу, они прокладывали путь через лес обратно к Ист-сайду, и там возобновлялось шумное, но дружелюбное ворчание.

После объявления Закона Триффан не вернулся в Болотный Край, а остался с Фиверфью в южных норах, где они вырастили Бичена.

Так спокойно было в системе, так стары оставшиеся в ней кроты, многие из которых отсчитывали дни до Самой Долгой Ночи, с трогательной надеждой говоря, что, если Камень позволит им дожить, они увидят встречу весны с зимой. Однако старость одолевала их; молодой крот Бичен, их гордость и радость, ушел и был в безопасности, и теперь слабеющие, запавшие глаза могли лишь всматриваться в декабрьское небо и гадать, где он и как, да молить Камень дать ему силы.

Декабрь тянулся медленно, до Самой Долгой Ночи оставалась целая жизнь. Некоторые и вправду умерли, не дождавшись ее, с удивлением на сморщенных рыльцах. Совершенно неожиданно умер Боридж, а Хизер, страшно исхудавшая, баюкала его и разговаривала с ним до самого конца, как с кротенком, которых у нее так никогда и не было.

Ослабла Тизл, Фиверфью поспешила к ней. И старая добрая кротиха стала поправляться, говоря, что дождется Самой Долгой Ночи, пусть даже это будет последним, что она увидит в жизни.

Дождь, мгла, холод, ясные дни, голые деревья… Сам лес, казалось, постарел.

Во второй трети декабря, когда Самая Долгая Ночь наконец приблизилась, Скинт своей неуверенной походкой пришел с юго-восточных склонов предупредить Триффана, что грайки сосредоточивают все большие силы и, похоже, что-то замышляют, и Триффан опять пошел к Камню и устроил там бдение.

Пришедшие туда слышали его слова, что, если кроты Слова придут в Данктон, их нужно встретить со всей любезностью, «даже в смерти». Так он говорил, и те, кто еще не совсем состарился, шептались, что возраст наконец сказался и на нем. Но никто не смел сказать ему это прямо или взглянуть в его несчастные глаза и высказать истинные чувства. Даже теперь он держался властно, и, хотя голова его тряслась и порой Фиверфью приходилось класть на его лапы свою, чтобы остановить их непроизвольную дрожь, облик его сохранял величие. И в присутствии Триффана каждый чувствовал, что способен на многое.

Когда наконец настал день перед Самой Долгой Ночью, в Данктоне не было ни одного крота, кто, проснувшись, не обрадовался бы, что дожил. Такой день, каким бы тусклым он ни был, нужно прожить с удовольствием, ведь после него наступит святейшая ночь, и крот сможет вознести благодарность за прошлое и грядущее, как и за то, что вообще способен еще произнести молитву.

Дожившие с того кажущегося теперь далеким дня, когда они прощались с Биченом, по-прежнему помогая друг другу, еле передвигая лапы, старые, больные, ослепшие кроты один за другим отправились к Камню.

Большинство были последователями Камня, но даже из кротов Слова, таких как Додцер, лишь немногие не пришли. Считанных кротов можно было назвать нестарыми. Хей, например, да и Фиверфью были моложе многих, моложе всех был Бэйли, – и они старательно помогали остальным. До сумерек все, кроме Скинта и Смитхиллза, собрались на поляне и молчали, радуясь, что они вместе.