Текст книги ""Фантастика 2025-122". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: Татьяна Зубачева

Андрей улыбнулся, захлопнул книгу и встал. Время, конечно, не детское, а, скажем… гулевое, но раз не читается, то спится всегда. А завтра… ну, бог даёт день, даёт и на день. Или это про детей говорится? Да, бог даёт детей, даёт и на детей. И так, и так слышал. Ну, так и не будем трепыхаться попусту.

Под эти мысли он быстро постелил себе, сходил в ванную. В квартире было тихо и темно. Возвращаясь к себе, Андрей проверил замки на входной двери. И спать он лёг, совсем успокоившись.

Царьград

Бурлаков понимал, что надо бы позвонить Синичке и успокоить, но телефон в кабинете, а он как-то закрутился и вспомнил об этом, когда Эркин уже лёг. Ну, и ладно, пусть спит спокойно, а с Синичкой уладим, она – умница, всё поймёт. И надо, конечно, поставить в спальню спарку, но это когда с деньгами полегче станет. Свадьба, конечно, все его сусеки подмела, но зато отношения наладились.

Как и тогда, с Серёжей, он лежал в постели без сна и, казалось, слышал ровное дыхание за стеной. И снова блаженная пустота. Сын, да, там спит его сын. И говоря с ним, он ни в чём, ни в слове, ни в мысли не покривил душой. И не всё ли равно, что и как было когда-то, не та мать, что родила… а если так, что и не родил, и не воспитал, а… принял, да, так. И, конечно, будет разное и всякое, и характер у Эркина не самый лёгкий, но поладить с ним можно. Так что, чудо продолжается?

Мысли ровно цеплялись друг за друга, не изнуряя, а даже помогая отдыху. Он сам потом не мог толком понять, спал или нет, но вдруг увидел просвечивающую штору на окне и ощутил себя свежим и полным сил.

Бурлаков откинул одеяло и встал. Прислушался. В квартире предутренняя тёплая тишина. Эркин спит. Ну и пусть спит. День у парня был вчера нелёгким. Смотри-ка, прямо стихами заговорил на старости лет. Стараясь не шуметь, он привёл спальню и себя в порядок, поставил на огонь чайник и занялся ревизией холодильника, пытаясь придумать на завтрак что-нибудь, кроме яичницы.

Эркин разбудил не так шум в квартире, как чувство времени. Утро, но ещё можно полежать. Ночью что-то снилось, но снов он не помнил. А вчера… вчера всё закончилось хорошо. Он даже не ждал, что так обойдётся. И что, у него теперь есть отец? Получается, что так. Вот уж чего не ждал. Ну, раз так, то, значит, так. Дома надо будет с Женей поговорить, о её отце. Она говорила тогда, что его убили. И значит, то, что он признал своим отцом Бурлакова, а не её отца, Женю не обидит. Значит, так тому и быть. А Зибо… Зибо мёртв и не в обиде на него. Обиделся бы, так уж пришёл. Эркин прислушался и потянулся, выгнувшись на арку, так что одеяло само свалилось с него.

Возясь на кухне, Бурлаков слышал, как открывались и закрывались двери кабинета, уборной, ванной. И на кухню Эркин пришёл уже одетый в джинсы и такую же рубашку, только в шлёпанцах.

– Доброе утро, – улыбнулся он с порога.

– Доброе утро, – ответно улыбнулся Бурлаков. – Садись, завтракать будем.

– Да, спасибо.

Эркин сел на вчерашнее место, огляделся с живым интересом. Вчера он был слишком занят разговором, чтобы глазеть по сторонам. Вот этот белый шкаф… Андрей говорил ему… а называется он…

– Это… холодильник? – спросил он Бурлакова.

– Да, – кивнул тот.

– Я… посмотрю. Можно?

– Конечно, – даже удивился вопросу Бурлаков. – А что, не сталкивался раньше?

– Нет, – мотнул головой Эркин. – Читал только. В газете у нас писали, а в продаже не видел, ни в одном магазине.

Он встал из-за стола, подошёл к холодильнику, оглядел его со всех сторон, осторожно взялся за ручку. Бурлаков с улыбкой наблюдал за ним.

Закончив осмотр, Эркин обернулся к Бурлакову.

– Спасибо. А… они продаются?

– Конечно.

Эркин кивнул и сел к столу.

– Удобная штука.

Бурлаков разложил по тарелкам яичницу, налил чаю. Принялись за еду, и опять он невольно залюбовался ловкими красивыми движениями сына.

Эркин совсем успокоился, вчерашние страхи ушли, не исчезли, правда, но он уже о них не думал и не вспоминал, расспрашивая Бурлакова о магазинах. Надо же домой гостинцев столичных привезти. И подарков.

– А на шауни книги где-нибудь есть? А то ни в Загорье, ни в Сосняках нет, – Эркин смущённо улыбнулся. – Кроме букваря, и читать нечего.

– Понятно, – кивнул Бурлаков. – Это надо в «Дом Книги» или в магазин при постпредстве.

– А это что? – сразу спросил Эркин и пояснил: – Меня и в Комитете вчера туда послали.

– Постпредство – это постоянное представительство Союза Племён, – ответил Бурлаков.

Он ожидал новых вопросов, но Эркин только кивнул. Про Союз Племён он слышал от кутойса и достаточно ясно представлял, о чём речь.

– Сейчас я в «Дом Книги» позвоню, узнаю, – встал из-за стола Бурлаков.

– А я посуду помою, – сразу решил Эркин.

В центральном и главном магазине книг на шауни не оказалось, там даже удивились вопросу, но сказали, что книги об индейцах есть на русском.

– А он далеко? – сразу спросил Эркин. – Успеем до поезда?

– Конечно, – бодро ответил Бурлаков. – Заодно и по центру походим.

– А в… постпредство, – с небольшой натугой выговорил Эркин, – в другой раз.

– Хорошо, – согласился Бурлаков.

Эркин оглядел убранную кухню, вытер руки кухонным полотенцем и повесил его, аккуратно расправив. Ну вот, всё в порядке и всё отлично. Он вышел из кухни и отправился собираться. Потому что сюда уже не вернётся: незачем, да и времени не так уж много и осталось.

День походил на вчерашний: сухой, холодный, но пасмурный. Они шли рядом, и Бурлаков, искоса поглядывая на Эркина, замечал, к своему удивлению, что они – Эркин и Серёжа – и впрямь похожи. Такой же жадный и в то же время доброжелательный интерес к окружающему. Эркин, правда, несколько сдержаннее, но это, видно, в силу возраста.

Эркина так же поразило многолюдье Царьграда. Андрей рассказывал ему, конечно, но одно дело услышать, а другое – увидеть самому, телом ощутить эту толкотню и удивиться, как с привычной ловкостью лавирует в этой толчее Бурлаков.

Магазины, трактир, где они пообедали, улицы, торговые ряды… Серьёзное и, можно сказать, вдумчивое отношение Эркина к покупкам даже умилило Бурлакова. Никакой бесшабашности, да, копейку поставить ребром может, но сделает это тогда и так, когда и как посчитает наилучшим вариантом. Интересно, это национальная или индивидуальная черта? Приедет Миклуха, надо будет поговорить с ним, тот как раз сейчас индейцами всерьёз занялся, вылезает с Равнины только на ежегодную конференцию, когда она там в секторе этнографии и этнологии, надо будет уточнить, ну, и самому, конечно, почитать, порыться в библиотеке.

Эркин всё время чувствовал на себе внимательный взгляд Бурлакова, но он почему-то не беспокоил и не обижал. Будто… будто и впрямь они свои: он Бурлакову и Бурлаков ему. И на вокзал он пришёл не только успокоившись, но и убедившись в правильности своего поступка.

Как и рассказывал ему Андрей, он купил в кассе билет до Ижорска, взяв боковое нижнее место.

Зашли в вагон. Эркин деловито разложил вещи, повесил полушубок и ушанку. И снова Бурлакова поразила красота его движений. Не вымученная, не напоказ, а естественная, чувствовалось, что Эркин не думает об этом, тем более не старается произвести впечатление.

– Я приеду на Рождество, – сказал Бурлаков, когда они сели за маленький вагонный столик.

– Да, – кивнул Эркин и вдруг спросил: – С ней?

Бурлаков даже не сразу понял о ком, а поняв, невольно вздохнул. Если бы Серёжа относился к этому так же, с такой же естественной простотой, но… но Серёжа помнит мать, для него Римма жива.

– Нет, – ответил Бурлаков и, видя внимательные, ждущие объяснений глаза Эркина, добавил: – Сер… Андрею будет тяжело, он… он помнит… маму.

Эркин задумчиво кивнул и неожиданно предложил:

– Поговорить с ним? Ну, чтоб он не обижался.

– Нет, – сразу решил Бурлаков. – Здесь должно время пройти. Понимаешь, раз он недавно всё вспомнил, то это всё для него живо. Вот ты… – он не договорил, испугавшись, что обидел Эркина намёком на то, что тот забыл свою мать.

– Мне нечего помнить, – ответил Эркин по-английски. – Я питомничный, нас сразу после рождения забирают. Ни мы их, ни они нас не видели. А выкармливают совсем другие, до года, а потом забирают и тоже… Я себя таким маленьким совсем не помню.

Он говорил об этом очень просто и спокойно, не жалуясь и не негодуя, а объясняя незнающему. И то, что Бурлаков ничего не знает о питомниках, не обижало Эркина. Откуда тому знать, если даже там, в Алабаме, кто в питомниках не работал, тот ни хрена о них не знал. Того же Фредди взять, к примеру.

– Отправление через три минуты. Провожающие, выйдите на перрон, – крикнул из тамбура проводник.

Бурлаков и Эркин одновременно встали и пошли к выходу. В тамбуре и на перроне перед вагоном толпились и что-то кричали люди, разделённые фигурой проводника. Эркин и Бурлакова сразу оттеснили друг от друга, и им пришлось не так перекрикиваться, как… просто помахать друг другу, потому что поезд дрогнул и медленно тронулся. Пройдя несколько шагов вровень, Бурлаков отстал.

Эркин, уже не видя его и подражая увиденному у других, помахал рукой, на всякий случай ещё раз и вернулся в вагон.

Ну вот, что хотел, то и сделал. Съездил, поговорил, как это, да, правильно, объяснился. Что ж, раз профессору не обидно, что сын – грузчик, индеец, раб, был спальником, и раз это сохраняет ему Андрея братом, то, опять же как говорят, за ради бога. Ему и не к такому приходилось приспосабливаться. И ничего сверхсложного, и особого от него не требуется. Просто… жить, как все, как само собой получается. А теперь… теперь до Ижорска, а там на такси или автобусе домой. Нет, как же всё-таки здорово, что у него есть дом, и он едет домой… к родным. Жена, дочь, брат, а ездил в Царьград к отцу. Эркин с новым, неиспытанным ещё удовольствием проговаривал про себя эти слова. Он как-то заново ощутил их, хотя знал уже давно и считал, что привык называть Женю женой, Алису дочкой, а Андрея братом. А теперь ещё и отец… новое слово, но он привыкнет.

Верхним соседом оказался молодой, но с сильной проседью мужчина в военной форме без погон и со споротыми петлицами и нашивками. Молча, не глядя на Эркина, опустил свою полку, забросил туда потёртый чемодан, армейскую куртку и ушёл.

Есть Эркин не хотел, пить тем более. Он сидел и смотрел в окно, спокойно отдыхая от пережитого за эти сутки, а, чтобы не выделяться, сходил к проводнику за чаем. Всё хорошо, всё спокойно, всё правильно.

Прямо с вокзала, как и в прошлый раз, Бурлаков поехал к Синичке. Но если тогда, проводив Серёжу, он просил ни о чём его не расспрашивать, боясь спугнуть неожиданное чудо, то сейчас его настолько переполняла радость, что неудержимо хотелось рассказать, поделиться радостью. Потому что Эркин, что-то решив, уже решений не меняет. Есть в нём, чувствуется такая основательность, внутренняя сила, не только физическая, разумеется. Как же повезло Серёже встретиться и побрататься именно с таким парнем.

У Синички сидела Львёнок, и они встретили Бурлакова как когда-то: радостно, но не расспрашивая ни о чём. Но он понимал, что рассказать придётся. Ну, Синичка знает, а Львёнок…

– Тебе привет.

– Спасибо, – улыбнулась Марья Петровна. – Бери печенье.

– Всё удачно? – улыбнулась и Валерия Леонтьевна.

– Да, понимаешь, Львёнок, – Бурлаков отхлебнул чаю, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. – Так сложилось, но… но Эркин мой сын.

Он ждал чего угодно, но не того, что Львёнок останется спокойной. По крайней мере, внешне. Она спокойно ждала дальнейших объяснений, и это спокойствие означало уверенность, что объяснения последуют. Но она и раньше была такой: пока что-то неясно, ничего не предпринимать, действовать только наверняка, просчитав все варианты, а это возможно только при максимально полной информации.

– Понимаешь, Львёнок, я думал, что все мои погибли. И по документам так выходило. А оказалось… Серёжа, мой сын, выжил.

– Как те двое? – повела головой, указывая куда-то за стену, Валерия Леонтьевна.

– Почти, – кивнул Бурлаков. – Только к нашим тогда не попал, выживал в заваруху, – последнее слово он произнёс по-английски, и обе женщины понимающе кивнули. – А там… очаговая амнезия, и всё сопутствующее. Ну и… повстречался с Эркином, тот был рабом и тоже… выживал. Они побратались.

Валерия Леонтьевна улыбалась, а в глазах у неё стояли слёзы.

– Как я узнавал и как искал, история долгая, местами грустная и сейчас уже совсем не важная, как-нибудь потом расскажу. А результат… Теперь у меня два сына. А ещё невестка и внучка. Женя и Алечка.

– Я показала фотографии, – сказала Мария Петровна. – И зачем приезжал Эркин?

– Поговорить, – Бурлаков одновременно и вздохнул, и улыбнулся. – Выяснить отношения.

Мария Петровна облегчённо улыбнулась.

– Я уж испугалась, что… случилось. То самое.

– Нет, там, – Бурлаков неопределённо повёл головой, – всё в порядке.

– Там, это в Загорье, – невинно уточнила Валерия Львовна. – На Цветочной улице, дом тридцать один, квартира семьдесят семь, – и рассмеялась над изумлённо-возмущённой физиономией Бурлакова. – Спокойно, Крот, он сам назвал мне адрес и пригласил в гости. И меня, и Гулю.

– Только её там не хватает! – возмущённо фыркнул Бурлаков. – И небось, уже всех обзвонили, всем и всё растрепали…

– Что ты сквалыга и эгоист, все и так знают, – спокойно перебила его Валерия Леонтьевна. – Такой праздник зажилить… это надо уметь.

– Ну, так он у нас весь такой, необыкновенный, – вступила Мария Петровна. – И скрытный. Роется там себе тихонько под землёй, исторические ходы прокладывает.

– От вас скроешься, как же, – хмыкнул Бурлаков и стал серьёзным. – Нет, девчата, не хочу я звона. Сам ещё полностью не осознал причин, а… не хочу.

Валерия Леонтьевна задумчиво кивнула.

– Кажется, я понимаю. Не хочешь возбуждать зависть, раз, и…

– И необоснованные надежды, два, – подхватила Мария Петровна. – Так, Гаря?

– Да, – кивнул Бурлаков. – Это вы, девочки отлично сформулировали, спасибо. И навели на главное. И денежный вопрос, три.

Женщины переглянулись, и он продолжил.

– Как семья члена Комитета они теряют право на ссуду. Вспомните, сами же за это голосовали, что работа в Комитете никаких, – он голосом выделили это слово, – преимуществ и привилегий не даёт. Нас причислили к воевавшим, фронтовикам, мы получили свои официальные «дембельские», по медпоказаниям, кому положено, пенсии по инвалидности, и всё, дальше работаем и зарабатываем сами. Кто где может. Работа в Комитете общественная. А ссуды только для репатриантов.

– Но… – в один голос начали обе.

– Да, прецедентов не было, – перебил их Бурлаков, – и я не хочу быть первым. Они все Морозы, а я Бурлаков. Ума и гордости не лезть и не просить чего-то сверх уже полученного там вполне хватит. Так что, вы уже знаете, вам можно, а больше никому и незачем.

– А Змей? – спросила Мария Петровна.

– Это моя проблема, – спокойно и твёрдо ответил Бурлаков. – Сам и решу. Всё, девочки, спасибо за наводку, что бы я без вас делал, – и резко меняя интонацию и тему: – Львёнок, а Гуля где? Гуляет?

– Как же! – фыркнула Валерия Леонтьевна. – Втюрилась по уши, сидит теперь над природоведением и мечтает о красавце-индейце, – и сама мечтательно вздохнула. – Но красив он у тебя… обалденно.

– Тоже втюрилась, – констатировала Мария Петровна. И вздохнула.

И они втроём долго взахлёб хохотали.

Ижорский Пояс

Загорье

Дорога до Загорья потом вспоминалась Эркину смутно. Нет, он всё видел, слышал, сознавал, делал всё, как положено, но всё равно это было вне его, помимо него. А главным было никогда не испытанное им ранее спокойствие, сознание правоты и правильности сделанного. И… и чего-то ещё, пока непонятного, но тоже хорошего.

В Ижорске, в отличие от Андрея, он, никуда не заходя, сразу пошёл к автобусам. Если повезёт, то будет дома засветло. И нужный автобус сразу нашёлся, свой, загорский, и даже шофёр знакомый.

Эркин занял удобное место, пристроил заметно отяжелевший и раздувшийся от цареградских покупок портфель и стал ждать, пока наберётся достаточно пассажиров: не повезут же его одного, как лендлорда или фон-барона. Интересно, а кто это такой – «фон-барон», и он выше или ниже лендлорда? Чёрт, ведь мог у профессора спросить, да забыл. Так и поважнее проблемы были. Но теперь-то… теперь-то всё хорошо. И будет у него – Эркин улыбнулся – настоящая семья, как в книжках пишут и в кино показывают. Правда, там почему-то всегда есть мать, а нет отца, а у него наоборот. Но это не страшно, совсем не страшно. Жена, дочь, брат, отец… а Андрей женится, его жена ему невестка, вроде так, а он ей? Деверь или шурин? Ладно, это он дома посмотрит. А будут у Андрея дети, так он им – дядя, а они ему – племянники и племянницы. Большая семья, целый род. Он не один, и Алиса… она тоже никогда уже не будет одна. Кутойс им рассказывал, что такое род, и что когда индейцы бежали из Империи на Равнину, то зачастую от всего племени оставалось двое-трое, а то и один, и с этого одного начинался новый род. И имя родоначальника становилось именем рода. А Полина Степановна говорила, что «хоть горшком назови, только в печку не ставь», это когда зашла речь об именах, откуда они взялись и что значат, так что и имя – не главное. Захочет Андрей имя переменить, стать снова Сергеем Бурлаковым, так и пускай, всё равно Андрей – его брат, с любым именем. А сам он ничего менять не будет, останется Морозом. Эркин Фёдорович Мороз.

Мысли были спокойными, уверенными и неспешными. Автобус тем временем заполнился, и теперь за окном плыли белые поля и заснеженные деревья. Белёсым, как будто и его присыпало снегом, было и небо. «А насколько лучше алабамской слякоти!» – весело подумал Эркин. Нет, как здорово, что они уехали именно сюда, что вообще уехали из Алабамы, из Империи, будь она трижды и четырежды проклята. Говорят, правда, что теперь это Федерация, а не один хрен?! Люди-то те же, и нелюди тоже. Фредди обмолвился тогда, что «ты совсем русским стал». И остальные ему это говорили. Ну, так и пусть. Да, он – индеец, был им всегда, и будет. А теперь он и говорит на шауни, и пишет, а профессор обещал поискать книг и прислать, будет что почитать, и ему с Андреем, и Алисе, а «Сказки Равнины» на русском он уже купил, дорогущая книга, но толстая, с картинками, а… а можно будет и попытаться обратный перевод сделать, как им Джинни на английском задаёт, кутойс не откажется помочь. Нет, всё так, он не отказывается, но его Родина теперь здесь. И родные у него все русские, жена, брат… отец. Да, а Алиса? Русская или раз она его дочь, то индианка? Интересно. Надо будет подумать.

– Загорье, – бросил через плечо шофёр.

Эркин очнулся и встал, подхватив свой портфель.

– Тебе на «Корабль»? – спросил шофёр, когда он подошёл к кабине.

Эркин кивнул, счастливо улыбаясь. Он – дома!

Зубачева Татьяна Николаевна
Эпилог

Что было потом?

Потом была жизнь. Такая, какой она обычно и бывает у всех. Тягучая, медлительная, со стремительно уносящимися в прошлое событиями. Год за годом, пять, десять, двадцать, тридцать лет спустя... Вроде всё по-прежнему и как же всё изменилось.

Где-то в немыслимой дали, на вершине "высокой политики" велись осторожные, полные недомолвок и намёков беседы и делались демонстративно откровенные до цинизма заявления, подписывались официальные договоры и оформлялись тайные соглашения, неустанно работали спецслужбы, интриговали, побеждали сиюминутно, проваливаясь в дальней перспективе. А миллионы людей работали, рожали и растили детей, строили планы, ссорились и мирились, веря и не веря газетным статьям и выступлениям политиков.

* * *

123 год. Лето. Американская Федерация.  Атланта. Особняк Говардов

Июль в Атланте – не самый приятный сезон. Жара, пыль и прочие удовольствия. Да ещё в полдень. Недаром вентиляторы и новомодные кондиционеры – самый ходовой товар. Но вот и нужный дом. К делу.

Мейсон Стюарт поставил свой портфель на тротуар, носовым платком вытер вспотевшее лицо – костюм-тройка тоже не самый лучший вариант, но профессия обязывает – и одёрнул пиджак. Нажал кнопку звонка. Величественный облик двери так подавлял, что он с трудом удержался от желания снять шляпу. Зашипел невидимый динамик, и хриплый, неприятно лязгающий голос рявкнул:

– Кто?

– Мейсон Стюарт, адвокат.

– Входите.

Тяжёлая резная дверь нехотя поддалась нажиму, впустив Мейсона в тёмный холл. Плотные шторы поверх решетчатых ставен делали сумрак ощутимо плотным.

– Идите на свет, – снова рявкнул динамик.

Только тогда Мейсон увидел узкую полоску света из-под двери в дальнем углу. Пустота холла спасла его от падений и ушибов.

Снова тяжёлая туго открывающаяся дверь. После холла кабинет показался ослепительно светлым. Из-за просторного письменного стола навстречу ему встал высокий худой старик.

– Спенсер Рей Говард, – представился он. – Рад вас видеть.

Его голос, мягкий и низкий, с приятной модуляцией совершенно не походил на голос в динамике.

На маленьком столике в углу всё для беседы. Кресло приятно скрипнуло, когда Мейсон опустился в его глубины. Виски отличной марки, удобно покоящиеся в руке стаканы...

– Можно подумать, что ничего не изменилось, – невольно вздохнул Мейсон.

– Если бы... – ответно вздохнул старик.

Выдержав приличную паузу, Мейсон решил перейти к делу.

– Итак, сэр, ваша проблема...

– Да, конечно, – поза хозяина оставалась небрежной, но Мейсон почувствовал его мгновенную собранность и насторожился.

– Моя проблема в моём сыне. Младшем. Он у меня последний и, – хозяин снова вздохнул, старея на глазах, – и теперь единственный.

Мейсон сочувственно склонил голову, быстро вспоминая всё известное ему о старике и его "младшеньком". Как всегда, перед визитом он навёл справки, хотя Говарды достаточно, мягко говоря, известная фамилия.

– Сейчас он... в заключении. Обвинение стандартное. Не думаю, что это серьезно, но даже несколько лет тюрьмы ни мне, ни ему не нужны.

"Стандартное обвинение" – это "разжигание расовой вражды". По этой статье власти могут осудить всё население бывшей Империи, невзирая на расу. Так что важна не статья, а добавочные пункты, нюансы. А они у "младшенького" весьма и весьма... неблагоприятные.

Вслух Мейсон спросил:

– Какие дополнительные пункты?

Из-под тяжело обвисавших старческих век мгновенно блеснул и спрятался острый взгляд. Старик одобрил и принял игру.

– Всех не запомнишь, – отмахнулся старик. – Проблема не в этом.

Всё-таки вступление длинновато. И умолчаний много. Мейсон выжидал. Спешить нельзя. Спешка уменьшает гонорар.

– У моего сына в молодости была связь. Тогда всё удалось решить благополучно. Но... сейчас возникли некоторые соображения.

– Она пыталась вас шантажировать?

– Тогда мы это предотвратили. А сейчас... я буду говорить откровенно. Она русская. Белая. Там есть ребенок. Я думаю, это можно использовать.

Мейсон невольно и искренне восхитился оригинальностью решения. Да, единственный кормилец малолетнего ребенка – это для суда может значить много. Не оправдание, но смягчение. И в зависимости от состава присяжных... весьма. Но вслух он сказал.

– Да, вы правы, сэр, это может быть достаточно перспективно. Но я был нужен вам, разумеется, не для консультации.

– Да, вы правы. Я прошу вас найти её и в перспективе вступить в переговоры. А сейчас мне нужна информация. О ней и о ребенке.

– Чтобы найти человека, я должен о нём знать, и как можно больше.

– Я понимаю. Вы получите всю возможную информацию. Затраты... любые. В разумных пределах.

Скупость Говардов и их умение обещать и не давать давно стали фольклором, и совсем недавно за анекдот об Императоре можно было схлопотать крупный штраф, а за анекдот о Говардах – столь же крупный тюремный срок, что делало анекдоты особенно злыми. Разумеется, Мейсон это знал, и на слова о "любых затратах" отреагировал вежливой улыбкой. Тут не только не возместят расходы, но и могут стребовать плату за... за возможность услужить такому... а кстати, сейчас-то уж совсем не такому. Так что есть шанс остаться живым и при своих.

Договорившись о времени передачи исходной информации и о сроках и форме отчётов, собеседники расстались, в общем довольные друг другом. Дьявол, как и бог – в деталях, а пока только общая договорённость и принципиальное согласие на сотрудничество. Для начала – достаточно.

Оказавшись на улице и удалившись от особняка на квартал, Мейсон позволил себе перевести дыхание и ухмыльнуться. Да-а, умеет старик без единого грубого или резкого слова навести страх на собеседника. Чувствуется... опыт. И – Мейсон снова усмехнулся – семейные традиции. Да, страшноватая была семейка. Он о ней кое-что ещё от деда слышал, а потом и читал, и... ну, у адвоката всегда есть источники информации помимо печатных.

...

Почти полтора месяца разъездов, разговоров, запросов, справок, расходных чеков... И вот готово. Аккуратная стопка бумаг и итоговый документ. Дело закончено? Начать дело всегда легче, чем закончить. Вернее, отчитаться клиенту о результате. Особенно, если результата не то, что нет, а он – не тот, чего ожидал клиент. Мейсон и сам был недоволен результатом.

Исходных данных: имя, фамилия, год рождения, год окончания колледжа – ему хватило, чтобы по сохранившимся обрывкам архивов проследить путь Джен Малик, русской, условно белой, и её дочери Элис, незаконнорожденной, недоказанной белой, до Джексонвилла, захолустья из захолустий, оказавшимся в Хэллоуинскую резню одним из, если не крупнейшим очагом... Этот нюанс уточнять не будем: и незачем, и чревато, и все материалы о резне всё равно у русских. А вот там... нет, след не оборвался, а упёрся в наглухо закрытые ворота с вывеской на русском языке.

Он узнал место работы Джен Малик. Но эта контора оказалась штабом самообороны и после Хэллоуинской резни перестала существовать. Как и вторая совсем непонятная организация, бесследно исчезнувшая тогда же. Ну не совсем бесследно, но след уходил опять же в русскую комендатуру, куда Мейсону совсем не хотелось соваться. Нет, сам он перед русскими чист, но лучше не рисковать. Сослуживцев мисс Джен Малик найти не удалось.

Он нашёл её адрес. И даже сумел поговорить с соседками. Да, была такая. С девочкой. Девочка – недоказанная, но хорошо воспитанная. Жила скромно, мужчин не водила. Но не бедствовала. Даже держала наёмного работника. Красавца-индейца.

Обычная женская, даже бабья болтовня.

Но потом – до чего же ловко, даже профессионально было проделано – его завели в один из домишек для уже более детального разговора. Старая Дама, а именно так она представилась, исключив неуместные вопросы о своих имени, фамилии и прочих идентификационных сведениях, настоящая леди, со следами былой красоты, хорошего образования и аристократических манер. Разговор сразу вышел на иной уровень. Он даже не сразу заметил, а понял ещё позже – на вечернем анализе под запись, что его повели и взяли у него гораздо больше информации, чем дали. Хотя дали... вполне достаточно, чтобы уяснить: на этом городишке его поиск закончился. Потому что Джен Малик с дочерью сразу после резни, когда ещё дымились пожарища, не высохли лужи крови, а русские целенаправленно вылавливали уцелевших бойцов самообороны, уехали на русском военном грузовике. Не арестованными, нет-нет.

– Я думаю, – Старая Дама улыбнулась ласково и несколько покровительственно, – она уехала на родину, в Россию. Попробуйте обратиться, – выразительная пауза, – в их комитет по репатриации. Я не знаю, как он называется, но вы, – новая улыбка, – несомненно найдёте.

Ну да, как же, как же. Наслышаны. Лично не контактировал, но от коллег слышал, что при отсутствии достоверных документов о родстве – глухо. Но если через криминальную полицию, опять же при наличии документально подтверждённых улик и прочего, то шансы есть. А в его случае... ни того, ни другого. Но попробовать надо обязательно. И желательно получить официальный документ для предъявления нанимателю...

И вот он. Стандартный бланк, стандартный отпечатанный на машинке текст с вписанными от руки именем и фамилией разыскиваемого. Jen Malik (Eugenia Demetrius Malikov) – он на всякий случай указал оба варианта, и тот, под которым она училась в школе, а затем в колледже, и первичный, выписанный ещё при регистрации населения тогда на только-только занятой Русской территории – в списках репатриантов не значится. Конечно, если она полностью сменила имя, то её найдут только, если захотят. А ему нечем "заинтересовать" русскую администрацию. Им Старый Говард не указ, и даже не величина. А в этот пресловутый "Комитет Защиты бывших узников и жертв Империи" тем более соваться не стоит. Не подходит скромная канцелярская крыска под статус жертвы, ей никто не мешал жить, работать и растить дочь. А вот после информации о том, кто и зачем её ищет, связав её с Хэмфри Говардом, приговорённым и так далее... да, это может повлечь ряд неприятностей для женщины и девочки уже на той стороне. Это не то родство, которым можно хвастаться у русских. И ещё одно обстоятельство. Тихий намёк, но серьёзное предупреждение, что дальнейшие и – самое главное – результативные поиски нежелательны. У очень... серьёзных людей свои отношения с Говардами и просят посторонних в эти отношения не вмешиваться. Просят вежливо, но убедительно.

Так что он отдаст собранные справки, положит сверху этот издевательски вежливый ответ и... будем надеяться, что выйдет из особняка Говардов живым.

124 год Американская Федерация Алабама Графство Олби Округ Краунвилль"Лесная Поляна Бредли"

Ноябрь в Алабаме – не самое лучшее время года. То дождь с ветром, то ветер без дождя, то дождь без ветра. Но иногда выпадают и хорошие дни. Безветренные, ясные, с холодным синим небом, твёрдой от прихватившего её первым морозом землёй, ярким, но не слепящим солнцем. А если очень повезёт, и такая погода продержится пару, а то и тройку дней, то будешь вспоминать об этом чуде долго, весь год, а то и несколько лет.

– С погодой нам везёт.

– Трижды сплюнь, Джонни.

Фредди поудобнее разместил ноги на каминной решётке и отхлебнул. Лето, конечно выдалось... необычное. И очень суматошное. Потратились сильно, но и затевалось всё не для выгоды. Быстрой выгоды. А с прицелом на годы вперёд. Результаты... скажем так, многообещающие и превзошли все ожидания. Хотя в чём и насколько это проявится – далеко не сразу. Расходы... окупятся. Хотя бы тем, что маленький табун пони, выезженных, приученных к упряжке, седлу и вьюкам, можно будет, если не спешить, очень даже неплохо пристроить, а пока использовать в хозяйстве. И оставить при них Джерри. Мальчишка здорово натаскался за лето, потянет. На контракт ему ещё рано, на официальный контракт, но по устной договорённости... вполне.

Джонатан кивнул, соглашаясь с не прозвучавшим, но понятным им обоим.