Текст книги "Вакуумные диаграммы (ЛП)"

Автор книги: Стивен М. Бакстер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 29 страниц)

ЛИЗЕРЛЬ

 3951 год н.э. Лизерль была подвешена внутри тела Солнца.

Она широко раскинула руки и подняла лицо. Она находилась глубоко в конвективной зоне Солнца, широкой мантии из турбулентного материала под светящейся фотосферой; мир вокруг нее заполняли конвективные ячейки размером больше Земли, опутанные нитями магнитного потока. Она слышала рев огромных конвективных источников, чувствовала запах застоявшихся фотонов, распространяющихся в космос из удаленного термоядерного ядра.

Ей казалось, что она находится внутри какой-то огромной пещеры. Подняв глаза, она увидела, как фотосфера образует светящуюся крышу над ее миром, возможно, в пятидесяти тысячах миль над ней, а границей внутренней радиационной зоны был сияющий, непроницаемый пол еще на пятьдесят тысяч миль ниже.

Лизерль? Вы меня слышите? С вами все в порядке?

Киван Скоулз. Это прозвучало как голос ее матери, подумала она.

Она опустила руки по бокам и взмыла вверх, позволяя полу и потолку мира-пещеры вращаться вокруг нее. Она открыла свои чувства, чтобы ощутить турбулентность как шепот на своей коже, свечение жестких фотонов из ядра как нежное тепло на своем лице.

Лизерль? Лизерль?

Она вспомнила, как мать заключила ее в объятия. – Солнышко, Лизерль. Солнышко... Даже в тот момент, когда она родилась, она знала, что что-то не так.

Над ней склонилось лицо: широкое, гладкое, улыбающееся. Щеки были влажными, блестящие глаза огромными. – Лизерль. О, Лизерль...

Лизерль. Значит, меня зовут Лизерль.

Она изучала лицо перед собой, изучая морщинки вокруг глаз, юмористический изгиб рта, волевой нос. Это было умное, умудренное жизнью лицо. Это хороший человек, подумала она. Хороший род...

Хороший род? О чем я думаю?

Это было невозможно. Она была в ужасе от своего взрывного сознания. Она даже не должна была еще сфокусировать взгляд...

Она попыталась дотронуться до лица матери. Ее собственная рука все еще была влажной от околоплодных вод, но она заметно росла, кости вытягивались и расширялись, заполняя дряблую кожу, как перчатку.

Она открыла рот. Во рту было сухо, десны уже болели от прорезывающихся зубов.

Она попыталась заговорить.

Глаза ее матери наполнились слезами. – О, Лизерль. Моя невозможная малышка.

Сильные руки подхватили ее. Она чувствовала себя слабой, беспомощной, поглощенной ростом. Мать подняла ее высоко в воздух. Костлявые взрослые пальцы впились в ноющую плоть ее спины; ее голова откинулась назад, разрастающиеся мышцы все еще были слишком слабы, чтобы выдержать тяжесть ее растущей головы. Она чувствовала других взрослых, окружающих ее, кровать, в которой она родилась, очертания комнаты.

Ее держали перед окном, наклонив тело вперед. Ее голова запрокинулась; слюна стекала по подбородку.

Огромный свет залил ее глаза.

Она закричала.

Мать заключила ее в объятия. – Солнце, Лизерль. Солнце... Первые несколько дней были самыми тяжелыми. Ее родители – невероятно высокие, вырисовывающиеся фигуры – водили ее по ярко освещенным комнатам, по саду, всегда залитому солнечным светом. Она научилась сидеть. Мышцы ее спины напрягались, пульсируя по мере роста. Чтобы отвлечь ее от бесконечной боли, перед ней по траве кувыркались клоуны, хихикая своими огромными красными губами, а затем исчезали в облаках пикселей.

Она росла взрывоопасно, постоянно питаясь, миллион впечатлений накапливался в ее мягком сенсориуме.

Казалось, нет предела количеству комнат в этом месте, в этом доме. Постепенно она начала понимать, что некоторые из комнат были виртуальными камерами – пустыми экранами, на которые можно было проецировать любое количество изображений. Но даже в этом случае дом, должно быть, состоял из сотен комнат. И она – со своими родителями – была здесь не одна, постепенно осознала она. Были и другие люди, но сначала они держались в стороне, вне поля зрения, о чем можно было судить только по их действиям: еде, которую они готовили, игрушкам, которые они ей оставляли.

На третий день родители взяли ее с собой на прогулку на флиттере. Это был первый раз, когда она была вдали от дома, его территории. Она смотрела в выпуклые окна, прижимаясь носом к нагретому стеклу. Путешествие представляло собой дугу над игрушечным ландшафтом; голубая гладь океана отделялась от суши, окружая ее со всех сторон. Это был остров Скирос, как рассказала ей мать, и море называлось Эгейским. Дом был самым большим сооружением на острове; он представлял собой нагромождение белых зданий кубической формы, соединенных коридорами и окруженных садом – травой, деревьями. Дальше виднелись мосты и дороги, петляющие в воздухе над землей, дома, похожие на детские кубики, разбросанные по сияющим склонам холмов.

Все было залито тяжелым, жидким солнечным светом.

Наконец флиттер прижался к травянистой лужайке недалеко от берега океана. Мать Лизерль подняла ее и поставила – на подгибающихся, нетвердых ногах – на жесткую траву среди песка.

Взявшись за руки, маленькая семья спустилась по небольшому склону к пляжу.

Солнце жгло сквозь разреженный воздух с невыносимо синего неба. Ее зрение казалось телескопическим. Она смотрела на далекие группы играющих детей и взрослых – далеко, на полпути к горизонту – и ей казалось, что она сама была среди них. Ее ноги, все еще неуверенные, вжимались в твердый влажный песок. Она чувствовала вкус морской соли в воздухе; казалось, она пропитала саму ее кожу.

Она нашла мидий, цепляющихся за разрушенный пирс. Она отгребала их игрушечной лопаткой и зачарованно смотрела на их мокрые от слизи ножки.

Она сидела на песке со своими родителями, чувствуя, как легкий костюм обтягивает ее все еще растущие конечности. Они играли в простую игру, в которой фишки перемещались по плавающей виртуальной доске, изображающей лестницы и шипящих змей. Был смех, притворные жалобы ее отца, сложные пантомимы обмана.

Ее чувства были наэлектризованы. Это был чудесный день, полный света и радости, необычайно ярких ощущений. Ее родители любили ее – она видела это по тому, как они общались друг с другом, подходили к ней, играли с ней.

Они, должно быть, знали, что она другая; но, казалось, им было все равно.

Она не хотела отличаться от других – быть неправильной. Она отгородилась от этих мыслей и сосредоточилась на змеях, лестницах, сверкающих фишках. Каждое утро она просыпалась в кровати, которая казалась ей слишком маленькой.

Лизерль нравился сад. Ей нравилось наблюдать, как цветы тянут свои крошечные, прелестные личики к Солнцу, пока огромное светило терпеливо взбирается по небу. Солнечный свет заставляет цветы расти, сказал ей отец. Может быть, она была похожа на цветок, подумала она, слишком быстро растущий под таким солнечным светом.

На пятый день ее отвели в просторный, неправильной формы, красочный класс. Эта комната была полна детей – других детей! – и игрушек, рисунков, книг. Солнечный свет заливал комнату; возможно, над открытыми стенами был натянут какой-то прозрачный купол.

Дети сидели на полу и играли с красками и куклами или увлеченно беседовали с ярко раскрашенными виртуальными фигурами – улыбающимися птичками, крошечными клоунами. Дети повернулись, чтобы посмотреть, как она входит со своей матерью, их лица были круглыми и яркими, как солнечные блики на листьях. Она никогда раньше не была так близка с другими детьми. Эти дети тоже были другими?

Одна маленькая девочка сердито посмотрела на нее, и Лизерль испуганно прижалась к ногам матери. Но знакомые теплые руки матери погладили ее спину. – Двигайся. Все в порядке.

Пока она смотрела на хмурое лицо незнакомой девочки, вопросы Лизерль, ее слишком взрослые, слишком изощренные сомнения, казалось, испарились. Внезапно все, что имело для нее значение – все, что имело значение в мире, – это то, что она должна быть принята этими детьми, что они не узнают, насколько она другая.

К ней подошел взрослый: мужчина, молодой, худощавый, черты его лица излучали молодость. На нем был комбинезон нелепого оранжевого цвета; в солнечном свете его сияние освещало его подбородок. Он улыбнулся ей. – Лизерль, не так ли? Меня зовут Майкл. Мы рады, что вы здесь. – Более громким, преувеличенным голосом он сказал: – Не так ли, люди?

Ему ответили отрепетированным хором: – Да.

– Теперь пойдем, и найдем, чем тебе заняться, – сказал Майкл. Он провел ее по заставленному детьми полу к месту рядом с маленьким мальчиком. Мальчик – рыжеволосый, с поразительными голубыми глазами – смотрел на виртуальную куклу, которая бесконечно формировалась и преображалась: фигура два, превращающаяся в две снежинки, двух лебедей, двух танцующих детей; фигура три, за которой следуют три медведя, три рыбы, плавающие в воздухе, три пирожных. Мальчик произнес числа одними губами, следуя жестяному голосу виртуала. – Два. Один. Два и один равно трем.

Майкл представил ее мальчику – Томми – и она села рядом с ним. Томми, как она с облегчением обнаружила, был настолько очарован своим виртуалом, что, казалось, едва замечал присутствие Лизерль, не говоря уже о том, что отличался от нее.

Виртуал с номерами прошел свой цикл и исчез. – Пока-пока, Томми! Прощай, Лизерль!

Томми лежал на животе, подперев подбородок ладонями. Лизерль неловко скопировала его позу. Теперь Томми повернулся к ней – без оценки, просто глядя на нее с неосознанным одобрением.

Лизерль спросила: – Мы можем посмотреть это еще раз?

Он зевнул и засунул палец в одну ноздрю. – Нет. Давай посмотрим другое. Есть замечательная вещь о докембрийском взрыве...

– О чем?

Он пренебрежительно махнул рукой. – Ну, знаешь, берджесские сланцы и все такое. Подожди, пока не увидишь, как галлюцигения ползет по твоей шее...

Дети играли, учились и дремали. Позже девочка, которая хмуро смотрела на Лизерль – Джинни – устроила неприятности. Она передразнивала то, как костлявые запястья Лизерль торчали из рукавов (темпы роста Лизерль замедлялись, но в течение дня она все еще вырастала из своей одежды). Затем – неожиданно, поразительно – Джинни начала реветь, утверждая, что Лизерль прошла через ее виртуал. Когда подошел Майкл, Лизерль начала объяснять, спокойно и рационально, что Джинни, должно быть, ошиблась; но Майкл сказал ей, чтобы она не причиняла такого беспокойства, и в качестве наказания ее заставили десять минут посидеть отдельно от других детей, без стимуляции.

Все это было отчаянно, жестоко несправедливо. Это были самые долгие десять минут в жизни Лизерль. Она сердито смотрела на Джинни, преисполненная негодования.

На следующий день она поймала себя на том, что с нетерпением ждет возможности снова пойти в комнату к детям. Она отправилась со своей матерью по залитым солнцем коридорам. Они дошли до комнаты, которую помнила Лизерль, – там был Майкл, немного задумчиво улыбающийся ей, и Томми, и девочка Джинни, но Джинни казалась другой: по-детски несформировавшейся...

По крайней мере, на голову ниже Лизерль.

Лизерль попыталась вернуть ту восхитительную враждебность, которая была накануне, но она исчезла, как только появилась в ее воображении. Джинни была всего лишь ребенком.

Она чувствовала себя так, словно у нее что-то украли.

Мама сжала ее руку. – Пойдем. Давай найдем тебе новую комнату для игр. Каждый день был уникальным. Каждый день Лизерль проводила в новом месте, с новыми людьми.

Мир сиял от солнечного света. Сияющие точки бесконечно тянулись по небу: низкоорбитальные жилые комплексы и ядра комет, привязанные для получения энергии и топлива. Люди проходили через море информации, имея доступ к виртуальным библиотекам, доступным в любой точке мира по беззвучной команде. Лизерль быстро училась. Она читала о своих родителях. Они были учеными, изучавшими Солнце. Они были не одиноки; было много людей, огромные ресурсы, посвященные Солнцу.

В библиотеках была масса материалов о Солнце, за немногими из которых она могла уследить. Но она почувствовала некоторые общие нити.

Когда-то люди воспринимали Солнце как нечто само собой разумеющееся. Больше нет. Теперь – по какой-то причине – они боялись этого.

На девятый день Лизерль изучала себя в виртуальном голозеркале. Она повернула изображение так, чтобы можно было разглядеть форму ее черепа, укладку волос. В ее лице все еще была какая-то детская мягкость, подумала она, но внутри нее уже проявлялась женщина, как будто ее детство было отступающим приливом. Она была бы похожа на свою мать – Филлиду – с волевым носом, большими ранимыми глазами; но у нее был бы песочный цвет лица, как у ее отца, Джорджа.

Лизерль выглядела лет на девять. Но ей было всего девять дней от роду.

Она приказала виртуалу разорваться; он разлетелся на миллион крошечных изображений ее лица, которые разлетелись, как мухи в залитом солнцем воздухе.

Филлида и Джордж были прекрасными родителями, подумала она. Они проводили время вдали от нее, просматривая технические документы, которые кружились в воздухе, как падающие листья, и изучая сложные виртуальные модели звезд, похожие на луковичные кольца. Хотя они оба были явно заняты, они отдавались ей без колебаний. Она жила в счастливом мире улыбок, сочувствия и поддержки.

Родители любили ее безоговорочно. Но этого не всегда было достаточно.

Она начала задавать более сложные, подробные вопросы. Например, каков был механизм, благодаря которому она так быстро росла? Казалось, она ела не больше, чем другие дети, с которыми сталкивалась; что могло способствовать ее абсурдным темпам роста?

Откуда она так много знала? Она родилась с самосознанием, даже с зачатками языка в голове. Виртуалы, с которыми она общалась в классах, были забавными, и ей всегда казалось, что узнает от них что-то новое; но она впитывала в себя не более чем обрывки знаний по сравнению с тем праздником озарений, с которым просыпалась каждое утро.

Чему ее научили в утробе матери? Чему учили ее сейчас?

У нее не было ответов. Но, возможно, каким-то образом все это было связано с этой странной, глобальной одержимостью Солнцем. Она вспомнила свою детскую фантазию – что она может быть похожа на цветок, слишком быстро тянущийся к Солнцу. Может быть, размышляла она теперь, в этом прозрении было какое-то зерно истины.

Эта странная маленькая семья вместе выработала несколько простых домашних ритуалов. Лизерль любила каждый вечер играть в "змейки и лестницы". Джордж принес домой старый набор – настоящую доску, сделанную из картона, и деревянные фишки. Лизерль была уже слишком взрослой для игры, но ей нравилось общество родителей, замысловатые шутки отца, простая сложность игры, ощущение потертых антикварных фишек.

Филлида показала ей, как использовать виртуальные устройства для создания собственных игровых досок. Ее первые попытки, на одиннадцатый день, были простыми, аккуратными формами, немногим отличающимися от копий рекламных досок, которые она видела. Но вскоре она начала экспериментировать. Она нарисовала огромную доску из миллиона квадратов, которая занимала целую комнату – она могла пройти сквозь доску, как через плоский лист света высотой примерно по пояс. Она напичкала доску замысловатыми извивающимися змеями, огромными лестницами, ярко светящимися квадратами – деталь громоздилась на детали.

На следующее утро она с нетерпением направилась в комнату, где собирала свою доску, и сразу же была разочарована. Ее усилия казались бледными, статичными, производными – очевидная работа ребенка, несмотря на помощь виртуального программного обеспечения.

Она начисто вытерла доску, оставив в воздухе сетку из пустых квадратиков. Затем она снова начала заполнять ее – но на этот раз анимированными змеями-полулюдьми, скользящими "лестницами" сотен форм. Она научилась получать доступ к виртуальным библиотекам и разграбила искусство и историю ста веков, чтобы заполнить свою доску.

Конечно, играть на доске больше было невозможно, но это не имело значения. Доска была тем, что нужно, маленьким миром в себе. Она немного отдалилась от своих родителей, проводя долгие часы в глубоких поисках в библиотеках. Она бросила другие свои занятия. Ее родители, казалось, не возражали; они регулярно приходили поговорить с ней, проявляли интерес к ее проектам и уважали ее частную жизнь.

Доска сохранила ее интерес на следующий день. Но теперь она придумала сложные игры, разделив доску на страны и империи произвольными полосами сияющего света. Армии людей-лестниц объединились с легионами змей в грубых воспроизведениях великих событий человеческой истории.

Она наблюдала, как символы мелькают на виртуальной доске, мерцая, сливаясь воедино; она диктовала длинные хроники истории своих воображаемых стран.

Однако к концу дня она начала проявлять больший интерес к историческим текстам, которые грабила, чем к своим собственным размышлениям над ними. Она легла спать, с нетерпением ожидая наступления следующего утра. Она проснулась в темноте, согнувшись пополам от боли.

Она позвала свет, который без видимых источников залил комнату. Она села в постели.

Простыни были испачканы кровью. Она закричала. Филлида сидела рядом с ней, баюкая ее голову. Лизерль прижалась к теплу матери, пытаясь унять дрожь.

– Думаю, пришло время тебе задать мне свои вопросы.

Лизерль фыркнула. – Какие вопросы?

– Те, которые ты носила с собой с того момента, как родилась. – Филлида улыбнулась. – Я видела это в твоих глазах даже в тот момент. Бедняжка... быть обремененной таким количеством информации. Прости, Лизерль.

Лизерль отстранилась. Внезапно она почувствовала себя холодной и уязвимой.

– Скажи мне, почему ты сожалеешь, – сказала она наконец.

– Ты моя дочь. – Филлида положила руки на плечи Лизерль и приблизила к ней свое лицо; Лизерль чувствовала тепло ее дыхания, а мягкий свет в комнате высвечивал седину в светлых волосах матери, заставляя их, казалось, сиять. – Никогда не забывай об этом. Ты такой же человек, как и я. Но... – Она заколебалась.

– Но что?

– Но тебя – сконструировали.

По словам Филлиды, в теле Лизерль кишели наноботы. Они укрепляли кальцием ее кости, стимулировали образование новых клеток, усиленно выращивая ее тело, как какой-то абсурдный человеческий подсолнух – они даже имплантировали воспоминания, искусственное обучение, прямо в кору ее головного мозга.

Лизерль захотелось расцарапать себе кожу, выдолбить эту искусственную инфекцию. – Почему? Почему ты позволила этому случиться со мной?

Филлида притянула ее к себе, но Лизерль оставалась неподвижной, безмолвно сопротивляясь. Филлида зарылась лицом в волосы Лизерль; Лизерль почувствовала мягкую тяжесть материнской щеки на своей макушке. – Пока нет, – сказала Филлида. – Пока нет. Еще несколько дней, любовь моя. Вот и все...

Щеки Филлиды потеплели, как будто она беззвучно плакала, уткнувшись в волосы дочери. Лизерль вернулась к своей доске для игры в змейки и лесенки. Она обнаружила, что смотрит на свое творение с любовью, но также и с ностальгической грустью; она чувствовала себя далекой от этой тщательно продуманной, слегка навязчивой смеси.

Она уже переросла это.

Она вышла на середину сверкающей доски и приказала солнцу диаметром в фут подняться из центра ее тела. Свет затопил доску, разбив ее вдребезги.

Она была не единственным подростком, который создавал подобные фантастические миры. Она читала о сестрах Бронте в их уединенном доме священника на севере Англии и их тщательно продуманном общем мире королей, принцев и империй. И она прочитала об истории скромной игры "змеи и лестницы". Игра пришла из Индии, где была учебным пособием по морали под названием "Мокша-Патаму". В ней было двенадцать пороков и четыре добродетели, а целью было достичь нирваны. Потерпеть неудачу было легче, чем добиться успеха... Британцы в девятнадцатом веке взяли это на службу в качестве учебного пособия для детей под названием "Кисмет"; Лизерль уставилась на изображения вызывающих клаустрофобию досок, отталкивающих змей. Тринадцать змей и восемь лестниц показывали детям, что если они будут хорошими и послушными, то их жизнь будет вознаграждена.

Но несколькими десятилетиями позже игра утратила свой моральный подтекст. Лизерль нашла изображения грустного маленького клоуна начала двадцатого века; он беспомощно скользил по змеям и героически карабкался по лестницам. Лизерль уставилась на него, пытаясь понять, чем привлекательны его мешковатые брюки, трость для ходьбы и маленькие усики.

Игра, с ее очарованием и простотой, пережила двадцать столетий, которые прошли со дня смерти этого забытого клоуна.

Она заинтересовалась числами, заложенными в различные версии игры. Соотношение двенадцать к четырем в "Мокша-Патаму" явно делало эту игру более сложной для победы, чем тринадцать к восьми "Кисмет" – но насколько сложнее?

Она начала рисовать новые доски в воздухе. Но эти доски были абстракциями – чистыми, бесцветными, немногим больше, чем наброски. Она запускала высокоскоростные имитационные игры, изучая их результаты. Она экспериментировала с соотношением змей и лестниц, с их размещением. Филлида посидела с ней и познакомила с комбинаторной математикой, теорией игр – с различными формами чудес.

На пятнадцатый день она устала от собственной компании и снова начала посещать занятия. Она обнаружила, что восприятие других людей является освежающим контрапунктом к ее собственному быстрому обучению.

Мир, казалось, раскрывался вокруг нее, как цветок; это был мир, полный солнечного света, бесконечных источников информации, вдохновляющих людей.

Она прочитала о наноботах.

Клетки организма были запрограммированы на совершение самоубийства. Клетка сама вырабатывала ферменты, которые разрезали ее ДНК на аккуратные кусочки и тихо исчезали. Самоубийство клеток было защитой от неконтролируемого роста – опухолей – и инструментом для формирования развивающегося организма: в утробе матери увядание нежелательных клеток вырезало пальцы рук и ног из тупых тканевых зачатков. Смерть была состоянием клетки по умолчанию. Организм посылал химические сигналы, приказывающие клеткам оставаться живыми.

Нанотехнологические манипуляции с этим процессом упростили бессмертие.

Это также упростило конструирование Лизерль.

Лизерль изучала это, рассеянно почесывая свои обитаемые, искусственно созданные руки. Она все еще не знала почему. С мальчиком по имени Мэтью, из своего класса, она отправилась в путешествие вдаль от дома – впервые без родителей. Они полетели на флиттере к берегу, где она играла ребенком, двенадцатью днями ранее. Она нашла разрушенный пирс, где обнаружила мидии. Место казалось менее ярким – менее волшебным – и она почувствовала грустную ностальгию по утрате свежести своих детских чувств.

Но были и другие компенсации. Ее тело было сильным, гибким, а солнечный свет был подобен теплому маслу на ее коже. Она бегала и плавала, наслаждаясь блеском насыщенного озоном воздуха в легких. Они с Мэтью притворно боролись и гонялись в полосе прибоя, карабкаясь друг на друга, как молодые обезьяны – как дети, подумала она, но не совсем с полной невинностью....

С приближением заката они позволили флиттеру вернуть их в дом. Они договорились встретиться на следующий день, возможно, еще куда-нибудь съездить. Мэтью легко поцеловал ее в губы, когда они расставались.

В ту ночь она почти не могла заснуть. Она лежала в темноте своей комнаты, запах соли все еще ощущался в ее ноздрях, образ Мэтью был жив в ее сознании. Ее тело, казалось, пульсировало от горячей крови, от ее бесконечного, непрекращающегося роста.

На следующий день – ей исполнилось шестнадцать – Лизерль быстро встала. Она никогда не чувствовала себя такой живой; ее кожа все еще светилась от соли и солнечного света на берегу, и внутри нее было горячее напряжение, боль глубоко в животе, стеснение.

Когда она добралась до отсека для флиттеров перед домом, Мэтью ждал ее. Он стоял спиной, и слабый солнечный свет заставлял светиться тонкие волоски у основания его шеи.

Он повернулся к ней лицом.

Он неуверенно потянулся к ней, затем позволил своим рукам опуститься по бокам. Казалось, он не знал, что сказать; его поза неуловимо изменилась, плечи слегка опустились; на глазах он начинал стесняться ее.

Она была выше его. Заметно старше. Она внезапно осознала все еще детскую округлость его лица, неловкость его манер. Мысль о прикосновении к нему – воспоминание о ее лихорадочных ночных снах – казалась абсурдной, невозможно юношеской.

Она почувствовала, как напряглись мышцы на ее шее; ей показалось, что она вот-вот закричит. Мэтью, казалось, отодвинулся от нее, как будто она смотрела на него через туннель.

И снова трудящиеся наноботы – проклятая, непрекращающаяся нанотехнологическая инфекция ее организма – отняли часть ее жизни.

На этот раз, однако, было слишком тяжело вынести это. – Почему? Почему? – Ей хотелось выкрикнуть оскорбления в адрес своей матери – причинить ей боль.

Филлида никогда не выглядела такой старой. Ее кожа, казалось, туго обтягивала кости лица, морщины были глубокими. – Мне жаль, – сказала она. – Поверь мне. Когда мы – Джордж и я – вызвались добровольцами на эту программу, мы знали, что это будет больно. Но мы и представить себе не могли, насколько сильно. Ни у кого из нас раньше не было детей. Возможно, если бы они у нас были, мы смогли бы предвидеть, каково это будет.

– Я урод – абсурдный эксперимент, – кричала Лизерль. – Конструкт. Почему вы сделали меня человеком? Почему не каким-нибудь бесчувственным животным? Почему не виртуалом?

– О, ты должна была быть человеком. Как можно человечнее... – Филлида, казалось, пришла к какому-то решению. – Я надеялась подарить тебе еще несколько дней нормальной жизни, прежде чем это закончится. Ты, казалось, обрела немного счастья...

– По частям, – с горечью сказала Лизерль. – Это не жизнь, Филлида. Это гротеск.

– Знаю. Прости, любовь моя. Пойдем со мной.

– Куда?

– На улицу. В сад. Я хочу тебе кое-что показать.

Подозрительная, враждебная Лизерль позволила матери взять ее за руку, но заставила свои пальцы лежать безжизненными, холодными в теплой ладони Филлиды.

Была середина утра. Солнечный свет заливал сад; цветы – белые и желтые – тянулись к небу.

Лизерль огляделась; сад был пуст. – Что я должна была увидеть?

Филлида торжественно указала вверх.

Лизерль запрокинула голову, прикрывая глаза от света. Небо представляло собой обжигающе-голубой купол, отмеченный только высоким шлейфом пара и огнями жилых домов.

– Нет. – Филлида мягко отвела руку Лизерль от ее лица и, обхватив ее подбородок, повернула ее лицо, как цветок, к Солнцу.

Свет звезды, казалось, наполнил ее голову. Ослепленная, она опустила глаза и уставилась на Филлиду сквозь пелену размытых изображений на сетчатке.

Солнце. Конечно... Киван Скоулз сказал: – Черт возьми, Лизерль, вам придется ответить должным образом. Все и так достаточно сложно без...

– Я знаю. Мне жаль. Кстати, как вы себя чувствуете?

Я? Я в порядке. Но вряд ли дело в этом, не так ли? А теперь давайте, Лизерль, здешняя команда на меня наседает; давайте пройдем тесты.

– Вы хотите сказать, что я здесь не для того, чтобы развлекаться?

Скоулз, говоривший из своего безопасного обиталища далеко за пределами фотосферы, не ответил.

– Да. Тесты. Хорошо, сначала электромагнитные. – Она настроила свой сенсориум. – Я погружена во тьму, – сухо сказала она. – На всех частотах очень мало свободного излучения – возможно, рентгеновское свечение фотосферы; это немного похоже на вечернее небо. И...

Мы знаем, что системы функционируют. Мне нужно знать, что вы видите, что вы чувствуете.

– Что я чувствую?

Она раскинула руки и поплыла назад по "воздуху" пещеры. Огромные конвективные ячейки сталкивались и сливались, как живые существа, киты в этом иллюзорном море газа.

– Я вижу конвекционные фонтаны, – сказала она. – Заполненную ими пещеру.

Она перевернулась на живот, так что теперь скользила лицом вниз, обозревая плазменное море под собой. Она открыла глаза, меняя режим восприятия. Конвективные соты отошли на задний план ее ощущений, и на первый план вышли трубки магнитного потока, затвердевающие в воздухе; за ними конвективный узор представлял собой схематичную рамку, наложенную друг на друга. Каждая из трубок была шириной в сотню ярдов, каналы прорезали воздух; они были длиной в тысячи миль и заполняли воздух вокруг нее, вплоть до моря плазмы.

Лизерль погрузилась в трубку; она почувствовала покалывание от повышенной магнитной силы. Ее стенки пронеслись мимо нее, грациозно изгибаясь. – Это чудесно, – сказала она. – Я внутри трубки с магнитным потоком. Это огромный туннель; он похож на ярмарочный аттракцион. Я могла бы пройти по этому пути вокруг Солнца.

Может быть. Я не знаю, нужна ли нам поэзия, Лизерль. Киван Скоулз заколебался, а когда заговорил снова, его голос звучал строго ободряюще, как будто его проинструктировали быть с ней милым. Мы рады, что вы чувствуете себя... э-э... счастливой, Лизерль.

– Мое новое "я". Может быть. Что ж, это было улучшение по сравнению со старым; вы должны признать это.

Да. Я хочу, чтобы вы вспомнили о загрузке. Вы можете это сделать?

– Загрузка? А что?

Бросьте, Лизерль. Очевидно, это еще один тест.

– Тест чего?

Ваших отслеживаемых функций. Мы хотим знать, работают ли...

– Мои функции. Вы имеете в виду мою память.

...Да. У него хватило такта изобразить смущение. Вспомните, Лизерль. Вы можете вспомнить?

Загрузка... Это был ее девяностый день, ее девяностый физический год. Она была невероятно слаба – не могла даже ходить, или есть сама, или умываться.

Они перевезли ее в обиталище поближе к Солнцу. Они чуть не опоздали с загрузкой; у них был случай, когда инфекция каким-то образом проникла к ней и поселилась в легких, едва не убив ее.

Она хотела умереть.

Физически она была самым старым человеком в системе. Она чувствовала себя так, словно находилась под водой: она едва могла что-либо ощущать, пробовать на вкус или видеть, как будто была заключена в какую-то мертвящую, вязкую жидкость. И она знала, что ее разум отказывал.

Это произошло так быстро, что она почувствовала это. Это было похоже на ужасный обратный ход ее ускоренного детства. Каждый день она просыпалась с новым уменьшением своей личности. Она боялась засыпать, но не могла избежать этого.

Она не могла вынести унижения от этого. Все остальные были бессмертны и молоды; и технология антивозрастной терапии, которая сделала их такими, использовалась, чтобы убить Лизерль. Она ненавидела тех, кто поставил ее в такое положение.

Ее мать навестила ее в последний раз за несколько дней до загрузки. Лизерль с трудом узнала Филлиду – эту молодую плачущую женщину, всего на несколько месяцев постаревшую с тех пор, как она подняла свою малышку к Солнцу.

Лизерль прокляла ее, отослала прочь.