Текст книги "Вакуумные диаграммы (ЛП)"

Автор книги: Стивен М. Бакстер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 29 страниц)

Как и Луна, Харон был привязан приливными силами к своему родителю и во время своего движения по орбите был обращен одной и той же стороной к Плутону. Но, в отличие от Земли, Плутон также был привязан к своему близнецу. Каждые шесть дней миры оборачивались друг вокруг друга, постоянно обращенные одной и той же стороной, как два танцора в вальсе. Плутон-Харон был единственной значимой системой, в которой оба партнера были связаны приливными силами.

Поверхность Харона выглядела изрытой. Лвов увеличила изображение с помощью лицевой панели. Многие выбоины были глубокими и довольно правильными.

Она рассказала об этом Коб на интерфейсе.

– Люди Пула в основном использовали материал Харона для строительства червоточины, – сказала Коб. – Харон – это просто камень и водяной лед. В частности, там легче добраться до водяного льда. На Хароне нет таких неудобств, как атмосфера или слой азотного льда над водяным. И гравитация там меньше.

Создатели червоточины прилетели сюда на огромном, ненадежном ВЕС-корабле. Они собрали лед и камень с Харона и использовали их для создания тетраэдров из экзотической материи. Тетраэдры служили интерфейсами, концами червоточины. Один интерфейс был оставлен на орбите вокруг Плутона, а другой был с трудом доставлен обратно на Юпитер ВЕС-кораблем, который сам пополнил реакционную массу харонским льдом.

Такими грубыми средствами Майкл Пул и его люди открыли Солнечную систему.

– Они сами заварили кашу на Хароне, – сказала Лвов.

Она почти видела характерное пожатие плечами Коб. Ну и что?

Поверхность Плутона была геологически сложной, особенно здесь, в этой точке максимального приливного напряжения. Она пролетала над оврагами и горными хребтами; местами это выглядело так, как будто землю разбили огромным молотом, расколов ее на части. Она представила, что здесь было больше смеси внутреннего материала с поверхностным льдом.

Во многих местах она видела скопления необычных снежинок, которые замечала раньше. Возможно, это была какая-то форма эффекта замораживания, подумала она. Она спустилась, смутно думая о сборе образцов.

Она выключила двигатели скутера в нескольких ярдах над поверхностью и позволила маленькому аппарату упасть под действием слабой гравитации Плутона. Она ударилась о лед с мягким столкновением, но без теплового повреждения поверхности диаметром несколько футов.

Она сошла со скутера. Лед хрустнул, и она почувствовала, как слои сжимаются под ней, но трещиноватая поверхность выдержала ее тяжесть. Она посмотрела вверх, на Харон. Багровый спутник был огромным, круглым, тяжелым.

Она уловила проблеск света, дугу, прямо над собой.

Он тут же исчез. Она закрыла глаза и попыталась восстановить его. Линия, медленно изгибающаяся, как нить. Паутина. Подвешенная между Плутоном и Хароном.

Она посмотрела снова, настроив лицевую панель на оптимальное увеличение. Она не смогла восстановить видение.

Она ничего не сказала Коб.

– Кстати, я была права, – говорила Коб.

– Что? – Лвов попыталась сосредоточиться.

– Нестабильность червоточины, когда мы потерпели крушение. Это действительно вызвало волну Алькубьерре.

– Что такое волна Алькубьерре?

– От тетраэдра расширилась, всего на мгновение, область отрицательной энергии интерфейса. Отрицательная энергия исказила фрагмент пространства-времени. Фрагмент, содержащий флиттер и нас.

С одной стороны флиттера, сказала Коб, пространство-время сжалось. Как модель черной дыры. С другой стороны, оно расширилось – как повторение Большого взрыва, расширения в начале Вселенной.

– Волна Алькубьерре – это фронт в пространстве-времени. Интерфейс – с нами, встроенными внутрь, – перенесло дальше. Нас оттеснило от расширяющейся области в сторону сжатия.

– Как серфер на волне.

– Правильно, – голос Коб звучал взволнованно. – Теоретически эффект был известен почти со времен формулировки теории относительности. Но не думаю, что кто-либо наблюдал его раньше.

– Как нам повезло, – сухо сказала Лвов. – Ты сказала, что мы путешествовали быстрее света. Но это невозможно.

– Нельзя двигаться быстрее света внутри пространства-времени. Червоточины – один из способов обойти это; в червоточине вы проходите через ответвление в пространстве-времени. Эффект Алькубьерре – другой способ. Сверхсветовая скорость возникает из-за искажения самого пространства; нас несло в пределах искаженного пространства.

– Таким образом, мы не превышали скорость света в пределах нашего пространства-времени. Но само это пространство-время искажалось со скоростью, превышающей скорость света.

– Это звучит как мошенничество.

– Так подай на меня в суд. Или посмотри математику.

– А не могли бы мы использовать этот эффект Алькубьерре для управления звездолетами?

– Нет. Нестабильность и утечка энергии не допускают этого.

Одна из снежинок лежала почти неповрежденной, в пределах досягаемости Лвов. Она присела на корточки и всмотрелась в нее. Снежинка была, возможно, с фут в поперечнике. Внутри прозрачного льда была видна внутренняя структура в виде слоев трубочек и отсеков; она была очень симметричной и очень сложной. Она сказала Коб: – Это впечатляющий эффект кристаллизации. Если это то, что я думаю. – Она осторожно протянула большой и указательный пальцы и отломила короткую трубочку от края снежинки. Она положила образец на свою панель. Через несколько секунд был готов анализ. – В основном это водяной лед с некоторыми примесями, – сказала она Коб. – Но в новой молекулярной форме. Более плотной, чем обычный лед, своего рода стекло. Вода замерзла бы таким образом при высоком давлении – несколько тысяч атмосфер.

– Возможно, это материал из недр, полученный в результате хтонического смешения в этом регионе.

– Возможно. – Теперь Лвов чувствовала себя увереннее; она была заинтригована. – Коб, в нескольких футах дальше есть образец покрупнее.

– Успокойся, Лвов.

Она шагнула вперед. – Со мной все будет в порядке. Я...

Поверхность раскололась.

Левая нога Лвов упала вперед, в неглубокую яму; что-то хрустнуло под подошвой ее ботинка. Нити ледяных кристаллов, причудливо сплетенные вместе, закрутились и описали точные параболы вокруг ее ноги.

Падение, казалось, длилось целую вечность; лед наклонился к ней, как открывающаяся дверь. Она вытянула руки. Она не могла остановить падение, но смогла смягчить удар и удержала лицевую панель подальше от льда. Закончила падение, лежа на спине, почувствовав холод льда Плутона сквозь материал скафандра на своих ягодицах и икрах.

– ...Лвов? Ты в порядке?

Она обнаружила, что задыхается. – В порядке.

– Ты кричала.

– Правда? Мне жаль. Я упала.

– Ты упала? Как?

– Там была дыра во льду. – Она помассировала левую лодыжку; похоже, та не пострадала. – Она была прикрыта.

– Покажи мне.

Она поднялась на ноги, осторожно подошла к открытому отверстию и подняла свою компьютерную панель. Отверстие было глубиной всего в несколько дюймов. – Думаю, оно было закрыто чем-то вроде крышки.

– Придвинь панель ближе к яме. – Свет панели, управляемый Коб, осветил неглубокую ямку.

Лвов нашла кусок разбитой крышки. В основном это был лед, но на его нижней поверхности была текстура, вделанная нить, которая связывала лед и удерживала его целым.

– Лвов, – сказала Коб. – Взгляни на это.

Лвов отодвинула панель в сторону и заглянула в отверстие. Стены были довольно гладкими. У основания было скопление сфер размером с кулак. Лвов насчитала семь; все сферы, кроме одной, были разбиты, когда она споткнулась. Она взяла единственную неповрежденную сферу и повертела ее в руке. Она была жемчужно-серой, почти прозрачной. Внутри было что-то встроенное, дискообразное, сложное.

У Коб перехватило дыхание. – Ты думаешь о том же, о чем и я?

– Это яйцо, – сказала Лвов. Она дико огляделась вокруг, на открытую яму, яйцо, узоры из снежинок. Внезапно она поняла смысл этой сцены; это было так, как если бы изнутри Плутона засиял свет, осветивший ее. Интуитивно она поняла, что "снежинки" олицетворяли жизнь; они вырыли норы, отложили яйца, и теперь их тела из водяного стекла лежат, спящие или мертвые, на древнем льду...

– Я спускаюсь, – строго сказала Коб. – Нам нужно это обсудить. Ничего не говори внутренней системе; подожди, пока я не вернусь. Это может означать неприятности для нас, Лвов.

Лвов положила яйцо обратно в разрушенное гнездо. Она встретила Коб на месте аварии. Коб загружала азот и водяной лед в сырьевые бункеры модулей жизнеобеспечения. Она подключила к модулям свой собственный скафандр и скафандр Лвов, подзаряжая их внутренние системы. Затем она начала вырезать компоненты ВЕС-привода из корпуса флиттера. Центральная камера привода была компактной, не больше баскетбольного мяча, и остальная часть привода была аналогичного размера. – Держу пари, я смогла бы заставить это работать, – сказала Коб. – Хотя это никуда бы нас не привело.

Лвов сидела на обломке разбитого корпуса. Она неуверенно рассказала Коб о паутине.

Коб стояла, уперев руки в бока, лицом к Лвов, и Лвов слышала, как она сосет напиток из соски в шлеме. – Пауки с Плутона? Дай мне передохнуть.

– Это всего лишь аналогия, – защищаясь, сказала Лвов. – Я специалист по атмосфере, а не биолог. – Она постучала по поверхности своей панели. – Это не паутина. Очевидно. Но если это вещество обладает хоть чем-то похожим на характеристики настоящего паучьего шелка, это не исключено. – Она читала, сидя за своей панелью. – Прочность паучьего шелка на разрыв в два раза выше, чем у стали, но он в тридцать раз эластичнее. Это разновидность жидкого кристалла. Он используется в коммерческих целях – ты знала об этом? – Она потрогала ткань своего скафандра. – Мы могли бы прямо сейчас носить паучий шелк.

– А как насчет отверстия в крышке?

– В Америке есть пауки, строящие ловушки. На Земле. Помню, когда была ребенком... пауки роют норы, выстланные шелком, с откидными крышками.

– Зачем делать норы на Плутоне?

– Не знаю. Может быть, таким образом яйца смогут пережить зиму. Может быть, эти существа, снежинки, ведут активную жизнь только в период перигелия, когда атмосфера расширяется и обогащается. – Она обдумала это. – Это подходит. Вот почему люди Пула ничего не заметили. Прошло всего пятьдесят пять лет с тех пор, как команда строителей была здесь, и даже тогда Плутон удалялся от Солнца. Год Плутона такой длинный, что мы все еще приближаемся к следующему афелию...

– Так как же они живут? – удивилась Коб. – Что они едят?

– В экосистеме должно быть нечто большее, чем один вид, – признала Лвов. – Снежинкам-паукам – нужен стеклообразный лед. Но на поверхности его мало. Возможно, существует какой-то биоцикл – растения или роющие животные, – который выносит такой лед на поверхность из недр.

– Это не имеет смысла. Слой азота над водяным льдом слишком толстый.

– Тогда откуда снежинки получают стеклолед?

– Не спрашивай меня, – сказала Коб. – Это твоя дурацкая гипотеза. А как насчет паутины? Какой в этом смысл – если это реально?

Лвов остановилась. – Не знаю, – неуверенно сказала она. Хотя Плутон/Харон – единственное место в системе, где можно построить паутину между мирами.

Коб поиграла с приспособлением от привода. – Ты уже кому-нибудь рассказывала об этом? Я имею в виду, во внутренней системе.

– Нет. Ты сказала, что хочешь поговорить об этом.

– Верно. – Лвов видела, как Коб закрыла глаза; ее мимика была скрыта мерцанием лицевого щитка. – Послушай. Вот что мы скажем. Мы здесь ничего не видели. Ничего, что нельзя было бы объяснить эффектами кристаллизации.

Лвов была сбита с толку. – О чем ты говоришь? Как насчет яиц? Зачем нам лгать об этом? Кроме того, у нас есть таблицы – записи.

– Таблицы данных могут быть потеряны, или стерты, или их содержимое изменено.

Лвов хотела бы видеть лицо Коб. – Зачем нам это делать?

– Подумай хорошенько. Как только Земля узнает об этом, эти твои снежинки-пауки будут защищены. Не так ли?

– Конечно. Что в этом плохого?

– Это плохо для нас, Лвов. Ты видела, в какой беспорядок люди Пула превратили Харон. Если эта система обитаема, быстрому кораблю с ВЕС-приводом не разрешат прилететь за нами. Ему не разрешат заправляться здесь. Нет, если это означало бы дальнейший ущерб местным формам жизни.

Лвов пожала плечами. – Значит, нам придется подождать более медленного корабля. Лайнера; такого, которому не нужно будет набирать здесь больше реактивной массы.

Коб посмеялась над ней. – Ты не очень-то разбираешься в экономике космических перевозок, не так ли? Теперь, когда систему пересекают червоточины Пула, как ты думаешь, сколько таких лайнеров все еще курсирует? Я уже проверила декларации. В эксплуатации все еще находятся два лайнера, способных совершить рейс туда и обратно до Плутона. Один находится в сухом доке; другой направляется к Сатурну...

– На другой конец системы.

– Верно. Ни один из этих кораблей не сможет добраться до нас, я бы сказала, в течение года.

У нас запасов только на месяц. В животе Лвов образовался пузырь паники.

– Ты уже поняла? – тяжело сказала Коб. – Нами пожертвуют, если есть шанс, что наше спасение повредит новой экологии здесь.

– Нет. Этого бы не случилось.

Коб пожала плечами. – Есть прецеденты.

Она была права, Лвов знала это. В случае с формами жизни "древесный пень", обнаруженными на удаленном объекте Койпера, территория была огорожена кольцом, местные условия сохранены, как только была признана жизнь – даже вероятный кандидат на жизнь.

Коб сказала: – Пангенетическое разнообразие. Панэкологический менеджмент. Вот ключ к этому; государственная политика сохранения всех видов и местообитаний Солнечной системы на неопределенное будущее. Жизни двух людей не будут иметь ни малейшего значения по сравнению с этим.

– Что ты предлагаешь?

– Что мы не сообщим внутренней системе о снежинках.

Лвов попыталась восстановить свое настроение несколькими днями ранее: когда Плутон не имел для нее значения, когда катастрофа была просто неудобством. Теперь, внезапно, мы говорим об угрозах нашей жизни, разрушении экологии.

Какая дилемма. Если я не расскажу о снежинках, их экология может быть разрушена во время нашего спасения. Но если я расскажу, спасательный корабль не прилетит за мной, и я потеряю свою жизнь.

Коб, казалось, ждала ответа.

Лвов подумала о том, как Солнце светило над ледяными полями Плутона на рассвете.

Она решила потянуть время. – Мы ничего не скажем. На данный момент. Но я не принимаю ни один из твоих вариантов.

Коб рассмеялась. – Что еще может быть? Червоточина уничтожена; даже этот флиттер выведен из строя.

– У нас есть время. До запуска ВЕС-корабля осталось несколько дней. Давайте поищем другое решение. Беспроигрышное.

Коб пожала плечами. Она выглядела неверящей.

Она права, подумала Лвов, с удивлением изучая свое собственное решение. Я твердо намерена рассказать правду позже, отвлечь внимание, если понадобится.

Я могу пожертвовать своей жизнью ради этого мира.

Я думаю. В последующие дни Коб возилась с ВЕС-приводом и подлетела к интерфейсу, чтобы собрать больше данных о феномене Алькубьерре.

Лвов бродила по поверхности Плутона, включив на своей панели полную запись. Она полюбила венки перистых облаков, огромный туманный спутник, медленный океанический пульс многовекового года.

Повсюду она находила неподвижные тела снежинок или свидетельства их присутствия: яйца, закрытые крышками норы. Она не обнаружила никаких других форм жизни – или, что более вероятно, сказала она себе, она не была готова распознать какие-либо другие.

Ее потянуло обратно в Кристи, под Харон, где рельеф был наиболее сложным и интересным и где можно было обнаружить наибольшую плотность снежинок. Как будто, подумала она, они собрались здесь, тоскуя по огромному, недоступному спутнику над ними. Но чего снежинки могли желать от Харона? Что это значило для них?

Лвов столкнулась с Коб у шрама-следа аварии, перезаряжая системы своего скафандра от систем жизнеобеспечения. Коб казалась спокойной. Она держала свое лицо, скрытое лицевой панелью, отвернутым от Лвов.

Лвов некоторое время наблюдала за ней. – Ты уклоняешься, – сказала она в конце концов. – Что-то изменилось – что-то, о чем ты мне не говоришь.

Коб попыталась отвернуться, но Лвов схватила ее за руку. – Думаю, ты нашла третий вариант. Не так ли? Ты нашла какой-то другой способ разрешить эту ситуацию, не уничтожая ни нас, ни снежинки.

Коб стряхнула ее руку. – Да. Да, я думаю, что знаю способ. Но...

– Но что?

– Это опасно, черт возьми. Возможно, неосуществимо. Смертельно. – Руки Коб потянулись одна к другой.

Она напугана, увидела Лвов. Она отступила от Коб. Не дав себе времени подумать об этом, она сказала: – Наша сделка расторгнута. Я собираюсь рассказать внутренней системе о снежинках. Прямо сейчас. Так что нам придется согласиться с твоей новой идеей, опасной или нет.

Коб изучала ее лицо; Коб, казалось, оценивала решимость Лвов, возможно, даже ее физическую силу. Лвов чувствовала себя так, словно она была базой данных, которую загружают. Момент тянулся, и Лвов почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Смогла бы она защитить себя физически, если бы до этого дошло? И – действительно ли ее собственная воля была такой сильной?

Я изменилась, подумала она. Плутон изменил меня.

Наконец Коб отвела взгляд. – Отправь свое чертово сообщение, – сказала она.

Прежде чем Коб – или сама Лвов – успела заколебаться, Лвов взяла свою панель и отправила сообщение во внутренние миры. Она загрузила все данные, которые у нее были по снежинкам: текст, изображения, анализы, ее собственные наблюдения и гипотезы.

– Все готово, – сказала она наконец.

– А как же корабль?

– Уверена, что они его отменят. – Лвов улыбнулась. – Я также уверена, что они не скажут нам, что они это сделали.

– Таким образом, у нас не остается выбора, – сердито сказала Коб. – Послушай, я знаю, что это правильно. Чтобы сохранить снежинки. Я просто не хочу умирать, вот и все. Надеюсь, ты права, Лвов.

– Ты не сказала мне, как мы собираемся добраться домой.

Коб ухмыльнулась сквозь защитный щиток. – С помощью серфинга. – Хорошо. У тебя все хорошо. Теперь отпусти скутер.

Лвов глубоко вздохнула и оттолкнула скутер обеими ногами; маленькое устройство откатилось в сторону, поймав глубокий свет Солнца, и Лвов покатилась в противоположную сторону.

Коб протянула руку и поддержала ее. – Упасть нельзя, – сказала Коб. – Ты на орбите. Понимаешь это, не так ли?

– Конечно, понимаю, – проворчала Лвов.

Они вдвоем дрейфовали в космосе, недалеко от неисправного интерфейса червоточины Пула. Сам интерфейс представлял собой тетраэдр из электрически-синих стоек, окружающий темноту, его размеры ошеломляли; Лвов казалось, что она плывет рядом с остовом какого-то огромного разрушенного здания.

Плутон и Харон парили перед ней, как воздушные шары, их поверхности были пестрыми и сложными, их формы заметно отличались от сферических. Их разделяло всего четырнадцать диаметров Плутона. Миры разительно отличались по оттенку: Плутон был кроваво-красным, Харон – льдисто-голубым. Вот в чем разница в составе поверхности, рассеянно подумала Лвов. Все этот водяной лед на поверхности Харона.

Панорама была потрясающе красивой. Лвов внезапно интуитивно осознала правильность жесткой политики различных властей системы в отношении окружающей среды.

Коб пристегнула к груди свою компьютерную панель; теперь она проверяла время. – С минуты на минуту. Лвов, с тобой все будет в порядке. Помни, ты не почувствуешь ускорения, как бы быстро мы ни мчались. В центре волны Алькубьерре пространство-время локально плоское; ты все равно будешь находиться в свободном падении. Будут приливные силы, но они останутся небольшими. Просто дыши ровно, и...

– Заткнись, Коб, – жестко сказала Лвов. – Я все это знаю.

Панель Коб озарилась светом. – Вот, – выдохнула она. Сработал ВЕС-привод. – Осталось всего несколько секунд.

Искра света по дуге поднялась с поверхности Плутона и в полной тишине проследовала под брюхом родительского мира. Это был ВЕС-привод флиттера, который Коб восстановила и стабилизировала. Пламя было ярче Солнца; Лвов видела, как его свет отражался в Плутоне, как будто поверхность была огромным ледяным зеркалом с трещинами. Там, где проходило пламя, поднимались языки газообразного азота.

ВЕС-привод пролетел над Кристи. Лвов оставила там свою панель, чтобы следить за снежинками, и изображение, переданное с нее и отображенное в углу ее лицевого щитка, показывало искру, пересекающую небо.

Затем ВЕС-привод резко повернул вверх, поднимаясь прямо к Лвов и Коб в интерфейсе.

– Коб, ты уверена, что это сработает?

Лвов слышала хриплое, неглубокое дыхание Коб. – Послушай, Лвов, знаю, ты напугана, но приставать ко мне с дурацкими вопросами не поможет. Как только привод войдет в интерфейс, потребуется всего несколько секунд, чтобы установилась нестабильность. Секунды, и мы будем дома. Во всяком случае, во внутренней системе. Или...

– Или что?

Коб не ответила.

Или нет, закончила за нее Лвов. Если Коб правильно спроектировала эту новую нестабильность, волна Алькубьерре унесет нас домой. Если нет...

Пламя ВЕС-привода приблизилось, становясь ослепительным. Лвов попыталась выровнять дыхание, чтобы ее конечности не болтались свободно...

– Лета, – прошептала Коб.

– Что? – спросила встревоженная Лвов.

– Взгляни на Плутон. На точку Кристи.

Лвов посмотрела через свой лицевой щиток.

Там, где прошли тепло и свет ВЕС-привода, Кристи превратилась в фермент. Вздымался азот. И среди бледных фонтанчиков открывались норы. Крышки откидывались. Яйца трескались. Маленькие снежинки взлетали и плыли, а паутинки и сетки из их аналога шелка тянулись в восходящем воздухе.

Лвов мельком увидела нити, длинные, сверкающие, тянущиеся вниз к Плутону – и вверх к Харону. Лвов увидела, что некоторые из маленьких снежинок уже оторвались от поверхности на расстояние, превышающее диаметр планеты, по направлению к спутнику.

– Сейчас гусиное лето, – сказала она.

– Что?

– Помню, когда я была ребенком,.. молодые паучки плели кусочки паутины, взбирались на верхушки стеблей травы и улетали по ветру. Гусиное лето – паутинка [на английском языке goose summer – gossamer].

– Верно, – скептически сказала Коб. – Ну, это выглядит так, как будто они направляются к Харону. Они используют испарение атмосферы для подъема... Возможно, они следуют прошлогодним нитям к спутнику. Они должны улетать с каждым перигелием, каждый раз восстанавливая свой паутинный мост. Они думают, что перигелий уже наступил. Теплота полета – это замечательно. Но зачем лететь на Харон?

Лвов не могла оторвать глаз от снежинок. – Из-за воды, – сказала она. Теперь, когда она увидела снежинки в действии, все, казалось, обрело смысл. – На поверхности Харона должен быть стеклолед. Крошки-снежинки используют его для построения своих тел. Они берут другие питательные вещества из недр Плутона, а стекло – с Харона... Им нужны ресурсы обоих миров, чтобы выжить...

– Лвов!

ВЕС-привод пронесся мимо них, внезапный, ослепительный, и вонзился в поврежденный интерфейс. Электрически-голубой свет вырвался из интерфейса, окатив ее.

Позади нее был шар неземного света, а впереди неровное пятно тьмы, похожее на разрыв в пространстве. Приливные силы мягко пощипывали ее живот и конечности.

Плутон, Харон и гусиное лето исчезли. Но звезды, вечные звезды, сияли над ней, точно так же, как они сияли во времена ее детства на Земле. Она смотрела на звезды, доверяя, и не чувствовала страха.

Издалека она услышала радостный возглас Коб.

Приливы утихли. Темнота перед ней рассеялась, открыв сияние и тепло Солнца. Это было время необычайных амбиций и достижений. Антропные теории космологической эволюции были где-то близки к пику своей парадигмы. Некоторые верили, что люди одиноки во Вселенной. Другие даже верили, что Вселенная была спроектирована неким закулисным фактором с единственной целью – доставлять людям удовольствие и поддерживать их.

Со временем люди могли бы делать все, что угодно, идти куда угодно, достигать всего, чего им заблагорассудится.

Майкла Пула по праву прославляли за его достижения. Его проекты с червоточинами открыли систему во многом так же, как великие железные дороги открыли американский континент двумя тысячами лет назад.

Но у Пула были большие амбиции.

Пул использовал технологию червоточины для создания туннеля времени: моста через полторы тысячи лет в будущее. (См. "ПО ТУ СТОРОНУ ВРЕМЕНИ")

Почему была построена червоточина Пула со связью времен?

Было бесконечное количество оправданий – какую силу может дать проблеск будущего? – но правда заключалась в том, что она была построена не более чем для того, чтобы получать от этого удовольствие.

Но мост Пула достиг неожиданного будущего.

Инцидент, последовавший за открытием червоточины, был запутанным, хаотичным, его трудно было распутать. Но это была война – короткая, зрелищная, не похожая ни на одно сражение, которое велось в Солнечном пространстве раньше, – но тем не менее война. Это было вторжение из отдаленного будущего, в котором Солнечная система была оккупирована инопланетной державой.

Вторжение было отражено. Майкл Пул загнал захваченный военный корабль в червоточину, чтобы запечатать ее от дальнейшего вторжения. В процессе сам Пул потерялся во времени.

Оглушенная система медленно возвращалась в нормальное состояние.

Различные организации прочесывали фрагменты данных об инциденте с мостом времен, пытаясь найти ответ на неразрешимый вопрос.

Было сказано, что до того, как червоточина Пула окончательно закрыла путь в будущее, была получена некоторая информация о далеком будущем. И слухи говорили, что будущее – и то, что оно сулит человечеству – действительно безрадостно.

Если данные были хоть сколько-нибудь точны, было ясно, что на свободе существует фактор, которое, должно быть, действует даже сейчас, систематически уничтожая звезды...

И, как следствие, человечество.

В ответ возникла и эволюционировала организация под названием церковь света святого Суперэта. Суперэт верил, что человечество становится зрелым как биологический вид. И пришло время взять на себя ответственность за долгосрочное выживание человека как вида.

Ева сказала: – В попытке построить новый мост времени был запущен новый космический корабль, названный "Великий северянин". И были подготовлены зонды для исследования сердца собственной звезды человека, Солнца, где росла темная раковая опухоль... (См. "КОЛЬЦО")