Текст книги "Вакуумные диаграммы (ЛП)"

Автор книги: Стивен М. Бакстер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 29 страниц)

– Поэзия, – сказал Хассан; в его голосе звучало ленивое веселье.

– Некоторые варианты были бы логически насыщенными, со множеством элегантных теорем, вытекающих из нескольких аксиом, в то время как другие были бы тонкими, чрезмерно конкретизированными, бесплодными. Похоже, что Марсден составил огромный каталог все более полных логических систем.

Воцарилась тишина; Чен снова ощутила кислый запах тела у своих ног. – Почему? Зачем он пришел сюда, чтобы сделать это? Для чего имплант? И как он умер?

Хассан пробормотал: – Бейлисс сказала, что каталог был фрагментирован. Это – метаматематические данные – хранилось небрежно. Небрежно. – Он посмотрел на Бейлисс в поисках подтверждения; маленькая женщина неохотно кивнула.

– Итак? – спросила Чен.

– Итак, Сьюзен, возможно, этот метаматематический эксперимент не был главной заботой Марсдена. Это был побочный продукт его основного исследования.

– Что это было? Квантовая нелинейность? – Она оглядела столы с анонимными данными. Как Марсден собирался исследовать квантовую нелинейность? Со светящимся полом и небольшим цилиндром в центре?

Хассан опустился на колени. Он стянул перчатки и провел руками по светящемуся диску на полу. – Здесь тепло, – сказал он.

Чен посмотрела на диск, на извивающихся светящихся червей внутри. – Похоже, что он немного вырос, пока мы были здесь. – Из-за неровности границы трудно было быть уверенной.

Хассан похлопал по маленькой цилиндрической коробочке в центре светового бассейна. Она была безликой, бесшовной. – Бейлисс, для чего это?

– Пока не знаю. Но это как-то связано с наноботами в бассейне. Я думаю, что это переключатель, который контролирует скорость их продвижения.

Хассан выпрямился, ткань скафандра зашуршала у него на коленях. – Давайте продолжим; у нас пока недостаточно данных, чтобы я мог составить свой отчет. И все же он рос, яростно поглощая постулаты, обнажая их логическую сущность, чтобы покрыть свои собственные математические кости. Братья, обессиленные, рассыпались вокруг него, уставившись на него разочарованными отголосками его собственного сознания.Это не имело значения. Небо – изогнутое, неумолимое – было близко. Еще через пару часов Хассан снова собрал их вместе.

По настоянию Чен они собрались поближе к иллюминатору купола – подальше от светящегося диска, распростертого тела Марсдена. Хассан выглядел усталым, Бейлисс -возбужденной, жаждущей высказаться.

Хассан посмотрел на Чен. – Брезгуете, Сьюзен?

– Вы дурак, Хассан, – сказала она. – Зачем вы тратите время на эти насмешки? – она указала на диск света, на резкие тени, которые он отбрасывал на ребристый потолок. – Я не знаю, что происходит в этом бассейне. Эти извивающиеся формы... Но я вижу, что там больше активности. Я этому не доверяю.

Он холодно ответил на ее взгляд. – Как и я, полностью. Но я действительно понимаю кое-что из этого. Сьюзен, я изучал эти структуры света. Я верю, что они разумны. Живые существа – искусственные – населяющие решетку трубок бакиболлов, живущие и умирающие в этом полушарии из трансмутированного реголита. – Он выглядел озадаченным. – Но я не могу понять их назначение. И они каким-то образом связаны...

Бейлис вмешалась, ее голос был ровным, но напряженным. – Связаны, как ветви дерева, общим корнем. Да?

Хассан изучал ее. – Что вы знаете, Бейлисс?

– Я начинаю понимать. Кажется, я понимаю, откуда взялся метаматематический каталог. Хассан, я верю, что существа, находящиеся там, являются созданиями математики – плавающими в гигантском бассейне логики, растущими, отделяющимися друг от друга, как амебы, поглощающие неразрешимые постулаты. Вы видите?

Чен изо всех сил пыталась представить это. – Вы хотите сказать, что они – живые – логические структуры?

Бейлисс улыбнулась ей; ее зубы были аккуратными и острыми. – Должна доминировать форма естественного отбора, основанная на логическом богатстве – это действительно захватывающая идея, очаровательная математическая лаборатория.

Чен уставилась на лужицу света. – Очаровательная? Может быть. Но каково это – быть разумной структурой с костями аксиом, сухожилиями логики? Как для них выглядит мир?

– А теперь стихи от женщины-полицейского, – сухо сказал Хассан. – Возможно, мы не так уж сильно отличаемся от самих себя, Сьюзен. Возможно, мы тоже создания математики, застенчивые наблюдатели в рамках великого платоновского формализма, островки осознанности в море логики...

– Марсден, возможно, смог бы рассказать нам, – сказала Бейлисс.

Хассан выглядел озадаченным.

– Имплант в его голове. – Бейлисс повернулась к Чен. – Он был связан с логическим бассейном. Не так ли, Чен?

Чен кивнула. Она сказала Хассану: – Этот сумасшедший ублюдок брал отчеты – э-э, биографии – этих логических деревьев, загружал их прямо из логического бассейна в свое мозолистое тело.

– Так вот как появилась метаматематика, – сказал Хассан. – Пока он не лишился рассудка из-за какого-то глупого несчастного случая.

– Но я думаю, вы были правы, – сказала Бейлисс своим тонким, чистым голосом.

– Что?

– Что метаматематический каталог был лишь побочным продуктом настоящих исследований Марсдена. Логический бассейн с его разумными деревьями был всего лишь питательной средой для его настоящего исследования. Каталог был курьезом – возможно, способом записи результатов. Измерений пределов роста.

– Расскажите нам о цилиндре в центре, – попросил Хассан.

– Это простая квантовая система, – сказала Бейлисс. В ее голосе появилось отдаленное оживление. – Изолированное ядро бора, подвешенное в магнитном поле. Аппарат настроен на обнаружение изменений осей ядерных спинов – иначе, прецессии.

Чен не могла понять значения этого. – Ну и что?

Бейлисс опустила голову, очевидно, борясь с нетерпением. – Согласно традиционной квантовой механике, магнитное поле не влияет на ось вращения.

– Обычно?

Древняя теория квантовой механики описывала мир как сеть вероятностных волн, распространяющихся в пространстве-времени. "Высота" волны электрона описывала вероятность нахождения электрона там, в данный момент, движущегося таким-то образом.

Волны могли объединяться, подобно распространяющейся ряби на поверхности океана, усиливая и нейтрализуя друг друга. Но волны объединялись линейно – комбинация не могла заставить волны изменить свою форму или разбиться; составляющие волны могли только плавно проходить друг сквозь друга.

– Это стандартная теория, – сказала Бейлисс. – Но что, если волны объединяются нелинейно? Что, если есть некоторый вклад, пропорциональный произведению амплитуд, а не просто сумме...

– Разве такие эффекты не были бы обнаружены к настоящему времени? – спросила Чен.

Бейлисс моргнула. – Наши эксперименты показали, что любая нелинейность должна быть крошечной... менее одной миллиардной миллиардной доли... но не исключили такую возможность. Любая связь магнитного поля Марсдена и спина ядра была бы нелинейным эффектом. – Она потерла нос. – Марсден интенсивно изучал эту простую систему. Воздействовал на нее изменениями магнитного поля, чтобы оценить ее реакцию, выискивая нелинейность.

– Небольшие нелинейные эффекты – если таковые имеются – увеличиваются до макроскопических характеристик логического бассейна, которые...

– Он использует прецессию ядра в качестве переключателя для управления бассейном.

– Да. Как я и предполагала. Спин ядра направляет наноботов в их расширении бассейна дальше по структуре спутника. И...

Нехарактерно для нее, она заколебалась.

– Да?

– И спин используется для повторной инициализации логических деревьев.

– Эти бедные деревья похожи на кота Шредингера, – сказал Хассан, в его голосе звучало удивление. – Деревья Шредингера!

Повторно инициализировать?

– Лета, – сказала Чен. – Деревья отбираются. Произвольно, почти наугад, квантовой системой – это противоречит законам разумности, черт возьми. – Она с отвращением уставилась на квантовое устройство размером с кулак.

– Мы далеко от Земли, – резко сказал Хассан. – Марсден обнаружил свою квантовую нелинейность?

– Не могу сказать. – Бейлисс смотрела на столы с данными, в ее искусственных глазах светилась тоска. – Я должна завершить анализ данных.

– В чем смысл? – спросил Хассан. – Если нелинейность – такой крошечный эффект, даже если он существует...

– Мы могли бы создавать хаотические квантовые системы, – сухо сказала Бейлисс. – И если вы знакомы с парадоксом Эйнштейна-Подольского-Розена...

– Ближе к делу, – устало сказал Хассан.

– Нелинейные квантовые системы могут нарушать специальную теорию относительности. Мгновенная связь, Хассан.

Чен беспокойно уставилась в пол. Шум деревьев в логическом бассейне становился все более интенсивным. Небо было близко, ощутимое присутствие над ним. Он поглощал утверждения, едва улавливая их логическое содержание, свирепо распуская почки. Уменьшенные братья отпали от него, неудачные копии его самого, подталкивающие его вперед.

Он вспомнил, как – в прошлый раз, перед выбраковкой – он ударил по этому огромному, неприступному интерфейсу – прорвался сквозь него за мгновение до того, как отступил. Как он толкнулся во что-то мягкое, восприимчивое, податливое. Как хорошо это было на ощупь.

Небо приблизилось. Он протянул руку вверх... – Думаю, деревья убили Марсдена.

Хассан рассмеялся. – Это абсурд.

Она снова обдумала это. – Нет, – сказала она размеренным голосом. – Помните, что они разумны. Мотивированы тем, что они считают своими целями. Рост, я полагаю, и выживание. Выбраковка, если они осознают это, должна вызвать убийственную ярость...

– Но они не могли знать о Марсдене, как будто он был каким-то огромным богом за пределами их логического запаса.

– Возможно, нет. Но они могли знать о чем-то за пределами своего мира. О чем-то, по чему они могли бы нанести удар...

Бейлисс была не с ними.

Чен отошла от Хассана и быстро осмотрела купол. Светящийся логический бассейн приобретал все более неправильные очертания, растекаясь под полом, как какая-то жидкость. А Бейлисс работала за стойками обработки данных, настраивая функции передачи, подключая кубы данных.

Чен сделала два шага к ней и схватила ее за руку. Какое-то мгновение Бейлисс лихорадочно пыталась продолжать работать; лишь постепенно она осознала, что рука Чен удерживает ее.

Она подняла глаза на Чен, ее лицо было напряженным, отрешенным. – Чего вы хотите?

– Я в это не верю. Вы продолжаете заниматься сбором данных, не так ли?

Бейлисс выглядела так, словно не понимала языка Чен. – Конечно, продолжаю.

– Но эти данные были получены незаконно. Аморально. Разве вы этого не видите? Это...

Бейлисс запрокинула голову; ее усиленная роговица засияла. – Испорчено? Вы пытаетесь сказать это? Запятнано кровью этих искусственных существ, Чен?

– Искусственные или нет, они разумны. Мы должны признавать права всех...

– Данные есть данные, Сьюзен Чен. Каким бы ни был их источник. Я ученый; я не принимаю вашу, – на мгновение маленький, четко очерченный рот дрогнул, – вашу средневековую мораль.

– Я не позволю вам забрать эти данные отсюда, – спокойно сказала Чен.

– Сьюзен. – Хассан стоял рядом с ней; неожиданно сильным пожатием он убрал ее руку с плеча Бейлисс.

– Не вмешивайтесь в это. Вы должны позволить ей закончить свою работу.

– Почему? Для науки?

– Нет. Для коммерции. И, возможно, – сухо добавил он, – для будущего человечества. Если она права насчет нелокального общения...

– Я собираюсь остановить ее.

– Нет. – Его рука слегка шевельнулась; она покоилась на рукояти лазерного пистолета.

С автоматическим рефлексом она позволила своим мышцам расслабиться, начала древний подсчет относительного времени и расстояний, навыков и физических кондиций.

Она могла справиться с ним. И...

Бейлисс вскрикнула; это был пронзительный, странно девичий визг. Раздался грохот, когда она уронила какое-то оборудование.

Стычка Чен с Хассаном мгновенно прекратилась. Они повернулись и побежали к Бейлисс; шаги Чен были пружинистыми, неестественными в условиях низкой гравитации.

– Что это?

– Посмотрите на пол. Небо сопротивлялось мгновение. Затем оно рассыпалось, растаяло, как древние сомнения.

Он прорвался через пролом, сильный, ликующий, продолжающий расти.

Он был за пределами Неба. Он увидел множество новых плодов постулата, девственных, ожидающих его. И Неба больше не было; бассейн продолжался вечно, бесконечный, бесконечно богатый.

Он с ревом устремился наружу, пожирая, распуская почки; позади него взрывообразно выросло дерево братьев. Бассейн в одно мгновение разлился по полу и вышел за пределы купола. Свет, извивающийся логическими деревьями, колыхался под ногами Чен в темных ботинках; ей абсурдно захотелось убежать, запрыгнуть на стол обработки данных.

– Квантовый выключатель. – Голос Бейлисс был напряженным, сердитым; она сидела на корточках рядом с переключателем, посреди залитого светом бассейна.

– Отойдите оттуда.

– Он не функционирует. Наноботы неуправляемы.

– Тогда больше нет никакой выбраковки. – Хассан пристально посмотрел в лицо Чен. – Ну что, Сьюзен? Это какой-то сентиментальный спазм с вашей стороны? Вы освободили бедные логические деревья из их шредингеровского ада?

– Конечно, нет. Лета, Хассан, разве это не очевидно? Логические деревья сами сделали это. Они проникли через интерфейс к мозолистому телу Марсдена. Теперь они проникли в переключатель, разрушив маленькую умную игрушку Марсдена.

Хассан посмотрел себе под ноги, как будто впервые заметил лужицу света. – Их ничто не сдерживает.

– Хассан, нам нужно выбираться отсюда.

– Да. – Он повернулся к Бейлисс, которая все еще лихорадочно работала со своими копиями данных.

– Оставьте ее.

Хассан одарил Чен долгим, тяжелым взглядом, затем подошел к Бейлисс. Не обращая внимания на протесты маленькой математички, он схватил ее за руку и потащил от информационных столов; ноги Бейлисс в ботинках комично скользили по светящемуся полу.

– Поднять щитки. – Хассан поднял пистолет и выстрелил сквозь пластиковую стенку купола. Воздух вырвался наружу, стремясь заполнить вакуум за его пределами.

Чен выбежала, почти спотыкаясь, чувствуя себя огромной в условиях слабой гравитации. Призрачно-голубой лик Нептуна парил над ними, безмятежный, невозмутимый.

Волны света уже проникали сквозь вещество спутника, сверкая на его небольших горных вершинах. Это было жутковато, красиво. Флиттер был сплошной затененной массой в центре светового шоу под поверхностью.

Хассан тяжело дышал, таща все еще сопротивляющуюся Бейлисс по мерцающей поверхности. – Вы думаете, деревья, наноботы могли проникнуть в вещество флиттера?

– Почему бы и нет? Подойдет любой интерфейс; они подобны вирусам...

– А мы сами? Могут ли они пересечь границу и воплотиться во плоти?

– Я не хочу это выяснять. Да ладно, черт возьми.

Логический свет заполонил невысокий хребет, взрывной, вызывающий.

– Они, должно быть, растут в геометрической прогрессии, – проворчал Хассан. – Сколько времени пройдет, прежде чем спутник исчезнет? Дни?

– Скорее часы. И я не знаю, сможет ли масса углерода размером со спутник устоять против силы тяжести. Нереида может разрушиться.

Теперь Хассан одной свободной рукой изо всех сил пытался открыть люк флиттера. – Этот, по крайней мере, навсегда останется непригодным для жизни. Утрачен значительный кусок недвижимости.

– Система большая.

– Не бесконечна. И все из-за высокомерия одного человека...

– Но, – сказала Бейлисс, ее улучшенные глаза сияли, когда она поглаживала кубы данных у себя на поясе, – какой приз мы, возможно, получили.

– Садитесь в чертов флиттер.

Чен оглянулась на разрушенный купол. Распростертое тело Марсдена, подвергнутое воздействию вакуума, наполнилось светом. Бассейн за пределами Неба был безграничен. Он и его братья могли расти вечно, неограниченно, без выбраковки! Он взревел от восторга, устремляясь вперед, распространяясь...

Но что-то было впереди него.

Он замедлился, сбитый с толку. Это было похоже на брата. Но так непохоже на него самого, так измененное.

Возможно, это когда-то был брат – но из отдаленной ветви, которая каким-то образом уже выросла вокруг этого большого бассейна.

Брат замедлил свой собственный рост и наблюдал. Любопытный. Осторожный.

Было ли это возможно? Был ли бассейн конечным, в конце концов, хотя и неограниченным? И неужели он так скоро обнаружил его пределы?

Ярость, негодование захлестнули его могучее тело. Он собрался с силами и прыгнул вперед, с ревом заявляя о своем намерении поглотить этого незнакомца, этого далекого брата. Ева сказала: – Великая сеть червоточин покрыла систему. И повсюду люди находили жизнь...

ПАУТИНКА

 3825 год н.э. Флиттер дернулся.

Лвов испуганно оторвала взгляд от своей информационной панели. Червоточина за полупрозрачным корпусом флиттера была залита полосами сине-белого света, которые неслись навстречу флиттеру и мимо него, создавая у Лвов впечатление огромной, неконтролируемой скорости.

– У нас проблема, – сказала Коб. Пилот склонилась над своим собственным информационным пультом, на ее худом лице появилась хмурая складка.

Лвов слушала синтезированный на своей информационной панели шепот о слоях температурной инверсии в азотных атмосферах; теперь она постучала по панели, чтобы отключить ее. Флиттер представлял собой прозрачную трубу, обманчиво теплую и удобную. Невероятно хрупкую. У астронавтов бывают проблемы в космосе, подумала она. Но не у меня. Я не герой, я всего лишь исследователь. Лвов было двадцать восемь лет; она не планировала умирать – и уж точно не во время обычного четырехчасового прыжка через червоточину Пула, которая служила людям в течение пятидесяти лет.

Она вцепилась в свою панель так, что побелели костяшки пальцев, задаваясь вопросом, должна ли она испытывать страх.

Коб вздохнула и отодвинула свой компьютер; он поплыл перед ней. – Проверь свой скафандр и пристегнись.

– Что случилось?

– Наша скорость прохождения червоточины увеличилась. – Коб натянула на себя свой собственный удерживающий ремень. – Мы достигнем конечного терминала через минуту...

– Что? Но мы должны были двигаться еще полчаса.

Коб выглядела раздраженной. – Я знаю это. Думаю, интерфейс стал нестабильным. Червоточина прогибается.

– Что это значит? Мы в опасности?

Коб проверила герметичность скафандра Лвов, затем придвинула к себе свой компьютер. Коб была белокожей, с волевым лицом, уроженкой Марса, возможно, пятидесяти лет. – Что ж, назад мы не можем повернуть. Так или иначе, через несколько секунд все закончится, держись крепче...

Теперь Лвов могла видеть сам интерфейс, конечную точку червоточины: интерфейс представлял собой сине-белый тетраэдр, угловатую клетку, которая обрушилась на нее из бесконечности.

Светящиеся распорки пронеслись над флиттером.

Корабль вылетел из коллапсирующей червоточины. Вокруг убегающего корабля забурлил свет, когда напряженное пространство-время уступило место потоку тяжелых частиц.

Лвов мельком увидела вращающиеся звезды.

Коб швырнула флиттер в сторону, подальше от источника энергии...

Произошел крен, разрыв в картине за корпусом. Внезапно перед ними замаячила планета.

– Лета, – сказала Коб. – Откуда это взялось? Мы ударимся – мы слишком близко...

Лвов увидела плоский, сложный ландшафт, серо-малиновый в свете набухшего спутника. Вид был тускло освещен, и он дико раскачивался, когда флиттер кувыркался. И, растянувшись между миром и спутником, она увидела...

Нет. Это было невозможно.

Видение исчезло, растворилось в темноте.

– Вот оно, – закричала Коб.

Изверглась пена, заполнив флиттер. Пена попала в уши, рот и глаза Лвов; она была ослеплена, но обнаружила, что может дышать.

Она услышала столкновение, скрежет, который длился несколько секунд, и представила, как флиттер врезается в поверхность планеты. Она почувствовала сильный крен, отскок.

Флиттер остановился.

Синтезированный голос выдал неясные инструкции по мерам безопасности. Слышался скрип, когда остывал корпус.

Во внезапной тишине, все еще ослепленная пеной, Лвов попыталась восстановить в памяти то, что она видела. Паутина. Это была паутина, протянувшаяся от планеты к ее спутнику.

– Добро пожаловать на Плутон. – Голос Коб был задыхающимся, ироничным. Лвов стояла на поверхности Плутона.

Изоляция скафандра была хорошей, но из него просачивалось достаточно тепла, чтобы вокруг ее ног шипели облака азота, и там, где она ступала, во льду выжигались кратеры. Сила тяжести составляла всего несколько процентов от g, и Лвов, уроженке Земли, казалось, что ее вот-вот сдует.

Над ней были облака, тонкие перистые облака: скопления аэрозоля, взвешенные в атмосфере из азота и метана. Облака закрывали костяно-белые звезды. Отсюда Солнце и спутник Харон были скрыты массивом квазипланеты, и было темно, темно на темном, пострадавший ландшафт был виден только как набросок в свете звезд.

Флиттер вырыл траншею длиной в милю и глубиной в пятьдесят ярдов в древней поверхности этого мира, так что Лвов находилась на дне долины, окруженной стенами из азотного льда. Коб вытаскивала оборудование из покореженного остова флиттера: скутеры, информационные панели, боксы жизнеобеспечения, оборудование Лвов. Как увидела Лвов, большая часть вещей была достаточно прочной, чтобы пережить удар, но не ее собственное оборудование.

Может быть, геолог и смог бы передвигаться с молотком и набором пакетов для образцов. Но Лвов была специалистом по атмосферным явлениям. Чего она собиралась добиться здесь без своего оборудования?

Теперь ее страх исчез, сменившись раздражением, нетерпением. Она была в пяти световых часах от Солнца; ей уже не хватало онлайн-сетей. Она ударила ногой по льду. Она застряла здесь, не могла ни с кем поговорить, и не было даже вычислительной мощности для создания виртуальной среды.

Коб закончила разбираться с обломками. Она тяжело дышала. – Давай, – сказала она. – Давай выберемся из этой канавы и осмотримся. – Она показала Лвов, как управлять скутером. Это была простая платформа, ее струи инертного газа управлялись поворотами поднятых ручек.

Бок о бок Коб и Лвов поднялись из траншеи от крушения.

Лед Плутона был насыщенного малинового цвета с примесью органического фиолетового. Лвов смутно различала узоры на поверхности льда; они были похожи на барельефы, диски размером с обеденные тарелки, с замысловатой сложностью снежинок.

Лвов неуклюже приземлилась на край траншеи от аварии, тупой нос скутера с хрустом врезался в поверхность льда, и она была благодарна низкой силе тяжести. Вес и тепло скутеров быстро стерли ледяные узоры.

– Мы находимся недалеко от экватора, – сказала Коб. – Альбедо выше на южном полюсе: мне сказали, что там шапка метанового льда.

– Да.

Коб указала на ярко-голубую искру высоко в небе. – Это интерфейс червоточины, где мы появились: в пятидесяти тысячах миль отсюда.

Лвов прищурилась на созвездия, не отличающиеся от тех, среди которых она выросла на Земле. – Мы застряли?

Коб сказала с разумным терпением: – На данный момент. Флиттер разбит, а червоточина схлопнулась; нам придется возвращаться к Юпитеру длинным обходным путем.

Три миллиарда миль... – Десять часов назад я спала в гостиничном номере на Ио. А теперь это. Какой бардак.

Коб рассмеялась. – Я уже отправила сообщения во внутреннюю систему. Их получат примерно через пять часов. За нами пошлют спасательный ВЕС-корабль. Он будет заправляться здесь льдом Харона...

– Сколько времени?

– Это зависит от готовности корабля. Скажем, десять дней на подготовку, затем десятидневный перелет сюда...

– Двадцать дней?

– Нам ничего не угрожает. У нас припасов на месяц. Хотя жить нам придется в этих скафандрах.

– Лета. Предполагалось, что это путешествие продлится семьдесят два часа.

– Что ж, – раздраженно сказала Коб, – тебе придется позвонить и отменить свои встречи, не так ли? Все, что нам нужно сделать, это подождать здесь; будет неудобно, но мы в достаточной безопасности.

– Ты знаешь, что случилось с червоточиной?

Коб пожала плечами. Она уставилась на далекую голубую искру. – Насколько я знаю, ничего подобного раньше не случалось. Думаю, сам интерфейс стал нестабильным, и это сказалось на горловине... Но я не понимаю, как мы так быстро упали на Плутон. Это не имеет смысла.

– Как так?

– Наша траектория была космоподобной. Сверхсветовой. – Она искоса взглянула на Лвов, как будто смутившись. – На мгновение показалось, что мы движемся быстрее света.

– Через обычное пространство? Это невозможно.

– Конечно, это так. – Коб потянулась, чтобы почесать щеку, но ее пальцы в перчатках наткнулись на лицевую панель. – Думаю, я поднимусь к интерфейсу и осмотрюсь там. Коб показала Лвов, как получить доступ к блокам жизнеобеспечения. Затем она пристегнула к спине свой компьютер, забралась на борт своего скутера и оторвалась от поверхности планеты, направляясь к интерфейсу. Лвов наблюдала, как она уменьшается.

Изоляция Лвов приближалась. Она была одна, единственный человек на поверхности Плутона.

Ответ из внутренней системы пришел в течение двенадцати часов после крушения. С Юпитера отправлялся ВЕС-корабль. На переоборудование корабля потребуется тринадцать дней, затем восьмидневный полет к Плутону, затем еще одна задержка для получения свежей реакционной массы на Хароне. Лвов раздражали временные рамки, она была неугомонной.

Была и другая почта: обеспокоенные записки от семьи Лвов, раздраженное требование обновлений от ее научного руководителя, а для Коб – приказы ее работодателя отметить как можно больше обломков флиттера для спасения и анализа. Корабль Коб был коммерческим транзитным судном через червоточину, нанятым Оксфордом – университетом Лвов – для этого путешествия. Теперь, казалось, между Оксфордом, фирмой Коб и страховыми компаниями начнется сложная битва за ответственность.

Лвов, находящейся в пяти световых часах от дома, было трудно асинхронно отвечать на письма. Она чувствовала себя так, словно ее вычеркнули из онлайн-сознания человечества. В конце концов она подготовила ответы своей семье и удалила остальные сообщения.

Она снова проверила свое исследовательское оборудование, но оно действительно было непригодным. Она попыталась уснуть. Скафандр был неудобным, вызывал клаустрофобию. Она беспокоилась, скучала, немного была напугана.

Она начала систематический осмотр поверхности, совершая на своем скутере расширяющиеся спиральные обходы вокруг места аварии.

Ландшафт был удивительно сложным, освещенная звездами скульптура из перистых хребтов и изящных ущелий. Она держалась в нескольких сотнях футов над поверхностью; всякий раз, когда она летела слишком низко, ее жар вызывал вздымающийся пар от хрупкого азотного льда, стирая древние черты, и она испытывала неясное чувство вины.

Она обнаружила больше деталей, похожих на снежинки, как правило, в виде небольших скоплений по восемь или десять штук.

Плутон, как и его спутник-близнец Харон, представлял собой каменный шар, покрытый толстой мантией из азотно-водяного льда с примесью метана, аммиака и органических соединений. Он был похож на большое стабильное ядро кометы и едва ли заслуживал статуса "планеты". В системе были спутники крупнее Плутона.

За пятьдесят лет, прошедших с момента создания червоточины Пула, здесь побывала лишь горстка посетителей. Никто из них не потрудился прогуляться по поверхности Плутона или Харона. Лвов поняла, что червоточина была построена не как коммерческое предложение, а как своего рода трюк: звено, которое, наконец, соединило все планеты системы с узлом быстрого транзита на Юпитере.

Она устала от своего утомительного исследования. Она убедилась, что может найти след от аварии, подняла скутер на высоту в милю над поверхностью и полетела к южной полярной шапке. Коб позвонила от интерфейса. – Кажется, я начинаю понимать, что здесь произошло – тот сверхсветовой эффект, о котором я говорила. Лвов, ты слышала о волне Алькубьерре? – Она сбросила изображения на стол Лвов – портреты интерфейса червоточины, различную графику.

– Нет. – Лвов проигнорировала ввод и сосредоточилась на управлении скутером. – Боже, почему червоточина должна стать нестабильной? Каждый день по всей системе совершаются сотни быстрых переходов через червоточины.

– Червоточина – это изъян в пространстве. Она в любом случае нестабильна по своей сути. Горловина и терминалы поддерживаются открытыми благодаря активным петлям обратной связи, включающим нити экзотической материи. Это материя с отрицательной плотностью энергии, своего рода антигравитация, которая...

– Но с этой червоточиной что-то пошло не так.

– Возможно, настройка была не идеальной. Присутствия массы флиттера в горловине было достаточно, чтобы червоточина вылетела за край. Если бы червоточина использовалась более интенсивно, нестабильность могла бы быть обнаружена раньше и устранена...

Над серо-белым полюсом Лвов летела сквозь клубы аэрозольного тумана; голос Коб что-то шептал ей, отдаленный, бессмысленный. Восход солнца на Плутоне:

Солнце было точкой света, низко над разворачивающимся горизонтом Лвов, окутанной сложными слоями перистых облаков. Солнце было в тысячу раз слабее, чем с Земли, но ярче любой планеты на небосклоне Плутона.

Внутренняя система представляла собой лужицу света вокруг Солнца, наклонный диск, достаточно маленький, чтобы Лвов могла накрыть его ладонью. Это был диск, который содержал почти все сотни миллиардов людей. Солнце не согревало ее поднятую руку, но она видела слабые тени, отбрасываемые солнцем на ее лицевой щиток.

Азотная атмосфера была динамичной. В перигелии – на ближайшем расстоянии от Солнца, к которому приближался Плутон – воздух расширялся до трех планетных диаметров. Метан и другие летучие вещества присоединялись к сгущающемуся воздуху, сублимируясь с поверхности планеты. Затем, когда Плутон отворачивался от Солнца и погружался в свою двухсотлетнюю зиму, в воздухе выпадал снег.

Лвов пожалела, что у нее сейчас нет оборудования для анализа атмосферы; она ощущала его нехватку как боль.

Она обошла впечатляющие достопримечательности: кратер Буйе, плато Томбо, хребет Лоуэлла. Она записала их все, прошлась по ним.

Через некоторое время ее мир Земли, информации и работы показался далеким, сверкающей абстракцией. Плутон был похож на сложную слепую рыбу, дрейфующую по своей двухвековой орбите и постепенно взаимодействующую с ней самой. Меняющую ее, как она подозревала. Через десять часов после того, как они оставили место крушения, Лвов прибыла в точку под Хароном, называемую Кристи. Она подвесила скутер в воздухе, клубы газа удерживали ее против слабого притяжения Плутона.

Солнце было на полпути к зениту, как светящийся бриллиант. Харон висел прямо над головой Лвов, как туманно-голубой диск, в шесть раз больше Луны, если смотреть с Земли. Половина освещенного полушария спутника была повернута от Лвов к Солнцу.