Текст книги "Вакуумные диаграммы (ЛП)"

Автор книги: Стивен М. Бакстер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 29 страниц)

Взбешено болью, которую я узнал.

Теперь я различал другие умы. Призраки. Они были похожи на крошечные звездочки, сияющие и удаляющиеся друг от друга.

Планковский разум набросился на нас. Призраки были подавлены, как насекомые в огне. ...Корабль вырвался из сферы; квантовые функции нахлынули на меня (на одно драгоценное мгновение я стал видимым, как призматические волны, плещущиеся вокруг меня), и я снова оказался во Вселенной.

Корабль мчался по проходу между городом и миром, волоча за собой рваные фрагменты. Призраки умирали повсюду вокруг меня, их гордые тела опали.

Я оглянулся назад по коридору. Серебряный полукупол смотрел нам вслед, как какой-то огромный глаз.

– ...Посол Радиатора?

– Я все еще здесь, Джек.

Мы вылетели из города-мира. Парамедики призраков приплыли на наш корабль и ухаживали за ранеными.

Город-мир менялся.

Свет, чистый и белый, исходил из сотен порталов, освещая темное вещество гигантской звезды. Массивные приводные узлы на полюсах были повреждены; я видел искры, с шипением пробегающие по поверхности ближайшего. Флотилия тяжелых кораблей призраков приблизилась к приводным узлам.

– Посол, что они делают?

– Мы должны попытаться починить приводные устройства, иначе спутник упадет в ядро... Джек, рост планковской области в этой полости не контролировался. Мы боимся.

– Держу пари, что боитесь.

– Мы собираемся попытаться отодвинуть спутник от звезды-гиганта.

– И что потом?

– Мы должны найти какой-нибудь способ сдержать пузырь.

Я уставился на ядро гиганта. – Посол, это ошеломит вас. Каковы пределы его роста?

– Пределов нет. Возможно, ксили вмешаются.

– Ксили не боги. – Я быстро соображал. – Посол Радиатора, послушайте меня. Имеете ли вы какое-либо влияние на здешние операции?

– А что?

– Прекратите попытки починить приводы.

– ...У меня нет полномочий.

– Тогда найдите кого-нибудь, кто это сделает. Как действующий посол человечества здесь, я официально прошу об этом. Посол Радиатора, вы это записали?

– Да, Джек. Зачем вам это нужно?

– Потому что я тоже напуган. Но думаю, что выход есть. Призраки отсоединили приводные узлы от города-мира. В течение часа планковский пузырь заслонил разбитый спутник; он висел в сиянии гигантской звезды, идеально серебристый. Нас вытащили оттуда. Я мог видеть отражения на поверхности пузыря, цепочки кораблей-призраков, направляющихся в безопасное место. Потребовалось около суток, чтобы планковский пузырь столкнулся с ядром звезды. К тому времени он был шириной в десять тысяч миль и продолжал расти. Огромная рябь пересекла его чудовищную поверхность. Он скользнул внутрь ядра звезды, горящий термоядом водород плавно сомкнулся над сияющим яйцевидным пузырем, вакуоли вспыхнули.Час спустя ядро начало разрушаться. Развоплощенные, посол Радиатора и я парили над виртуальными изображениями разрушающегося ядра. Я сказал: – Хотел бы я, чтобы Ева могла это увидеть.

– Да.

К настоящему времени, конечно, призраки разобрались в этом сами; но я не мог удержаться, чтобы не рассказать об этом. – Это был ваш случайный комментарий о давлении вырождения электронов, который дал мне ключ. Предположим, что постоянная Планка была сведена к нулю в ядре звезды. Высшие квантовые состояния разрушились бы – значения спина, например, упали бы с кратных этой постоянной до нуля.

Принцип запрета Паули не сработал бы, и давление вырождения электронов ослабло бы. Ядро звезды должно взорваться.., пройдя предел плотности нейтронной звезды, и превратиться в черную дыру.

– На самом деле, – спокойно сказал посол, – есть технические моменты, которые вы не учли. Например, ни один электрон не может иметь нулевое значение спина. Как и любой фермион. Предположительно, фермионы ядра коллапсируют до бозонов, подобно фотонам... Физика там, должно быть, интересная.

– Неважно. Это сработало, не так ли?

– Да. Мы сдержали расширение пузыря с планковским нулем. В пределах горизонта событий, навсегда.

– И мы заперли ваш ИИ с планковским нулем.

Призрак обдумал это. – Это важно для вас?

– Что вы почувствовали внутри пузыря?

– Бесконечную силу... и гнев.

– Там было нечто большее, посол. В прерывистом пространстве, без привязки к квантовым волновым функциям, он был совершенно одиноким. И один. И он был в ярости. Вы видите?

Квантовое одиночество.

Я узнал товарища по несчастью. В своем одиночестве я могу навредить только себе, но разумное устройство обладает бесконечной способностью к разрушению. И все же сейчас оно было поймано в ловушку...

Тогда я начал задаваться вопросом и не смог остановиться. Есть ли какой-нибудь выход из черной дыры? Образы, вызванные Евой, были похожи на отражения в мерцающих стенах камеры с планковским нулем.

Я задумался, некоторое время не в силах говорить.

Ева спросила: – С тобой все в порядке?

– Не знаю.

Я пережил все это заново. Перестройка. Ужас этого квантового одиночества.

– Никто не должен проходить через это дважды, – сердито сказал я.

– Я знаю, Джек. И мне жаль. Но важно, чтобы...

– Понимаю. Я знаю. Что дальше, Ева?

– Далее, – сказала она, – мы посмотрим вперед...

– Вперед? В будущее? Как это возможно?

– Наблюдай, – сказала она. – Просто наблюдай. ...Через пять тысяч лет в будущем и через десять тысяч лет после первого извержения с Земли волновой фронт колонизации человечества распространился со скоростью света по Галактике.

Его опыт, полученный от кваксов и других, изменил человечество.

Никогда больше человечество не будет вынуждено служить по приказу какой-либо инопланетной силы.

По мере того, как люди набирали силу, завоевание других видов стало индустрией. Началась новая эра.

IV ЭРА: Ассимиляция

ПОДСОЛНУХИ ГЕДЕЛЯ

 10515 г. н.э. Это была одна из старейших звезд в Галактике, сфера первичной материи, парящая в гало подобно неисправному маяку. Около пятисот ее современниц все еще разбрызгивали фотоны по супу из молодой материи вращающегося главного диска, не поддаваясь эрозии эпох.

Но эта звезда давным-давно погасла. Теперь она была забита железом; углерод покрывал ее остывающую поверхность.

Артефакт, который люди называли Снежинкой, окружал эту карликовую звезду, как огромная оправа – древний, выцветший драгоценный камень.

С момента создания Снежинки тринадцать миллиардов лет пронеслись по вихревому лику Галактики.

И вот, наконец, из-за главного диска к Снежинке поднимался корабль. На протяжении всего своего путешествия с Земли на борту военного корабля-сплайна Капур оставался один. Он бесконечно изучал виртуалы о пункте назначения, пытаясь понять задачу, которая стояла перед ним.

Капуру дали пять дней, чтобы выполнить свою задачу.

Он был полицейским, прикомандированным для этого задания. В мясистом тепле внутренних помещений сплайна чудовищность преступления, которое он должен предотвратить, не давала Капуру уснуть в течение долгих часов. Корабль-сплайн представлял собой шар из затвердевшей плоти шириной в милю. Спрятанные глубоко в оспинах датчики, которые когда-то были глазами, медленно поворачивались в ответ на электронные подсказки людей.

Сплайн подлетел на расстояние сто миллионов миль от Снежинки, замедлился, остановился. В течение нескольких дней он зависал. Рой пассивных, бессильных зондов был осторожно разбросан по Снежинке.

Диск Галактики был дымом, пронизанным звездным светом, ковром под этой медленной картиной.

Наконец плоть сплайна сморщилась, раскололась, раздвинулась. Из открывшегося отверстия выползла детская игрушка, серебристый цилиндр. Ребенок расправил блестящие паруса и встряхнул их, придав им форму зонтика; паруса, казалось, блестели, словно влажные из утробы матери.

Рубиново-красный лазерный луч вырвался из сплайна и вонзился в паруса. Медленно, очень медленно тонкий материал вздулся в ответ и наполнился. Подобно пушинке чертополоха, подгоняемая лазерным дуновением сплайна, яхта-ребенок опускалась к Снежинке. Внутренняя часть яхты представляла собой коробку двадцати футов в длину и шести в ширину. Она была слишком мала для двух человек и оборудования, которое поддерживало их жизнь.

Капур сидел перед обзорным иллюминатором, занимавшим большую часть носа яхты. Через иллюминатор он мог видеть на фоне постоянно потрясающего зрелища Галактики уменьшающийся кусок плоти, который был нагруженным кораблем-сплайном. Но даже несмотря на то, что яхте оставалось всего несколько часов до места встречи, на месте Снежинки он по-прежнему ничего не видел; даже ржавого пятна, кисло подумал он.

Мэйс, другой пассажир яхты, сидел рядом с Капуром. Он всматривался с интересом, его глаза блестели, как у насекомого. Мэйс был флотским. Капур, смуглый, стройный, чувствовавший себя неуютно в позаимствованной форме флота, съежился от уверенной фигуры Мэйса.

Мэйс повернул свою голову-башню в сторону Капура. – Ну? Что вы думаете о Снежинке?

Капур пожал плечами в маленьком пространстве, которое он занимал. – А что, по-вашему, я должен думать?

Мэйс пристально посмотрел на Капура, затем нахмурился. – Возможно, если бы вы открыли глаза, то смогли бы составить мнение.

Капур неохотно подчинился.

Спектр чувствительности его глаз расширялся за пределы узкого человеческого диапазона; сетчатку защипало под градом фотонов всех длин волн.

Галактика ослепляла, ее ядро испускало пронзительные рентгеновские лучи. Снежинка появилась из темноты, как иней, кристаллизующийся на оконном стекле.

– Давайте приступим к работе, – сказал Мэйс. – Сначала обследуем основные характеристики. Хорошо?

Капур, не сводивший глаз с бесконечных углублений Снежинки, не ответил.

– Снежинка представляет собой правильный тетраэдр, – сказал Мэйс. – Она построена вокруг останков черного карлика; древняя звезда находится в центре тетраэдра. Длина Снежинки по краям превышает десять миллионов миль. Мы не знаем, как она сохраняет свою структуру в гравитационном колодце звезды. – Голос Мэйса был бодрым, ясным, заинтересованным и совершенно лишенным благоговения. – Масса артефакта приблизительно равна массе Земли. Но ширина Земли составляет восемь тысяч миль. Эта штука раздута, как сахарная вата; она наполнена распорками, нитями и железными усиками, похожими на хрупкие строительные леса. Структура – неплохое приближение к кривой, заполняющей пространство. Строго говоря, она имеет дробную размерность, где-то между двумя и тремя... И у нее фрактальная архитектура. Вы знаете, что это значит?

– У меня нет математического образования, – сказал Капур.

Мэйс позволил своему молчанию прокомментировать это в течение долгой секунды. – Тогда у вас все получится с теоремой Геделя, – сказал он беспечно.

– Что?

– Неважно. Если мы внимательно осмотрим Снежинку, мы обнаружим мотив тетраэдра, повторяющийся снова и снова во всех масштабах. Вот почему мы называем это Снежинкой, – сказал Мэйс. – Не из-за ее формы, а потому, что снежинка тоже фрактальна. Рекурсивные структуры во всех масштабах. И объект существует уже давно.

– Откуда вы это знаете?

Мэйс, не сводя глаз со Снежинки, рассеянно потер ноздри ладонью. – Потому что здесь чертовски холодно. За века, прошедшие с тех пор, как умерло ее солнце, она остыла почти до фоновой температуры Вселенной – на три градуса выше абсолютного нуля... хотя, – размышлял он, – когда эта штука была построена, небо все еще светило при температуре около восемнадцати Кельвин.

– Вы понимаете, что означают эти цифры, Капур? Я знаю, что вы почти не покидали Земли до этого задания. – Мэйс не потрудился скрыть свое непринужденное, лишенное злобы презрение. На самом деле это была вторая подобная миссия Капура. Первой была реквизиция при неудачной ассимиляции колонии Хорте.

Он сказал: – Почему железо?

– Потому что железо – самый стабильный элемент. Снеговики – строители – хотели, чтобы это продолжалось долго, Капур.

Капур кивнул. – Значит, когда-то это была планета, прежде чем превратиться в... сказочный замок?

– Возможно. Возможно, нет. Когда это было построено, всего через миллиард лет после Взрыва, почти не было тяжелых элементов, из которых могли образоваться планеты. Сама Галактика была не более чем дымчатым диском, освещенным тут и там горячими протозвездами. – Глаза цвета оружейного металла повернулись к Капуру. – Капур, вы также должны понимать, что здесь важна не только физическая структура. Есть много уровней за пределами материала; даже сейчас эта штука представляет собой тонкую паутину данных, какофонию битов, бесконечно танцующих против разрушений энтропии.

Капур улыбнулся. – Вы хорошо подбираете слова, Мэйс, – сказал он.

Мэйс казался незаинтересованным. Он продолжил: – Снеговики загрузили в этот артефакт все, что они знали. В конце концов, они... ушли. – Он ухмыльнулся Капуру. – Возможно. Или, может быть, они все еще здесь.

Капур вздрогнул; он обхватил свои костлявые локти. – И почему, мой друг? Как вы думаете? Почему они построили эту чудесную скульптуру из медленно остывающего железа и данных?

Мэйс все еще ухмылялся. – Это ваша работа – выяснить, не так ли?

Капур уставился в холодное, ждущее сердце Снежинки.

От него не ожидали успеха здесь.

Капур и раньше терпел неудачу.

Он наблюдал, как колония Хорте, древнее, похожее на улей образование кристаллического углерода – алмаза, сворачивалась сама в себя, горела, умирала; возможно, один процент накопленных колонией знаний был спасен под разрушительными лучами.

Миссией Капура была ассимиляция. Люди не позволили бы ксили взять то, что они не смогли бы усвоить.

Капур задумался, слышал ли когда-нибудь этот умный молодой флотский о колонии Хорте. Яхта вошла в лазерный бриз, замедлила ход и остановилась перед одной четырехгранной плоскостью. Двое мужчин протиснулись сквозь воздушную завесу в открытый космос, выпуклые и неуклюжие в скафандрах для защиты от холода.

Легчайшая струя низкоскоростного гелия толкнула Капура в спину, подталкивая его к Снежинке. Толстый, набитый изоляцией скафандр был уютным и теплым вокруг него, как одеяло; он чувствовал себя странно защищенным, удаленным от окружавших его необъятностей. В центре его визора Мэйс плыл впереди, руки и ноги комично торчали из объемного защитного скафандра.

Они остановились в нескольких тысячах миль от железного тетраэдра. Поверхность уходила в бесконечность вокруг Капура, как огромная геометрическая диаграмма; горизонт был острым, как бритва, на фоне межгалактической тьмы, три вершины были слишком далеки, чтобы воспринимать их как углы. Его глаза, настроенные на человеческие длины волн, различали некоторые детали на Снежинке; это было похоже на гигантскую гравюру, тускло светящуюся в дымном свете Галактики.

Капур чувствовал себя маленьким и беспомощным. У него оставалось четыре дня.

Комментарий Мэйса дошел до него по лазерному лучу, от шлема к шлему. – Хорошо, – сказал Мэйс. – Вот мы в наших патентованных термоскафандрах; внутри уютно, как жукам; снаружи излучаем тепло, едва превышающее фоновую температуру в три Кельвина.

Пока Капур смотрел, Снежинка, казалось, раскрывалась, как цветок; он видел слой за слоем рекурсивные детали, уменьшающиеся эскизы вложенных тетраэдров. в мягкую коричневую сердцевину артефакта. – Это чудесно, Мэйс.

– Да. И деликатно, как пожелание. Эй, Капур. Покажите мне свои глаза. Я покажу вам данные.

Капур заколебался, собираясь с духом.

Он ненавидел пользоваться имплантами. Каждый раз, когда он открывал глаза, он чувствовал, как уходит все больше его человечности.

Теперь он дышал глубоко. Воздух внутри скафандра был теплым и, как ни странно, пах скошенной травой. Странным, полугипнотическим усилием воли он подчинился Мэйсу.

Его глаза широко раскрылись.

Снежинка изменилась калейдоскопически.

– Вы видите конструкцию из наших пассивных зондов, – прошептал Мэйс. – Графические изображения потоков данных в ложных цветах.

Терабиты древней мудрости шипели на железных усах, искрясь, как нейроны в каком-то растянутом мозгу. Это было прекрасно, подумал Капур; прекрасно и чудовищно, как разум древних богов человечества.

Его душа содрогнулась. Он искал убежища в деталях, в сравнительно обыденном.

Капур знал, что профиль миссии был разработан с учетом осторожности. Корабль-сплайн припарковался на расстоянии более одной астрономической единицы; он и Мэйс приблизились на яхте, двигаясь по узкому лазерному лучу, избегая химического пламени. – Мэйс, что произойдет, если мы позволим рассеянному теплу добраться до Снежинки? Разрушим ли мы структуру?

– Вы имеете в виду физическую структуру? Возможно, но дело не в этом, Капур. Здесь главное – данные.

– И будет ли небольшой нагрев таким вредным?

– Это связано с термодинамикой. Существует нижняя граница того, сколько энергии требуется для хранения бита. Предел устанавливается фоновой температурой Вселенной в три Кельвина.

– Таким образом, чем ниже глобальная температура, тем меньше энергии потребуется для бита.

– Верно. И поэтому, если мы повысим температуру Снежинки, даже локально, мы рискуем уничтожить терабиты. Кроме того, из термодинамического предела следует, что существует верхняя граница того, сколько данных вы можете сохранить при заданном количестве энергии – или, что эквивалентно, массы. Верхний предел по массе Снежинки составляет около десяти в степени шестьдесят четыре бита. Капур, по нашим оценкам, Снежинка на самом деле вмещает до десяти в шестидесятой степени.

Капур уставился в похожее на цветок сердце Снежинки. – Я должен быть впечатлен?

– Чертовски верно, – прорычал Мэйс, – для начала, вся человеческая цивилизация характеризовалась бы всего десятью в двадцатой степени бит. Даже после сотен ассимиляций. И, просто с технологической точки зрения, приблизиться на четыре порядка к теоретическому пределу... это почти невообразимо.

– Сейчас. Смотрите. – Мэйс, силуэт которого напоминал карикатурный гротеск, указал на сгусток цвета и активности. Капур увидел нечто похожее на подсолнух, сплетение спиралей и мозаик, окруженное "лепестками", огромными листами информации, которые растворялись в фоновой болтовне. Гранулы данных проникали в сердцевину и выходили из нее – сначала Капур подумал, что они немного похожи на насекомых; но потом он увидел, как гранулы внедряются в подсолнечник, бесконечно обогащая и обновляя его.

– Что это?

– Похоже, это доминирующая конфигурация данных, – сказал Мэйс. – Аналог тетраэдрического мотива на физическом уровне. Это представляет собой теорему. Видите, сердцевина структуры – это основное утверждение, следствия-лепестки, бесконечно отбрасываемые и теряющиеся...

– Какую теорему?

– Теорему Геделя о неполноте. Как мы думаем. Мы предполагаем, экстраполируя намеки на структуру, которые обнаружили в другом месте... Но здесь это на самом деле не теорема. Это просто утверждение результата. Как аксиома; данность.

– Не понимаю.

Мэйс коротко и презрительно рассмеялся. Покрутившись перед информационным ландшафтом, он снова ткнул пальцем. Среди поляны структур данных Капур выбрал еще один подсолнух, характерной формы Геделя. Мэйс снова и снова тыкал обеими руками в огромную информационную диораму. – Там, и там! Что вы видите, Капур?

Структура Геделя, как увидел Капур, повторялась снова и снова; здесь была фрактальная спираль подсолнухов Геделя, внедренная в эту холодную паутину данных.

– Конечно, это еще не все, – сказал Мэйс. – Мы обнаружили здесь много физического понимания, особенно представления космических событий. Видите этот звездный взрыв? – Фейерверк красного и желтого, бесконечно динамичный, стократно рассеивающийся по Снежинке. – Это принцип Маха: инерция объекта индуцируется суммарным гравитационным притяжением остальной Вселенной...

– Расскажите мне о Геделе, – терпеливо попросил Капур.

По низкокачественной лазерной связи голос Мэйса был похож на жужжание насекомого. Гедель был гением. Австриец; Моцарт в своем деле. В середине двадцатого века он вывел теорему о неразрешимости.

– Гедель изучал математику абстрактно. Подумайте об этом, полицейский: не только ту математику, которую вы изучали в средней школе; не ту математику, которую я изучал в колледже флота – но любую математику, которую возможно построить.

– Вы привлекли мое внимание, – сухо сказал Капур. – Продолжайте.

– Гедель показал, что в рамках любой математической схемы вы можете записать утверждения, которые было бы невозможно доказать или опровергнуть. Видите ли, они неразрешимы. И поэтому математику никогда нельзя сделать завершенной. Вы никогда не сможете вывести все из конечного набора аксиом; всегда будут новые утверждения, которые нужно сделать... если хотите, новые факты, которые нужно записать.

Капур покачал головой. – Не могу представить, как возможно даже начать формулировать такую теорему, не говоря уже о том, чтобы доказать ее.

– Это не так сложно, – беспечно сказал Мейс. – Это скорее похоже на стандартное доказательство того, что действительные числа неисчислимы; вы составляете список всех возможных утверждений в рамках вашей общей математической схемы – и по нему генерируете другое утверждение, которого нет в списке...

– Неважно. – Капур позволил ужасающим выводам проникнуть в себя. Как могла случиться дыра в математике – в самом фундаментально абстрактном из человеческих изобретений? Он чувствовал себя так, словно в его Вселенной провалился пол.

Какими существами должны были стать эти снеговики, чтобы в основе их философии лежала такая потрясающая, нигилистическая теорема?

Капур снова закрыл глаза – фактически выключил их; сад морозных цветов данных превратился в холодное, инертное железо. Капур и Мэйс совершили еще три путешествия к железному эпидермису Снежинки. Мэйс указал на другие леса шелестящих данных, предварительно нанесенных на карту людьми. Однако Капур понял, что в этих лесах водились тигры; великие звери мудрости и понимания, о природе которых люди даже не могли догадываться.

Капур провел несколько своих драгоценных часов в неподвижном состоянии, его термоскафандр был едва теплее древнего окружающего эха Большого взрыва. Он чувствовал себя старым, неадекватным. Ассимиляция – бескровная ассимиляция – зависела от психологии, от определения целей. Целью человечества было подняться, вырасти и, в конечном счете, противостоять ксили. Если бы Капур смог определить цели снеговиков, то эти цели можно было бы использовать для достижения человеческих целей. Если нет, то снеговики, эти существа, не имели никакой ценности.

Но как мог Капур, каким бы неопытным он ни был, прикоснуться к мечтам древних индивидуумов, застывших в этой информационной скульптуре?

Он утешал себя мыслью, что неудача не будет позором, что он без ущерба для своей совести сможет вернуться к своему дому, к своей работе.

Капур не обсуждал открыто свои чувства с Мэйсом; но по мере того, как уходило время, проведенное им в затхлой клетке яхты, он ощущал нарастающее триумфальное настроение Мэйса. Капур пришел к выводу, что флотский был умен и бесконечно очарован своим окружением; но он явно чувствовал, что ассимиляция была глупой затеей, подачкой либеральным инстинктам до того, как отдать инициативу флоту.

Вероятно, он был прав, подумал Капур.

Это было слабое злорадство Мэйса, а также чувство возмущения по поводу ущерба, который гравитационная волна сплайна, разрушающая планеты, нанесет Снежинке, что побудило его продолжать попытки до конца своих дней. Он решил, что может потерпеть неудачу, но не в присутствии Мэйса.

У него появилась новая идея.

– Скажите мне вот что, – сказал он Мэйсу. – Сколько данных характеризует человека?

Мэйс открыл рот, снова закрыл его.

Капур вежливо настаивал: – Если бы мои мысли каким-то образом записывались днем и ночью на протяжении всей моей жизни – сколько битов потребовалось бы, чтобы это зафиксировать?

Мэйс улыбнулся и закрыл глаза. – Хорошо, полицейский, давайте поиграем в игры. Вы генерируете, скажем, сто тысяч отдельных мыслей в день. Каждая концепция – это сколько, сотня битов?

– Дадим вам пятьдесят лет активной взрослой жизни, между юностью и наступлением старости. Это дает, э-э, два умноженное на десять в степени одиннадцать битов в целом. – Мэйс поджал губы, открыл глаза и бегло изучил Капура. – Интересно. Таким образом, в Снежинке имеется эквивалент чего-то вроде десяти в степени сорок девять человеческих особей...

Капур кивнул. – Изолируйте одну из них с помощью ваших датчиков. Вы можете это сделать? Выделите островок битов. Я не хочу знать, что происходит внутри него; расположите его так, чтобы я воспринимал только входы и выходы.

Мейс потер подбородок. – Вы хотите поговорить со снеговиком?

– Не издевайтесь надо мной, – терпеливо сказал Капур.

– О чем вы будете говорить?

Капур, нащупывая дорогу, быстро сообразил. – О теореме Геделя.

Мэйс наклонился вперед, готовый разразиться презрением, но затем заколебался. – Ну, а почему бы и нет? – сказал он наконец. – Вы могли бы дать этому человеческое доказательство теоремы. Это могло бы быть довольно интересно.

Капур подождал, но смеха Мэйса не последовало. – Вы должны помочь мне понять вас, Мэйс. Вы серьезно?

– Уверен... Я закодирую доказательство в форме, совместимой с их шаблонами хранения, скину его вам в глаза, и вы сможете загрузить его в датчики, когда мы снова отправимся туда.

– Нет. – Капур поднял руку. – Я хочу, чтобы вы отпустили меня одного.

Глаза Мэйса сверкнули, стальные шарики врезались в плоть его живого, веселого лица. – Почему?

Капур выдержал его взгляд. – Потому что вы ждете, что я потерплю неудачу. Мне это не нужно; я не считаю это какой-то игрой или соревнованием между нами. Я не хочу, чтобы вы были рядом со мной.

Мэйс неуверенно рассмеялся. Затем, когда он осознал серьезность Капура, на его широком лице появилось выражение недоумения и обиды. Капур понял, что это, возможно, первый раз, когда какое-либо человеческое существо каким-либо образом отвергло Мэйса. Он искал на лице Мэйса раскаяние, стыд; но нашел только уязвленную гордость.

– Делайте, что хотите, – сказал наконец Мэйс. – Я закодирую доказательство. – Оставалось два дня. Капур увидел снеговика в виде тускло светящегося фиолетового шара шириной в несколько миль, встроенного под плоскую оболочку Снежинки. Вспышки звезд Маха, подсолнухи Геделя и другие характерные образования усеяли шар, неподвижные, как цветы под стеклом. Потоки данных Снежинки мягко стучали по снеговику, а человеческие сенсорные зонды окружали человека, как терпеливые щенки, металлические блоки вырисовывались силуэтами на фоне зловещих данных.

Капур, закутанный в свой защитный скафандр, съежился. Здесь, при столкновении с реальностью Снежинки, его схема изоляции показалась бессмысленной. Конечно, он понятия не имел, представляет ли собой представшая перед ним произвольная совокупность данных индивидуума – или, действительно, сохранилось ли вообще само сознание в Снежинке.

Он был почти уверен, что это не так.

Но он должен был попытаться, напомнил он себе.

Достаточно. Он сфокусировал свой взгляд на ближайшем из зондов; резкий лазерный луч скользнул из его глаз в холодную шкуру зонда.

Когда ссылка была защищена, он загрузил на зонд человеческое доказательство теоремы Геделя.

Доказательство приняло вид нитки оранжевых бусин на светящемся проводе; бусины ударились о зонд-мишень и с грохотом упали на снеговика. Наконец они приняли кубическую конфигурацию: аккуратную и четкую, хотя и незначительную по сравнению с богатством и изобилием других форм внутри снеговика.

Удары данных Снежинки проникли в человеческое доказательство, копируя, интегрируя – но ничего не меняя.

Капур открыл линию связи с Мэйсом на яхте. – Не понимаю, – сказал он. – Почему они не оценивают, не интерпретируют наше доказательство?

– Вы удивлены? Возможно, снеговики не заинтересованы в интерпретации и оценке.

– Что вы имеете в виду?

– Неполнота Геделя, помните? Независимо от того, сколько вы извлекаете из совокупности данных, всегда найдутся утверждения, которые вы не смогли бы вывести. Всегда есть что-то еще, что нужно сохранить.

– ...Ах. И Гедель стоит в основе их древней, измученной миром философии.

Мэйс коротко рассмеялся. – Думаю, вы догадываетесь, полицейский. Зная ограниченность дедукции, снеговики решили, что записывать события – и только записывать – высшее призвание в жизни. И это все, что они хотят делать. Они разобрали свой мир на части, перестроили его как чудовищную систему хранения данных... использовали все имеющиеся в их распоряжении материалы, чтобы заморозить столько данных, сколько смогли. Они ничего не сделают с нашими доказательствами; тринадцать миллиардов лет они просто наблюдали, как разворачивается время...

– Снова ваша поэтическая жилка, Мэйс.

– Ваша ассимиляция, должно быть, провалилась, – прямо сказал Мэйс.

Капур вздохнул. – Почему?

– Подумайте об этом. У снеговиков нет мотивации, с которой мы могли бы связаться. Наши действия для них ничего не будут значить – мы, почти по определению в рамках их геделевской философии, бессмысленно танцуем перед ними. Даже их собственное уничтожение было бы не более чем событием, заключительным актом, который нужно сохранить и отметить.

– Это не может быть всем, Мэйс. Должно быть больше. Каждый вид хочет расти, развиваться, – размышлял Капур. – Даже если все, чего они хотели, – это увеличить объем хранилища данных...

– Возвращайтесь, Капур. Все кончено. Я вызову сплайн.

– Нет. – Капур закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в голосе. – У меня еще есть время.

С медленной наглостью Мэйс сказал: – Это ваша миссия, полицейский.

Не возвращаясь на яхту, Капур попросил Мэйса загрузить больше наборов данных о людях и высказываний; и он быстро научился вводить новый материал – свои собственные размышления и чувства – в свои глазные хранилища.

Это заняло большую часть дня.

Капур ненадолго задремал, окутанный луговыми ароматами своего холодного скафандра.

Когда он снова повернулся к Снежинке, у него оставалось шесть часов.

Снеговик не изменился. Человеческое доказательство теоремы Геделя оставалось заключенным в его абстракции живота, холодном, примитивном комке.

Капур начал загружать данные в зонды: все больше и больше, так быстро, как только мог. Прежде всего математику. Он нашел данные о древнем неудачном эксперименте, форме жизни, основанной на теореме о неполноте, странной катастрофе, которая привела к разрушению спутника, гибели людей...

Затем, по наитию, музыка – он наблюдал, как древние композиции превращаются в завесу голубого льда внутри снеговика.

История человечества. Он рассказал снеговику о ксили, огромных и непримиримых врагах человечества; и о том, как человечество стремилось мобилизовать ресурсы Галактики в своей войне.

Он рассказал этому снеговику, что люди на борту корабля-сплайна планировали сделать со Снежинкой.