Текст книги "Вакуумные диаграммы (ЛП)"

Автор книги: Стивен М. Бакстер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 29 страниц)

Их спуск немного замедлился. Руки Аллел болели, а волосы прилипли ко лбу. Земля взорвалась неприятными подробностями, реками, холмами, деревьями и галькой...

Она катилась по невероятно твердой земле, травинки цеплялись за ее лицо. Кровь громко стучала в ушах. Воздушный шар сложился, словно раненый.

На залитом солнцем лугу мать и дочь лежали среди обломков своего космического корабля из коры. Солнечный свет резал ей глаза. Аллел села, моргая, теребя завязанные остатки своей сбруи. Ее окружали прохладная трава и цветы; ручей вел к рощице коровьих деревьев, а горизонт состоял из холмов, покрытых вереском.

И, как это было всегда, Раковина изгибалась над всем этим, как огромный голубой шатер.

Бойд мирно спала в обрывках воздушного шара. Аллел колебалась несколько минут, смутно опасаясь реакции матери. Затем она нашла остатки разбитой горелки и разбудила мать, принеся чашку воды из ручья. Бойд неуклюже села, придерживая больную руку.

– Мы потерпели неудачу, – сказала Аллел.

– Хм?

Аллел указала на Раковину над ними. – Смотри. Мы, должно быть, отступили. Если бы мы добрались до Раковины, то увидели бы там, наверху, мир, каменный шар, окруженный этой Раковиной. И земля поднималась бы к горизонту...

Бойд хмыкнула. Чувствительная к настроению дочери, она пила молча. Она ощупала свои конечности. – По крайней мере, мы все еще целы, – проворчала она. Она огляделась. Затем – неожиданно – она усмехнулась. – Итак, мы потерпели неудачу, верно? А?

Она погрузила здоровую руку в землю, а затем потрясла ею перед лицом Аллел. – Посмотри на это! Смотри!

В центре куста был ярко-оранжевый цветок. Цветок Раковины.

Мысли Аллел плавали, как рыбы. – Теперь я действительно не понимаю...

– Мы сделали это. Мы на Раковине! Мне этого достаточно. – Затем Бойд проследила за взглядом дочери вверх, на крышу над миром. Ее глаза сузились.

Аллел медленно произнесла: – Над нами мы видим Дом, а не Раковину. И все же это выглядит так, как выглядит Раковина. Два мира завершены сами по себе, но они обернуты друг вокруг друга. Симметрия. Мы видим одно и то же – Раковину – из любого мира, в котором находимся.

Бойд проницательно кивнула. – Ну, это я понимаю. Как и мы, да? Две половинки одного целого. Нет слабого центра, нет защитной оболочки. Только мы вдвоем.

Аллел опустила глаза, сильно смутившись. Она упрямо продолжала: – Но как? Если мы на Раковине, почему земля не изгибается, как блюдце? Почему мы не видим Дом, плавающий там, как шар? Как это может быть похоже на еще одну Раковину?

Бойд издала негромкий рычащий звук и швырнула осколок горелки в траву. Всполошенно вспорхнула небольшая стайка льдисто-голубых птиц. – Ну, ты же мечтательница. Придумай ответ.

Аллел легла ничком. Она положила голову на самый обычный суглинок и посмотрела вверх сквозь два слоя облаков. Она подумала о двух мирах, каждый из которых похож на шар, но каждый обхватывает другой, как скорлупа орех. Как это могло быть?

Ее представление о вселенной рушилось, как отслаивающаяся картина "планета в коробке с молоком" на стене музея. Она представила, как достает из коробки правду...

Бойд хрипло спросила: – Ну, и что теперь?

Аллел неопределенно махнула рукой. – Починим воздушный шар и возвратимся домой. Мы должны заставить людей понять. Построить больше воздушных шаров и отправиться в старые города. Найти способ повернуть ледники вспять или починить Солнце...

Бойд смотрела мимо ее плеча. Аллел повернулась – затем быстро села.

На краю зарослей коровьих деревьев стоял мальчик. Он был одет не лучше, чем они; зубы сверкали на смуглом лице, когда он что-то бормотал им, улыбаясь, указывая пальцем и сложив ладони рупором.

Аллел озадаченно наблюдала. – Что он говорит?

Бойд расхохоталась. – Думаю, он спрашивает, каково это – жить в блюдце.

Бойд встала и с некоторым достоинством расправила обрывки своего стеганого пальто. Аллел с трудом поднялась на ноги. – Пошли, – сказала Бойд. – Давай посмотрим, умеют ли его люди готовить так же хорошо, как твой дедушка.

Они направились к мальчику через луг с ярко-оранжевыми цветами. – Лета. Я не могу поверить, что они пали так низко. Они стали полностью зависимы от этой искусственной биосферы. Они упали до изделий из камня и дерева...

– Но они выжили, – сказала Ева. – Люди выжили, даже после эвакуации ксили. В мире, который заботился о них. Ты мог бы возразить, что это утопическое видение...

– Этот их мир с Раковиной представляет собой четырехмерную сферу. Неудивительно, что они не смогли этого понять.

Я подумал о трехмерных аналогиях. Люди Аллел были похожи на двумерных существ, вынужденных ползать по поверхности трехмерного земного шара. Дом и Раковина, миры-близнецы, были подобны линиям широты, вверху и внизу – каждая не прерывалась, каждая, по-видимому, охватывала другую. Именно так, как пытались показать диаграммы в городе.

– Но они были способны понимать, – сказала Ева. – Спустя миллион лет люди незаметно адаптировались. Аллел обладала способностью визуализировать, мыслить в более высоких измерениях. Она могла бы понять, если бы кто-нибудь объяснил ей это. Как и предполагалось на тех диаграммах в месте, которое она называла городом. И со временем она кое-что из этого поймет...

– Они были пойманы в ловушку, – сказал я. – В тюрьме свернутого пространства-времени.

– Возможно, – сказала Ева. – Возможно. Но они не сдавались...

ВОСЬМАЯ КОМНАТА

 4 101 266 год н.э. Тил спал до рассвета.

Он проснулся как от толчка. На кожаном клапане вигвама появился едва заметный красный отблеск.

После всех его планов... к тому времени, когда он доберется до якоря-моста, будет уже совсем светло.

Но, с сожалением подумал он, в этом была определенная ирония. Рассвет был слишком слабым, чтобы разбудить его – и в этом была суть проблемы.

Солнце садилось. И сегодня Тил собирался попытаться это исправить.

Плавным движением он соскользнул с тюфяка и встал в темноте.

Дыхание Эрвал было ровным и безмятежным. Тил поколебался; затем наклонился и прикоснулся к животу жены, кончиками пальцев исследуя одеяло из шкуры коровы-мамочки, чтобы нащупать под ним второе сердцебиение.

Затем он натянул одежду и выскользнул из вигвама.

От его дыхания шел пар. Рассвет был ледяным сиянием; крыша из заснеженных облаков скрывала все виды Дома, мира в небе.

Он тихо шел через сердце маленькой деревни. Земля была изрыта копытами коров-мамочек. Он обходил груды костяных игл и сломанных каменных орудий, проходил мимо куч лишайника и мха, собранных для кормления коров.

Затрещал иней.

Он беспокойно огляделся. Никто не знал, что он планировал на сегодня, и он не хотел, чтобы его заметили ранние пташки...

Но все дюжины вигвамов молчали. Даже тот, что принадлежал Деймену, старшему брату Тила. Если бы Деймен знал, что он задумал, он бы сбил Тила с ног.

Он обнаружил, что уходит на цыпочках, как непослушный ребенок.

Он достиг границы деревни и пустился вприпрыжку через тундру, ему стало легче дышать. Его ровный шаг поглощал безмолвные мили, и небо едва заметно посветлело, когда он подошел к якорю-мостику.

Сам якорь представлял собой арку высотой примерно в человеческий рост, сделанную из чего-то гладкого и молочно-белого. Первоначальное назначение сооружения было давно забыто, оно существовало еще до появления льда. Оно было невообразимо старым.

Однако теперь к перемычке была привязана веревка. Веревка поднималась от арки и пронзала облака, как будто привязывала небо... Но Тил знал, что веревка петлей проходила мимо облаков и пересекала пространство к другому миру.

Он приблизился к якорю мимо обернутых брезентом тюков с оборудованием для воздушных шаров. Вокруг арки сгрудились пять коров-мамочек. Напевая простые песенки, они перебирали узлы веревки своими сочлененными хоботами.

– Отойдите от этой веревки.

Огромные мягкие звери съежились от его голоса. В волнении они толкались друг о друга, дрожа. Их уши хлопали, а соски для кормления комично подрагивали.

Наконец одна из коров отделилась от группы и нервно приблизилась. – П-простите, с-сэр...

Корова представляла собой широкий, покрытый мехом цилиндр, опирающийся на похожие на обрубки ноги. Ее прямоугольная голова скорбно вращалась вокруг единственного шарового шарнира, а глаза размером с тарелку смотрели на Тила сверху вниз. Из центра массивной морды торчал раздвоенный хобот, а похожие на человеческие руки на концах развилок хобота нервно дергали друг друга.

Другие коровы-мамочки хихикали и перешептывались.

– Ну?

– Простите, сэр, но сегодня... нужно передвинуть веревку. Это Со...Солнце, сэр...

– Я знаю о Солнце. Послушайте меня: мне нужна ваша помощь. Как тебя зовут?

– Оранжевая, сэр...

– Что ж, Оранжевая, я собираюсь запустить воздушный шар. Пойди и принеси оболочку и снасти. Ты знаешь, что это значит, не так ли?

– Да. Я часто помогаю с полетами. Но С-Солнце сегодня подойдет с-слишком близко... – Огромный, с отвисшими губами рот задвигался от волнения.

– В этом и идея, – отрезал он. – Я не хочу избегать Солнца. Я поднимаюсь к нему. Хорошо?

Другие коровы-мамочки, пораженные, зашептались между собой. Он заставил их замолчать взглядом, его дыхание участилось. Если бы они заподозрили, что он был здесь без ведома остальной деревни, они бы ему не помогли.

Но Оранжевая пристально смотрела на него. – С-С-Солнце гаснет, не так ли, с-с-сэр?

– Вы знаете об этом? – удивленно спросил Тил.

– Мы живем долго, – сказала Оранжевая. – Дольше, чем люди. Некоторые из нас замечают разные вещи... Сегодня Со... солнце оранжевое. Но когда-то оно было желтым... в те дни, когда Аллел прилетела на первом воздушном шаре из Дома.

Другие коровы-мамочки энергично закивали, на их щеках заиграли желваки.

Тил почувствовал смутную жалость к коровам-мамочкам, ему захотелось поговорить с ними, объяснить. – Уже тогда мир остывал, – сказал он. – Моя бабушка пересекла Пропасть, чтобы найти ответ. После этого люди взволновались достаточно, чтобы построить этот мост, так что теперь мы можем путешествовать между мирами, когда захотим.

– Но в конце концов Аллел потерпела неудачу. Солнце все еще остывает, и она не нашла ответа.

– Но вы... исправите это, сэр?

Тил рассмеялся. Если бы только он мог найти человека с таким воображением. – Может быть.

Рассвет окрасил небо немного ярче. Скоро в деревне начнется оживление; ему нужно было быстро подняться в воздух...

В карих глазах Оранжевой была странная проницательность. – Я... п-помогу вам. – Она повернулась и направилась к одной из куч оборудования для воздушных шаров. Своим сочлененным хоботом она потянула за брезент из коры.

С замиранием сердца Тил отогнал других коров от веревочного якоря и начал проверять узлы и стойки. Утро приближалось к своему мрачному пику к тому времени, когда Тил и его неожиданная союзница собрали воздушный шар для одного человека и прикрепили его к веревочному мосту. Тил боролся со связкой спиртовых горелок, направляя нагретый воздух в коричневый полумрак оболочки.

Наконец оболочка поднялась от промерзшей земли, вздымаясь, как проснувшийся гигант. Оранжевая напряглась, чтобы удержать его; она тревожно затрубила, когда ее потащило по земле. Тил накинул на плечи шлейку.

Налетел порыв ветра. Воздушный шар поднялся выше, и его направляющие канаты начали царапать веревочный мост.

Ремни безопасности впились Тилу в подмышки. Его ноги оторвались от земли.

Оранжевая отпрянула, ее огромная голова повернулась к нему. Вскоре якорь превратился в кучку свертков, безымянных на фоне серого пейзажа.

Тил извивался в ремнях безопасности, медленно раскачиваясь под оболочкой. Он посмотрел на юг и увидел свою родную деревню. Она выглядела как грязное пятно, усеянное вигвамами... и из одного вигвама выбежала бегущая фигура, кричащая, как рассерженное насекомое.

Деймен, его брат. Так и должно было быть. Что ж, теперь Тила было не остановить.

Он продолжал подниматься, и крики Деймена стихли. Вскоре слышался только скрип снастей и его собственное учащенное дыхание.

Дальше открывался пустынный пейзаж. Это была унылая панорама красного и серого, лишенная красок и тепла умирающим солнцем. Его бабушка рассказывала о цветах ярко-оранжевого цвета, птицах, голубых, как лед, – о сотнях или тысячах людей в деревнях, расположенных так близко, что они были вынуждены бороться за ресурсы.

Но теперь такие цвета, как синий, были для Тила лишь смутным детским воспоминанием. А в деревне Тила жило всего несколько десятков человек, и никто не знал, как далеко находятся их ближайшие выжившие соседи.

Низкие тучи опустились на него; мир сжался до пушистого кокона. Снежинки летели ему в лицо, и он поплотнее натянул капюшон своей кожаной куртки на голову.

Затем он ворвался в багровый солнечный свет.

Он задохнулся от внезапной чистоты воздуха. Мороз заискрился на его щеках.

Веревочный мост поднялся из облачного ковра под ним и грациозно изогнулся дугой через Пропасть, словно паутина между двумя мирами. Наконец, по другую сторону Пропасти он исчез во втором слое разорванного облака... слое, принадлежащем другому миру, перевернутому и находящемуся далеко над ним.

Ландшафт верхнего мира, называемого Домом, служил миру Тила, называемому Раковиной, небом; это был сплошной потолок, покрытый перевернутыми морями, реками, лесами, ледяными шапками. Тил искал знакомые черты. Виднелись струйки дыма: костры для защиты от холода горели даже в полдень.

Позади него раздался звук, похожий на дыхание огромного животного.

Он повернулся и стабилизировался – и обнаружил, что его глаза наполнились оранжевым светом.

Пропасть между Раковиной и Домом была неразрывной. Тускнеющий дневной свет двух миров затмевало Солнце, пятнистая сфера в милю в поперечнике – сфера, которая теперь извивалась и катилась по небу к Тилу...

...Но оно должно было пройти в милях над ним.

Чертыхаясь, Тил трудился над своими горелками. Воздушный шар потянул его вверх, но вскоре давление ремней безопасности начало ослабевать. Он приближался к середине Пропасти: месту на полпути между мирами, где исчезала тяжесть. Он знал, что если продолжит свое восхождение, "верх" превратится в "низ"; Дом превратится из крыши в пол, а место, где родился Тил, снова станет Раковиной над Домом, миром, который знала мать его бабушки.

Дыхание Солнца превратилось в рев.

Он использовал мокрую тряпку, чтобы потушить горелки, пытаясь зависнуть чуть ниже зоны полной невесомости. Направляющий трос заскрипел; воздушный шар качнулся от порыва ветра, достаточно горячего, чтобы стереть иней с его лица, и он снова повернулся к Солнцу.

Оно обрушилось на него, как кулак. Кипящий воздух вырвался с его поверхности. Его корабль подбросило, как игрушку. Его глаза высохли, как мясо в огне, и он почувствовал, как его лицо сморщилось и треснуло.

Направляющий трос лопнул, запахло обугленной кожей. Его воздушный шар перевернулся назад раз, другой, лопнули швы. Он взревел от разочарования из-за невозможного...

Затем воздушный шар начал падать. Он в последний раз увидел Солнце, когда оно проходило над ним, отсветы красноватого излучения пробивались сквозь щели в потрепанной оболочке.

Он падал обратно сквозь облака. Снег бил по его обожженному лицу, пока он трудился у горелок, пытаясь заменить горячий воздух, просачивающийся из оболочки.

Вскоре он смог разглядеть место крепления якоря, теперь окруженное километрами упавшего каната. Там была терпеливая Оранжевая, бегающая маленькими взволнованными кругами, и бородатый мужчина, стоящий там, уперев руки в бока, что-то кричащий – должно быть, Деймен, – и теперь Деймен бежал к точке, в которую он должен был упасть, примерно в миле от якоря.

Земля расплывалась перед ним. Он закрыл глаза и попытался повиснуть, как кукла, мягкая и бескостная.

Земля была замерзшей и невероятно твердой. Казалось, она взлетела вверх и унесла его в небо, сметая обломки его воздушного шара. Деймен принес Тила в его вигвам и бросил на подстилку. Эрвал подбежала к ним и погладила Тила по лицу.

Переполненный чувством вины Тил попытался заговорить, но смог только застонать, когда сломанные части в его груди задвигались друг о друга.

Бородатое лицо Деймена было маской презрения. – Почему? Ты бесполезный чертов дурак, почему?

В горле Тила что-то булькнуло. – Я... я пытался исправить...

Лицо Деймена исказилось, и он ударил брата тыльной стороной ладони в подбородок. Спина Тила выгнулась. Эрвал потянула Деймена за руку.

Деймен отвернулся. Он подошел с Эрвал к открытому входу в вигвам, тихо разговаривая. Он обхватил ее щеку своей массивной рукой... а затем выскользнул из вигвама. Эрвал завязала за собой клапан.

– Эрвал... Я...

– Не разговаривай. – Ее голос был хриплым от плача. Она обмыла его лицо.

Он закрыл глаза. Когда он проснулся, была ночь. Его бабушка присматривала за ним, ее лицо в дымном свете спиртовой лампы напоминало сморщенную маску уверенности.

– Как ты?

Тил, морщась, ощупал свои ребра. – Все еще здесь. Где Деймен?

Аллел положила птичью руку ему на плечо. – Не здесь. Успокойся. – Она тихо рассмеялась. – Какая пара. Ты, безнадежный мечтатель... совсем как я была в твоем возрасте. И Деймен напоминает мне мою мать. Твердолобый, практичный, упрямый – такой же.

Странный домашний акцент пожилой женщины подействовал на Тила как бальзам. Он с трудом сел; Аллел укрыла Тила одеялом из мягкой кожи поверх перевязанных ребер. – Ты не слишком сильно пострадал, – сказала она. – Просто немного расплющился. Твоя жена оставила тебе немного бульона из отварных мясных бутонов коровы-мамочки. Видишь? Давай, я тебя покормлю.

– Спасибо...

Аллел вытащила из-за пояса каменный нож. Этот нож принадлежал ей всю жизнь Тила; Тил знал, что это было одно из немногих воспоминаний, которые Аллель взяла с собой в свое последнее путешествие из родного мира. Теперь она использовала тупой край ножа, чтобы влить бульон в потрескавшийся рот Тила.

– Эрвал беспокоится о тебе, ты знаешь.

Тил печально кивнул, поглощая еду.

– В ее состоянии это вредно для нее. – Голос Аллел был сух, как шелест листьев.

– Знаю. Но я должен был пойти, ты же знаешь, бабушка. Я должен был попытаться...

– Чтобы спасти мир? – Пожилая женщина улыбнулась, но не недоброжелательно. – Да, точно такой же, какой была я... Или, – продолжила она, – возможно, ты немного жестче. Я пересекла Пропасть вместе со своей матерью – это было само по себе приключение, – но я никогда бы не подумала бросить вызов самому Солнцу...

Слезящиеся глаза Аллел вглядывались в колеблющийся свет лампы. – Между Домом и Раковиной так много различий. Знаешь, у нас не было коров-мамочек, которые могли бы нас прокормить. Только коровьи деревья. И мы говорили на другом языке. Могу тебе сказать, что мне потребовалось достаточно много времени, чтобы выучить ваш, а моя мать даже не пыталась...

– Интересно, были ли все эти различия каким-то образом преднамеренными. Возможно, Солнцу было предназначено потерпеть неудачу. Возможно, есть план, чтобы заставить нас пересечь Пропасть, смешать нашу кровь и закалить себя...

Тил оттолкнул нож и откинулся на свой шуршащий тюфяк. Он слышал все это раньше. – Может быть, но подобные рассуждения не помогут нам найти выход из ловушки, в которую превратился мир. Не так ли?

Аллел мягко пожала плечами. – Возможно, и нет. Но альтернативой является невежество, которое может привести тебя только к эффектному самоубийству. Например, врезавшись в Солнце на кожаном воздушном шаре.

Тил обнаружил, что краснеет под своими волдырями.

– Прежде чем ты сможешь найти выход из этого мира, тебе нужно понять его природу. – Она погрозила костлявым пальцем. – Ты готов проявить немного терпения и немного подумать?

Тил улыбнулся и приподнялся на локте.

Аллел отставила миску с бульоном и устроилась на коврике рядом с тюфяком, скрестив ноги. – Когда я была ненамного младше тебя, моя мама взяла меня с собой на долгую прогулку в старый заброшенный город к северу от дома. И там я узнала кое-что о природе нашего мира.

– Мир – это коробка. Мы заперлись в огромной коробке, чтобы спастись от ксили, кем бы они ни были. Но природа этой коробки весьма примечательна.

Тил плотнее закутался в одеяло вокруг своей ноющей груди. – Продолжай.

Аллел подняла часть кожаного коврика под собой и свернула его в грубый шар. – Вот модель мира. Давай представим, что на этом шаре живут насекомые. – Ее пальцы комично пробежались по поверхности; Тил улыбнулся. – Они совершенно счастливы в своем маленьком мирке, никогда не представляя себе тайн ни над ними, ни под ними. Да?

– Сейчас. Я думаю, что мир, из которого мы пришли, – это плоское место, где-то... еще. Точно так же, как и остальная часть этого коврика – плоское пространство, которое продолжается вечно и содержит звезды и ксили.

Она указала на место, где заключенный в ее паучьем кулачке шар соединялся с ковриком. – Миры должны соприкасаться, как это делают эти модели здесь. Мы должны найти такое место. Место, где ты можешь выйти из нашего мира в изначальную... дверь, через которую можно пройти.

Тил медленно кивнул. – Да-да, я понимаю. Но где может быть такая дверь?

– Ах. – Аллел разгладила коврик и вытянула свои иссохшие ноги. – Вот в чем вопрос. Конечно, это могло быть только в одном из старых городов, на северных окраинах миров... Но никто ни в одном из миров не знает ничего, что хотя бы отдаленно напоминало дверь. Во всяком случае, не человек.

Аллел опустила глаза, вокруг ее рта собрались морщинки. – И есть еще один вопрос. Иногда я думаю, что было бы лучше не искать эту дверь. Мы так многого не знаем о прошлом. Почему нет? Предположим, об этом намеренно забыли. Предположим, нам не следует пытаться узнать что-либо о мире, о ксили... о самих себе. Возможно, лучше не знать...

Но Тил не слушал. – Что ты имела в виду, "не человек"?

Аллел улыбнулась Тилу. – Знаешь, никто здесь не обращает особого внимания на коров-мамочек. Они воспринимаются как нечто само собой разумеющееся... просто ходячие раздатчики мяса и молока, источник мышечной силы... Но когда я прилетела, они были для меня настоящей новинкой. И я потратила много времени, слушая их песни.

– Но коровы-мамочки такие простые.

– Может быть. Но они почти такие же древние, как человечество. Нет? И они помнили некоторые вещи, которые мы, кажется, забыли.

Тил схватил бабушку за руку, забыв о своей боли. – Они сказали, где дверь? Скажи мне.

– Не совсем. Успокойся, сейчас. Но... есть песня о месте, где-то на севере этого мира. Место называется "Восемь комнат".

– Семь из этих комнат достаточно странные, говорится в песне. И когда ты найдешь свой путь через них к восьмой...

– Что? Что в восьмой?

Морщинистое лицо Аллел было нейтральным.

Тил обнаружил, что разинул рот. – Я должен пойти туда, – сказал он. – Ты это хочешь мне сказать, не так ли? Я должен найти эти восемь комнат. – Он откинул одеяло.

Тонкие руки Аллел затрепетали на плечах Тила. – Не сейчас, не так быстро. Ты никуда не пойдешь какое-то время...

– Или вообще никогда.

Аллел вздрогнула. Новый голос был ровным и резким; массивная фигура, закутанная в стеганую кожу, возвышалась над тюфяком Тила.

– Деймен. – Тил откинулся назад с упавшим сердцем. – Как долго ты здесь находишься? Что ты услышал?

– Хватит. Я удивлен, что ты не заметил, как я вошел; я чуть не задул эти чертовы лампы. – Бородатое лицо Деймена было полно суровой озабоченности. – Бабушка, тебе должно быть стыдно, что ты забиваешь ему голову этой дрянью. Брат, я говорю тебе сейчас, что ты больше не покинешь эту деревню. Никогда, пока я жив – во всяком случае, пока тебя не отправят в ссылку...

– Черт возьми, чувак, Эрвал – хорошая женщина. – Его голос стал мягким от неосознанной зависти. – Да, хорошая женщина. И она носит твоего ребенка. Ты больше не можешь гоняться за солнечными зайчиками.

Аллел вытерла свой каменный нож и начала чистить ногти.

Деймен сжал плечо брата своей огромной, как коврик, рукой. – Ты просто работаешь над тем, чтобы стать здоровым. – Он выпрямился и подошел к пологу вигвама. – Прости, что я такой грубый, младший брат, – неловко сказал он, – но это для твоего же блага. – Он закрыл за собой клапан.

Аллел сардонически хихикнула. – Итак, где я это слышала раньше? Люди всегда желают тебе добра... но мы никуда не идем, в то время как лед смыкается вокруг нас.

Тил лег на спину и уставился в темноту за дымоходом вигвама. – Так вот оно что. Деймен никогда не выпустит меня отсюда. – Отчаяние, такое же полное, как крыша мира, накрыло его. – Значит, все кончено.

– Не обязательно. – Голос Аллел звучал приглушенно.

Тил повернулся, а затем начал сползать с тюфяка. – Бабушка, что ты наделала?

Каменный нож лежал на циновке, испачканный кровью. Огромная рана рассекла лицо Аллел от виска до горла. Старуха слегка покачнулась, кровь растеклась по ее шее. – Возьми нож, – хрипло сказала она. – Я скажу, что это был ты.

– Но...

– Во времена моей матери тебя убили бы за это, понимаешь? Но сейчас, когда времена стали жестче, нам пришлось разработать законы, чтобы контролировать друг друга. Так что они будут цивилизованными... Они изгонят тебя. Как и сказал Деймен. Ты можешь идти, куда хочешь.

– Но...

– Никаких "но". Я прослежу, чтобы об Эрвал позаботились. – Она резко наклонилась вперед. – Возьми нож, – прошептала она. – Сделай это.

Невольно она вскрикнула. Кровь запеклась у нее на губах.

Снаружи вигвама послышались бегущие шаги, лампы, крики. Тил пробрался по коврику и обнял худые плечи...

...и схватил нож. Они позволили ему оправиться после падения с воздушного шара. Они дали ему костюм из стеганой кожи, емкости для воды, кремни, моток веревки... они не хотели думать, что посылают его на верную смерть.

Хотя, конечно, именно это они и делали.

В последнюю ночь Эрвал пришла в его охраняемый вигвам. Она сунула ему в руки сверток, завернутый в кожу, а затем плюнула ему в лицо и поспешила прочь.

Тилу было двадцать лет. Он почувствовал, как что-то мягкое умирает внутри него.

Внутри шкуры был нож его бабушки, очищенный от крови. Тил засунул его за пояс и попытался уснуть.

На рассвете большая часть деревни вышла посмотреть, как он уходит. Тил уставился на вялые лица, на детей с руками и ногами, похожими на прутики, а за ними – на скопление потрепанных маленьких вигвамов, груды лишайника, наполовину разделанную тушу коровы-мамочки. Когда-то, думал он, мы могли строить миры. Мы даже построили этот мир-коробку. Теперь: теперь, посмотрите на нас.

Не было никаких признаков Деймена, или Эрвал, или Аллел.

Тил отвернулся, натягивая капюшон от холода.

К тому времени, как он миновал якорь-мостик, у него уже болели ноги. Не было желания восстанавливать мост к миру, и веревка лежала скомканная на морозе.

Ему казалось, что он идет по огромной плохо освещенной комнате. Мертвый вереск осыпался у него под ногами, серый в красноватом сумраке. Над ним была зеркальная крыша дома, такая же унылая, как земля под ним.

Ветер гулял по плоскому ландшафту. Он шел, пока ноги не онемели от усталости.

Когда наступила ночь, он забился под высохшее коровье дерево и сосал кислое молоко из его сосцов на коре. Затем он зарылся в грубую подстилку из листьев, прижимая каменный нож к груди и решив ни о чем не думать до рассвета.

Зашуршал ветер. Теплое дыхание с приятным запахом.

Он резко проснулся и выбрался из своего гнезда. В беззвездном мраке неуверенно парила огромная фигура.

Он протянул нож обеими руками. – Кто это?

Голос был плохо поставленным, мягким и бесконечно обнадеживающим. – Это я... Оранжевая. Мне так жаль тебя будить...

Тил глубоко вздохнул и опустил нож. Он поймал себя на том, что тихо смеется, его глаза увлажнились. Как нелепо.

Оранжевая придвинулась ближе к коровьему дереву, и Тил зарылся в ее теплую шкуру.

После этого он проспал большую часть ночи. Утром он позавтракал из пищевых сосков, расположенных на нижней части тела Оранжевой. Там были соски для молока и воды, а также мясные бутоны, которые можно было отламывать, не причиняя Оранжевой дискомфорта.

Они отправились в путь сразу после рассвета, и Тил жевал еще теплый бутон. На Оранжевой была корзина в форме седла, в которую Тил сложил свои скудные пожитки.

Утро было прохладным, но сравнительно ясным, и Дом казался сияющим ковром над головой. Тил почувствовал, что его настроение немного улучшилось.

– Оранжевая... почему ты последовала за мной?

– Твоя ба...бабушка сказала мне, куда ты идешь. Поэтому я решила последовать.

– Да, но зачем?

– Чтобы... помочь.

Он улыбнулся и запустил руку в жесткие волосы у нее за ухом. – Что ж, я рад, что ты здесь.

В тот вечер Оранжевая использовала свой сочлененный хобот, чтобы набрать пригоршни мха. Она намазала им его ноющие ступни, а затем облизала. – Моя... слюна обладает целебными свойствами, – сказала она.

Тил прижался спиной к ее меху. – Да, – сказал он. – Спасибо тебе...

Краснеющий мир исчез, и он заснул. Они прибыли в заброшенный город.

Тил прошел через арки, в низкие цилиндрические здания. Стены были гладкими, как кожа, и тонкими, как нож, без признаков возраста. Но внутри было темно и пахло плесенью.

Они уныло шли дальше.

– Бабушка рассказала тебе, что я пытаюсь найти?

– Да. Во... восемь комнат.

– Проблема в том, что я понятия не имею, как туда добраться... или даже как мы узнаем это, когда найдем. Мы идем наугад.

Оранжевая прошипела: – Из ис-историй, которые я слышала, ты... поймешь это, когда увидишь...

Тил внимательно посмотрел на нее. Была ли нотка веселья в этом неуклюжем голосе?

– Какие истории? О чем ты говоришь?

Но огромная круглая морда было пустой. На пятнадцатый день... или, может быть, на шестнадцатый... на них обрушилась снежная буря.

Это была движущаяся стена, которая достигала облаков. Мир Тила превратился в размытое пятно из огромных хлопьев; воздух был почти непригоден для дыхания.

– Мы должны... должны продолжать двигаться, – протрубила Оранжевая. Он зарылся лицом в ее покрытый снегом мех. Она обхватила его за плечи своим хоботом. – С... следуй за мной, – сказала она. – Мы найдем... восемь комнат...

Он закрыл глаза и продолжал бороться. Буре потребовались дни, чтобы утихнуть.

Тил проснулся в мире, погруженном в тишину из-за снега. Отряхнув одежду, он сел, чтобы осмотреться.

Оранжевая смотрела прямо перед собой, ее пальцы взволнованно шевелились.

– Что... – Тил прищурился в том направлении, куда она смотрела, на север, освещенный красным светом.

На горизонте что-то было: темное пятно среди снега.

Строение.

Это был куб со сторонами примерно в половину человеческого роста. Стены были цельными, за исключением единственной большой двери, расположенной на южной стороне.

Все сооружение парило примерно на расстоянии вытянутой руки от земли.