Текст книги "Вакуумные диаграммы (ЛП)"

Автор книги: Стивен М. Бакстер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 29 страниц)

Стивен Бакстер
Вакуумные диаграммы

Предисловие

 «Вакуумные диаграммы» – это роман, основанный на рассказах, которые – вместе с романами «Плот» (1991), «По ту сторону времени» (1992), «Поток» (1993) и «Кольцо» (1994) – составляют серию «Ксили» об истории будущего.

Для этого издания переработаны рассказы, написанные в период с 1987 по 1995 год; каждый рассказ привязан к уточненной и расширенной хронологии в конце произведения; вставлены сноски на романы, и в качестве связующего использован новый рассказ "Ева".

Из включенных сюда двадцати двух рассказов четыре были впервые опубликованы в Isaac Asimov's Science Fiction Magazine, один в журнале SF Age, один в антологии Writers Of The Future и восемь в Interzone. Два рассказа, "Лизерль" и "Золотые реснички", были включены в ежегодные коллекции Legend Year's Best SF под редакцией Гарднера Дозуа. Остальные в основном появлялись в малотиражных журналах, и, хотя поклонники знают об этих произведениях, до этого сборника они были практически недоступны.

Пролог: ЕВА

 5664 год н.э. Крейсер призраков завис между Землей и Луной.

Корабль представлял собой грубый овоид, сплетенный из посеребренной веревки. К стенам были прикреплены приборные панели и энергетические капсулы. Вокруг меня призраки цеплялись за веревки, как кисти винограда за виноградную лозу.

Синева полумесяца Земли мерцала на их пульсирующих выпуклых поверхностях.

Земля свернулась и исчезла.

Первый гиперпространственный прыжок был огромным, длиной в тысячи световых лет. Затем, в череде ошеломляющих прыжков, мы выплыли за пределы Галактики.

Мы падали наклонно к плоскости диска. Ядро представляло собой люстру розовато-белого света в тысячи световых лет в поперечнике, висевшую у меня над головой. Спиральные рукава – облачные, струящиеся – безмятежно двигались надо мной. Я увидел, что вдоль рукавов были разбрызганы пузырьки газа, вздувшиеся цветные пузыри.

Галактический свет мерцал на посеребренной плоти призраков и на моем собственном теле. Мы достигли базы призраков – далеко от дома, в гало Галактики.

Это была типичная конструкция призраков: выдолбленный спутник, каменный шар диаметром в тысячу миль, и он был пронизан проходами и полостями. Он висел под огромным потолком Галактики, единственный крупный объект, видимый не как пятно света.

Мы спустились. Спутник подо мной превратился в сложный, механически обработанный ландшафт. Наш корабль выключил двигатель и вышел на высокую, петлеобразную орбиту. Призраки удалились от корабля и направились к поверхности, подпрыгивая, как воздушные шары, сияя в свете Галактики.

Я отпустил корабль и поплыл прочь от его опутанного корпуса.

Корабли призраков и научные платформы проносились над изрытым ландшафтом, словно фрагменты сияющей сети. По всей поверхности мерцали огромные цилиндрические сооружения. Это были внутрисистемные приводы и гипердвигатели, системы, которые использовались для того, чтобы вытащить этот спутник – ценой огромных затрат – из плоскости Галактики и удержать его здесь.

Я видел, что там, внизу, была квагма, маленькие пакетики изначального вещества, погребенные в ямах древних планетезимальных кратеров. Значит, моя информация была верной.

Что, во имя Леты, здесь делали призраки? Мир серебряных призраков когда-то был похож на землю: голубое небо, желтое солнце.

Когда призраки достигли разума, их солнце испарилось, уничтоженное пульсаром-компаньоном. Когда в атмосфере пошел снег, призраки перестроили себя.

Это эпохальное испытание сделало призраков решительными, скрытными, часто безрассудными. Опасными.

Они вышли в космос – к Радиатору – чтобы реализовать свои амбиции.

Мне сказали, что призраки близки к завершению своего нового проекта квагмы. Я был главным администратором отдела по связям с призраками, представляющим большую часть человечества. Моей работой было остановить призраков, подвергающих опасности всех нас.

Чтобы я мог иметь дело с призраками, десять лет назад меня переделали.

Я похож на статую человека, выполненную из серебра или хрома. Мои ноги – колонны. Мои кисти стали невероятно сильными. Я больше не живу за глазами: живу в своей грудной полости. Я чувствую себя глубоководной рыбой, слепой и почти неподвижной, застрявшей здесь, в темноте. Мои механические глаза подобны перископам, они намного выше "меня".

Я могу питаться звездным светом и целыми днями выживать в вакууме, окутывая свою семидесятишестилетнюю человеческую сущность – себя – теплом и тьмой. У меня есть доктор-призрак; дважды в год он открывает меня и очищает.

У меня есть лицо, скульптура из глаз, носа, рта. Оно даже выглядит не так, как я привык раньше. Это не имеет значения; кроме глаз, лицо нефункционально, оно нарисовано, чтобы успокоить меня.

Я могу бегать с призраками. Могу летать в космосе, если захочу. Я не часто этим занимаюсь. Когда я не имею дело с призраками, то провожу большую часть своего времени в виртуальной среде.

Так что моя физическая форма не имеет большого значения. На самом деле, в последнее время я стал жалеть, что призраки просто не перестроили меня в сферу, какими они являются: простую, классическую, эффективную. Надо мной парил призрак. Это был серебристый шар диаметром в пять футов, на поверхности которого мерцали сложные узоры. Я узнал его по электромагнитной сигнатуре: вопреки мифу, призраки не все одинаковы, по крайней мере, для другого призрака.

Я поприветствовал его: – Посол Радиатора.

Посол Радиатора плавал передо мной, мерцая; я мог видеть свое собственное искаженное отражение в его оболочке. – Джек Рауль. Прошло много лет...

– Больше десяти лет.

– Приятно с вами встретиться. Даже если ваше путешествие было напрасным.

Так это началось: бесконечный дипломатический танец. Я знаю посла, от случая к случаю, в течение долгого времени, и у нас есть определенная дружба, как, наверное, вы бы назвали это. Но ничто из этого никогда не должно вмешиваться в биологические императивы.

– Полагаю, вы хотите перейти прямо к делу, посол Радиатора? Ясно – я вижу, – что вы проводите новые эксперименты с квагмой там, внизу, на этом спутнике. Чем вы занимаетесь сейчас?

– Нам нет необходимости оправдывать наши действия. У вас нет никакой власти над нашей деятельностью.

– О, она у нас есть. По договору мы имеем право инспектировать любой связанный с квагмой проект, которым управляют призраки. Вы это очень хорошо знаете. Так же, как у вас есть взаимные права по отношению к нам.

Это было правдой.

Изучение первичной квагмы – реликтов Большого взрыва – оказалось чрезвычайно опасным. Вплоть до привлечения внимания ксили.

Человечество – и серебряные призраки, и множество других космических рас – привыкли к отчужденному взгляду ксили и их случайному разрушительному вмешательству в наши дела. Например, пятьдесят лет назад ксили помешали экспедициям призраков и людей, которые пересекли Вселенную в поисках фрагмента квагмы.

Некоторые полагают, что таким вмешательством ксили поддерживают свою монополию на власть, которая господствует во всей наблюдаемой Вселенной. Другие говорят, что, подобно мстительным богам детства человека, ксили защищают нас от самих себя.

В любом случае, это оскорбительно. Клаустрофобно.

За время, проведенное с призраками, у меня появилось подозрение, что они чувствуют примерно то же самое. Что делает их еще более опасными.

Спустя четыре десятилетия после тех первых экспедиций мы обнаружили доказательства того, что призраки проводили эксперименты с квагмой в нарушение договоров между нашими расами. Меня послали посмотреть.

Предположение оказалось точным. Опасный проект призраков разворачивался в сердце звезды, красного гиганта, скрывая свою работу от ксили и, кстати, от нас.

Катастрофический исход этого проекта едва не уничтожил нас.

После этого было усилено наблюдение людей за проектами призраков по квагме.

И теперь казалось, что призраки снова взялись за дело.

Посол Радиатора сказал: – Вы не понимаете, Джек Рауль.

– О, не так ли?

– Это новая программа, имеющая огромное значение. У нас есть полное право беспрепятственно продвигать ее. Сейчас. – Он внезапно стал гостеприимным. – Вы проделали долгий путь. Ваш врач под рукой. Возможно, вы хотите отдохнуть, прежде чем вернуться в плоскость Галактики...

Я подошел к нему, широко раскинув руки, мои посеребренные кисти были подняты, как оружие. Я надеялся, что призраки – по крайней мере, посол Радиатора – достаточно изучили людей, чтобы понять что-то из языка моего тела. – Посол Радиатора, мы не собираемся так оставлять это. Мы должны знать, что вы здесь делаете. – Я придвинул свое скульптурное лицо так близко к его серебристой коже, что мог видеть собственное искаженное отражение. – После прошлого раза мы вполне готовы применить силу.

Он, казалось, напрягся; я попытался разобрать тонкие интонации чипов-переводчиков. – Это какое-то официальное заявление о...

– Вовсе нет, – сказал я. – Прямо сейчас наша связь защищена. Здесь, в гало Галактики, только вы и я. Я просто хочу, чтобы вы поняли всю картину в целом, посол Радиатора.

Он долгое время парил в космосе, по его поверхности пробегали сложные стоячие волны. Затем сказал: – Очень хорошо. Джек Рауль – что вы знаете о темной материи? Темная материя: теневая Вселенная, которая пронизывает, едва касаясь, видимые миры, в которых мы обитаем... И все же этот образ вводил в заблуждение, поскольку темная материя – это не тень; она составляет целых девять десятых от общей массы Вселенной. Светящаяся барионная материя, из которой состоят звезды, планеты, люди, – всего лишь сверкающая пена на поверхности этого темного океана.

Я позволил послу загрузить в меня данные. В моем улучшенном зрении на величественный диск Галактики наложились огромные виртуальные схемы.

– Темная материя не может образовывать звезды, – сказал посол Радиатора. – В результате равновесной формой для темной материи являются гораздо более крупные облака – размером больше галактик. Вселенная населена огромными, холодными, бесцветными облаками темной материи: это призрачный космос, почти лишенный структуры.

– Это, без сомнения, увлекательно, посол Радиатора, но я не вижу...

– Джек Рауль, мы считаем, что нашли способ создания солитонных звезд: объектов звездной массы из темной материи. Такова цель эксперимента, проводимого здесь. Мы построим первые звезды из темной материи, первые в истории Вселенной.

Я задумался над этим. Это была типично грандиозная схема призраков.

Но – какова была ее истинная цель?

И к чему вся эта секретность, как от ксили, так и от нас? Я знал, что должны быть слои правды, скрытые под поверхностью того, что сказал мне посол, точно так же, как их самородки квагмы были неумело спрятаны под реголитом их выдолбленного спутника.

– ...Может быть, я смогу ответить на твои вопросы, Джек.

Из желез, хранящихся в моей серебристой шкуре, в мой организм хлынул адреналин. Я обернулся.

– Ева.

Моя мертвая жена улыбнулась мне.

Посол Радиатора отступил, превратившись в крошечную точку света. Галактика мерцала, как шкура призрака, тускнея.

Потом все звезды погасли. Я посмотрел на себя сверху вниз. Я снова был человеком.

Когда-то у нас была квартира в самом центре Нью-Бронкса. Это было приятное место, светлое и просторное, с ультрасовременными виртуальными стенами. После моей метаморфозы я больше не могу ею пользоваться, но все равно сохраняю ее, оставляя незанятой. Фактически, она не изменилась со смерти Евы. Мне просто приятно знать, что она там.

Теперь я снова был в той квартире. Я был один.

Я подошел к бару с напитками, налил себе солодового виски и стал ждать. Я, конечно, все еще могу пить, но обнаружил, что большая часть удовольствия от выпивки исходит от тактильных ощущений звона бутылки о стекло, тяжелой массы выпивки на дне стакана, первого всплеска вкуса.

Когда тебе делают инъекцию, это совсем не то же самое.

Я попробовал свое солодовое. Это было потрясающе. В этой симуляции, чем бы она ни была, было больше вычислительной мощности, чем в любой другой, с которой я сталкивался раньше...

Одна стена пропала. Ева сидела на диване, похожем на мой. Она снова улыбнулась мне.

– У тебя много вопросов, – сказала она.

Я пригубил свой напиток. – Ты присоединишься ко мне?

Она покачала головой. Она выглядела старше, чем когда умерла. Она потянула за прядь волос – привычка, которая была у нее с детства.

Я сказал: – Это виртуальная симуляция, верно?

– В некотором смысле.

– Ты не Ева. Если бы это было так, тебя бы здесь даже не было. – Даже виртуальная копия Евы слишком сильно заботилась бы о том, чтобы сделать это со мной, снова ввергнуть меня в эту неразбериху с самооценкой.

Несмотря на мое одиночество после метаморфозы, я не вызывал Еву семь, восемь лет.

– Джек, я являюсь лучшим изображением, чем все, что ты видел раньше. Богаче. Неотличимым от...

– Нет. Я могу отличить.

Она сказала: – Ты должен понять, что здесь делают призраки. И почему ты должен позволить им действовать.

– О, я должен? И ты здесь, чтобы убедить меня, верно?

Она подошла к поверхности виртуальной стены, которая разделяла нас. Через мгновение я поставил свой напиток и подошел к ней.

Она вышла из стены.

Я чувствовал ее тепло, легкое дуновение на своем лице. Мое сердце бешено колотилось где-то в пустой металлической грудной клетке.

...Но даже когда я смотрел на Еву, я прикидывал, какой вычислительной мощности, должно быть, требует этот виртуал. Это существо со мной не было Евой, и уж точно это было не то уютное неприкасаемое виртуальное представление, которое вызывала моя квартира. Как призраки это делали?

Она протянула руку. Я потянулся, и мои пальцы прошли сквозь ее руку; ее плоть, рассыпавшаяся на кубовидные пиксели, имела текстуру опавших листьев.

– Мне жаль. – Она откинула назад волосы. Она снова потянулась ко мне.

На этот раз, когда ее пальцы легли на мои, они были теплыми и мягкими; ее рука была похожа на птичку, живую и отзывчивую.

– О, Ева. – Я ничего не мог с собой поделать.

– Джек, ты должен понять.

Стена позади нее почернела.

Рука Евы все еще была теплой в моей руке. – Ты должен смотреть, – сказала она мне, – и учиться. Это долгая история...

В центре стены появилось пятно рассеянного света. Оно превратилось в голубую Землю. Корабли плавали вокруг нее на искрах света.

I ЭРА: Экспансия

 Я видел, что это было утро человечества, за две тысячи лет до моего собственного рождения.

– Сейчас трудно восстановить настроение тех времен, – сказала Ева. – Уверенность – высокомерие...

Земля была обновлена. Грандиозные проекты в области макроинженерии, дополненные наноинженерией атмосферы и литосферы и переносом за пределы планеты большинства энергетических и промышленных предприятий, стабилизировали и сохранили хрупкую экосистему планеты. В регионах с умеренным климатом было больше лесов, чем когда-либо со времен последнего оледенения, что удерживало большую часть избытка углекислого газа, от которого страдали предыдущие столетия. И огромное сокращение видов, произошедшее после индустриализации предыдущих тысячелетий, было обращено вспять благодаря использованию генетических архивов и тщательной реконструкции – от разрозненных потомков – утраченных генотипов.

Земля была первой планетой, подвергшейся терраформированию.

Тем временем Солнечная система стала доступной.

Работающий на орбите Юпитера инженер по имени Майкл Пул усердно использовал естественные микроскопические червоточины – дефекты пространства-времени – стабилизировал и расширил их, сделав транзитные каналы с входами-интерфейсами достаточно большими, чтобы через них могли проходить космические корабли.

Интерфейсы Пула были отбуксированы с орбиты Юпитера и установлены по всей системе. Червоточины, которые соединяли интерфейсы, позволяли пересекать внутреннюю систему за считанные часы, а не месяцы. Система Юпитера стала центром межпланетной торговли.

И Порт-Сол – ледяной объект Койпера на краю системы – должен был стать базой для первых великих межзвездных путешествий...

ЛЮДИ-СОЛНЦА

 3672 год н.э. В момент его рождения на него обрушилась масса впечатлений.

Его тело, все еще влажное от отпочковывания, было тяжелой, мощной массой. Он потянулся, и его конечности раздвинулись с мягкими сосущими звуками. Он почувствовал, как кровь – густая от механической силы – хлынула по капиллярам, пронизывающим его торс.

И у него были глаза.

Вокруг него были люди, толпящиеся, спорящие, спешащие. Они казались напряженными, обеспокоенными; но он быстро забыл об этой мысли. Это было слишком великолепно – быть живым! Он потянулся своими новыми конечностями. Он хотел обнять всех этих людей, своих друзей, свою семью; он хотел поделиться с ними своей энергией, своим предвкушением будущей жизни.

Теперь его окружала клетка из сочлененных конечностей, защищающих от давки. Он посмотрел вверх и узнал быстро заживающую рану от недавнего зачатка. Он позвал – но его речевая перепонка все еще была влажной, и звук, который он издал, был неразборчивым. Он попробовал еще раз, почувствовав, как напряглась мембрана. – Ты мой отец, – сказал он.

– Да. – Огромное лицо склонилось к нему. Он протянул руку, чтобы погладить суровый лик. Плоть твердела. Он почувствовал сладкий укол печали. Неужели его отец уже так стар, так близок к консолидации?

– Послушай меня. Посмотри на мое лицо. Тебя зовут Скульптор 472. Я Скульптор 471. Ты должен запомнить свое имя.

Скульптор 472. – Спасибо, – серьезно сказал он. – Но... – Но что означало "Скульптор"? Он порылся в своем сознании, в памяти, с которой родился. Конечности. Отец. Люди. Консолидация. Солнце; Холмы. Слово "скульптор" не использовалось. Он почувствовал укол страха; его конечности задрожали. С ним было что-то не так?

– Успокойся, – ровным голосом сказал его отец. – Это имя сохранилось из прошлого и ни к чему не относится.

Скульптор 472. Это было хорошее имя; благородное имя. Он посмотрел вперед на свою жизнь: короткое трехдневное утро осознанности и подвижности, когда он будет говорить, бороться, любить, вынашивать свои собственные почки; а затем долгий, медленный, комфортный день консолидации. – Я счастлив, что жив, отец. Все замечательно. Я...

– Послушай меня.

Он остановился в замешательстве; тон его отца был жестким, настойчивым.

Что-то было не так.

– Сейчас все... сложно. По-другому.

Скульптор 472 обхватил руками и ногами торс. – Это из-за меня?

– Нет, дитя. В мире неспокойно.

– Но Холмы – Консолидация...

– Нам пришлось покинуть Холмы. – Теперь в голосе 471-го звучал стыд; Скульптор снова осознал, что за решеткой сильных рук его отца толпятся люди. – Холмы повреждены. Там – люди-солнца – странные формы, светящиеся, сияющие. Мы не осмеливаемся пойти туда. Нам пришлось бежать.

– Но как я смогу консолидироваться? Куда я пойду?

– Прости, – сказал его отец. – Нам нужно идти далеко. Возможно, мы найдем новые холмы, где сможем консолидироваться. Возможно, раньше, чем придет твое время.

– А как насчет тебя?

– Не обращай на меня внимания. – Резкими, настойчивыми жестами 471-й ткнул в своего сына. – Пойдем. Ты можешь идти?

Скульптор развернул свои конечности, опустил их на землю и для пробы встал. Он почувствовал легкое головокружение, и у него заболели некоторые суставы. – Да. Да, я в порядке. Но я должен знать...

– Больше никаких разговоров. Беги, дитя!

Его отец откатился от него и неуклюже двинулся вслед за убегающими людьми.

Без исчезнувшей клетки конечностей 471-го Скульптор остался беззащитным. Земля здесь была голой, плоской; небо над головой было черным и пустым. Он сморгнул ложные воспоминания о тенистых холмах, о смехе и любви.

Его народ устремился к горизонту, бросив его.

– Подожди! Отец, подожди!

Неуклюже, спотыкаясь, когда он учился передвигаться на своих восьми конечностях по неровной поверхности, Скульптор поспешил за своим отцом. Майкл Пул присоединился к флиттеру на лунной орбите. Его встретил Билл Дзик, директор проекта "Готовая Аляска". Дзик был дородным, запыхавшимся мужчиной, его лицо было неестественно гладким от антивозрастной терапии (АВТ); в руках он держал небольшой портфель. Его пухлая и теплая рука обхватила руку Пула. – Майк. Спасибо, что встретились со мной.

– Я не ожидал увидеть вас здесь лично, Билл.

Дзик попытался улыбнуться, но его рот затерялся в массе лица. – Что ж, у нас проблема. Мне жаль.

Пул подавил вздох; узел напряжения скрутился у него в животе.

Он последовал за Дзиком во флиттер. Маленький корабль был пуст, за исключением пилота, коротко стриженой женщины, которая быстро кивнула Пулу. Сквозь изогнутые иллюминаторы флиттера Пул видел древний свет Луны и нежно-голубой тетраэдр, который был интерфейсом к червоточине, ведущей на Готовую Аляску. Пул и Дзик пристегнулись к соседним креслам, и с легким, как у призрака, ускорением флиттер рванулся вперед. Пул наблюдал за приближением интерфейса шириной в сто ярдов; серебристо-золотые плоскости, беглые, неуловимые, сияли над синим каркасом.

Проблемы, всегда проблемы. Тебе следовало держаться физики, Майк.

Дзик переложил портфель на колени и попытался открыть его своими похожими на сосиски пальцами. Он заколебался. – Как продвигаются дела с "Коши"?

– Вы знаете, как это происходит; вы получаете мои брифинги с сайта Юпитера и остальные мои отчеты. – Пул решил подыграть, не уверенный в настроении Дзика. – Все отлично. Мириам Берг хорошо справляется со своей работой. ВЕС-привод корабля теперь рассчитан на человека, и ведется производство экзотических материалов для порталов. Вы знаете, что мы подключились к потоковой трубе Ио в качестве источника энергии, и...

Дзик кивал, не сводя глаз с лица Пула, но он не слышал ни слова.

– Давайте, Билл, – сказал Пул. – Я справлюсь. Скажите мне, что у вас на уме.

Дзик улыбнулся. – Да.

Бледно-голубые стойки интерфейса скользнули мимо флиттера, заслонив Луну.

Дзик открыл портфель и достал серию фотографий. – Взгляните на это. – Это были грубые снимки поверхности Готовой Аляски. Небо было пустым, если не считать россыпи далеких звезд, любая из которых могла быть Солнцем. Ландшафтом служил голый, покрытый трещинами лед – за исключением некоторых странных, укоренившихся структур, скорее похожих на пни срубленных деревьев.

– Мне жаль, что качество невысокое, – сказал Дзик. – Это нужно было снимать с большого расстояния. Очень большого расстояния.

Пул просмотрел фотографии. – В чем дело, Билл?

Дзик провел пухлыми пальцами по коротким сальным волосам. – Послушайте, Майк, я участвую в проектах "червоточины" почти столько же, сколько и ты. И мы сталкивались с проблемами и раньше. Но они были техническими, или политическими, или... – Дзик посчитал на пальцах. – Решение фундаментальной проблемы нестабильности "кротовых нор" с использованием методов активной обратной связи. Разработка способов производства экзотической материи в промышленных масштабах, достаточных для того, чтобы открыть проходы "кротовых нор" шириной в милю. Получение согласия от правительств, местных и межсистемного, на оплетение Солнечной системы транзитными путями "кротовых нор". И финансирование. Бесконечные битвы за финансирование...

Битвы, которые еще не закончились, размышлял Пул. На самом деле, он принял меры, чтобы Дзик никогда не забывал о том, насколько коммерческий успех проекта Дзика "Готовая Аляска" имел решающее значение для финансирования общей цели – полета "Коши" в межзвездное пространство.

– Но это другое. – Дзик ткнул пальцем в глянцевые страницы, оставив жирное пятно. – Не техническое, не финансовое, не политическое. Мы нашли нечто, что даже не является человеческим. И я не уверен, что есть решение.

Флиттер слегка вздрогнул. Теперь они были близко к горловине самой червоточины. Пул мог видеть электрически-голубые нити экзотической материи, которые пронизывали дыру по всей длине, отрицательная плотность энергии создавала отталкивающее поле, которое удерживало горловину открытой. Стены дыры вспыхнули полосами и искрами: гравитационные напряжения превратились в потоки экзотических частиц.

Пул снова всмотрелся в снимки, поднеся их к свету кабины. – На что я здесь смотрю?

Дзик сложил руки в виде сферы. – Вы знаете, что такое Готовая Аляска: шар в сотню миль в поперечнике – наполовину рыхлая скала, наполовину водяной лед, следы водорода, гелия и немного углеводородов. Похоже на ядро огромной кометы. Он находится в поясе Койпера, сразу за орбитой Плутона, вместе с бесчисленным количеством подобных спутников. А поскольку Солнце – всего лишь среднеяркая звезда на небе, там так холодно, что на поверхности конденсируется гелий – сверхтекучие лужицы, скользящие по корке водяного льда.

– Мы не слишком тщательно осмотрели Аляску, когда прибыли на нее. – Дзик пожал плечами. – Мы знали, что, как только начнем работу, все равно разрушим элементы поверхности...

Строительная бригада затопила слепой маленький мирок взрывом тепла и света. Это был дом вдали от дома; даже период его вращения примерно соответствовал земным суткам. Люди покинули случайно выбранную точку посадки, исследуя, тестируя, играя, строя, готовясь к Порт-Солу будущего. Структуры из льда и жидкого гелия, которые миллиарды лет сохранялись в неосвещенных глубинах внешней системы, рассыпались, испарились.

– Потом кто-то принес это.

Дзик пролистал глянцевые снимки, выбрал один. На нем была изображена кочка на льду, похожая на ступицу колеса без обода с восемью равномерно расположенными спицами. – Девушка взяла этот снимок на память. Новинка. Она думала, что регулярность – это какой-то кристаллический эффект – как снежинка. Сначала мы все так думали. Но затем нашли еще больше этих проклятых штуковин.

Дзик разложил глянцевые снимки по своему портфелю. Пул увидел, что структуры на фотографиях обладают той же восьмикратной симметрией, что и на первой. Дзик продолжил: – Все примерно одинаковой массы и размера – размах этих похожих на корни хоботков составляет около двенадцати футов; высота центрального ствола – шесть футов. Они покрывают поверхность Аляски, особенно горные хребты, которые улавливают солнечный свет. Или они это делали, пока мы не начали валять дурака. – Он посмотрел на Пула, защищаясь. – Майк, как только я понял, что у нас здесь, то прекратил операции и отозвал всех обратно на корабль. Мы нанесли большой ущерб, но... Майк, мы не должны были знать. Мы инженерная команда, а не биологи.

– Биологи?

– Нам удалось вскрыть одну из штуковин. Она пронизана тонкими, похожими на волос каналами. Капиллярами. Мы думаем, что капилляры предназначены для прохода жидкого гелия. Сверхтекучего. – Он неуверенно посмотрел в лицо Пулу. – Вы поняли, Майк? Эти чертовы штуки сидят на своих гребнях, наполовину в тени, наполовину снаружи. Солнечный свет создает перепад температур – крошечный, но достаточный для того, чтобы сверхтекучий гелий проникал через корни.

Пул в изумлении уставился на фотографии.

Дзик откинулся на спинку стула и скрестил пальцы на своем мягком животе; он смотрел из флиттера на сверкающую трубу растянутого пространства-времени, которая окружала их. – Сейчас власти ни за что не позволят нам продолжать развивать Порт-Сол, если это означает уничтожение пней. И все же пни такие чертовски безрадостные. Майк, мы построили туннельное шоссе стоимостью в триллион долларов, ведущее к цветочной клумбе. Даже туристическая торговля не будет стоить и ломаного гроша. Думаю, мы можем перенести интерфейс червоточины на какой-нибудь другой объект Койпера, но стоимость будет разорительной...

– Вы хотите сказать, что эти существа живые?

Лицо Дзика было таким же широким и пустым, как исчезнувшая Луна. – В том-то и дело, Майк, – мягко сказал он. – Они сделаны из водяного льда и камня, и они пьют жидкий гелий. Это растения. Люди-солнца сверкали в небе. Скульптор съежился, прижимаясь к незнакомой земле.

Он представил, как человек-солнце спускается после своей собственной консолидации, его дьявольский жар вымывает кровь и кости из его затвердевшего тела. Будет ли Скульптор осознавать, в какой-то степени, катастрофу? Будет ли он по-прежнему чувствовать боль?

Он оттолкнулся от разбитой земли. Ни один человек не смог бы консолидироваться рядом с такой угрозой; необходимость найти безопасный, устойчивый склон холма – с надлежащей степенью тени – была для всех них как боль. И вот Скульптор 472 наткнулся на свой народ, все они были беженцами, тщетно ищущими убежища от сияющих, деформированных незнакомцев.

Ему было уже полтора дня от роду. Половина его активной жизни прошла. Он беспокоился, жаловался отцу. Он оглядел неуклюжие, убегающие фигуры людей, задаваясь вопросом, кто из них – в каком-нибудь альтернативном мире, свободном от людей-солнц, – мог бы стать его товарищами или противниками в коротких, жестоких, зрелищных соревнованиях по борьбе, которые определяли выбор мест для консолидации. Скульптор был выше, сильнее, умнее большинства. На соревнованиях ему не составило бы труда найти подходящее место на холме...

Было бы. Но теперь, когда он беженец, у него никогда не будет такого шанса. Он поднял свою речевую перепонку к небу и застонал. Почему я? Почему мое поколение должно так страдать?

Его отец споткнулся. Две его ведущие конечности были сломаны. Он попытался пошевелить свисающими конечностями, но не смог восстановить равновесие.

С тихим, почти примирительным вздохом Скульптор 471 тяжело опустился на землю.

472-й поспешил к нему. – Ты должен встать. Ты болен? – Он схватил отца за конечности и попытался протащить его по льду.

Тело 47l-го было опрокинуто набок, его тяжесть слегка деформировала его структуру, сплющивая его. – Оставь меня, – мягко сказал он. – Двигайся. Все в порядке.

Тонкий голос, осунувшееся лицо были невыносимы для 472-го. Он обхватил отца руками и сжал, словно пытаясь восстановить высокую, уверенную фигуру, которая защищала его в первые мгновения жизни. – Но я не могу оставить тебя.

– Ты знаешь, что должен. Пришло мое время. Консолидация...

Скульптор был потрясен. – Не здесь. Не сейчас!

471-й вздохнул. – Я чувствую, как мои мысли смягчаются. Все не так плохо, Скульптор...

Скульптор в отчаянии огляделся. Земля была плоской, твердой. Здесь не было ни склона, ни возможности укрыться в тени. И то, как лежал его отец, было неправильным: его конечности были раскинуты вокруг него, туловище опущено.

Скульптор торопливо скреб лед. Его плоть разорвалась, и сверхтекучая кровь с шипением хлынула из ран, покрывая его конечности; но вскоре он проделал неглубокую траншею. Он снова положил свои конечности поверх неподвижного туловища 471-го. – Если я смогу просто перекатить тебя в траншею, тогда, может быть, там будет немного тени. Давай, отец...