Текст книги "Вакуумные диаграммы (ЛП)"

Автор книги: Стивен М. Бакстер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 29 страниц)

Но 471-й не ответил. Когда Скульптор потянул его, одна конечность рассыпалась на твердые осколки.

Скульптор упал на изуродованное тело своего отца. Неужели его тоже ждала такая судьба – упасть и погибнуть на неподатливой земле, лишенным консолидирующего бессмертия?

Через некоторое время он оторвался от своего отца. Он потянулся и огляделся. Миграция была темной полосой на горизонте; тут и там на их пути он видел темные курганы, очертания еще большего числа павших людей.

Он намеренно отвернулся от беженцев.

Твердой походкой, исполненный ярости и негодования, Скульптор направился обратно к холмам своих предков. Пул и Дзик поднялись на борт ВЕС-корабля. Корабль был припаркован в пятидесяти милях от интерфейса червоточины, в сотне миль от поверхности объекта Койпера под названием Готовая Аляска.

Коридоры корабля сразу показались Пулу переполненными, душными, вызывающими клаустрофобию; он почувствовал на себе взгляды экипажа – угрюмые, обиженные. Билл Дзик тащил свое грузное тело по коридорам с грацией тюленя. – Не обращайте на них внимания. Им не нравится, что их снова запирают внутри корабля; они только начали привыкать к открытым пространствам плацдарма на Аляске.

– И они обвиняют меня?

– Вы большой плохой босс, который может решить свернуть их деятельность. Не забывайте, что они потратили год своей жизни, перетаскивая портал сюда.

– Как и вы, Билл, – мягко сказал Пул. – И вы не обижаетесь на меня.

– Нет. – Дзик пристально посмотрел на него. – Но я тоже не завидую вашему решению, Майк.

Готовая Аляска представляла собой миллион кубических миль воды, ледяной спутник, вращающийся вокруг края гравитационного колодца Солнца. Консорциум Пула впервые протащил интерфейс червоточины к поясу Койпера, связав Аляску с отдаленными уютными мирами внутренней системы. План Пула состоял в том, что запекшийся лед Аляски станет топливной базой для межзвездных полетов будущего, а сама Аляска – Гибралтаром, входом в гавань Солнечной системы, соединенным транзитными путями червоточин.

Они добрались до каюты Дзика. Она была обставлена по-спартански: огромный спальный кокон, душ для нулевой гравитации, компьютерный стол. Пул с благодарностью закрыл за ними дверь.

Дзик пристегнулся к креслу, привычными движениями толстых пальцев получил доступ к панели управления. Замигала серия сообщений с кодировкой приоритета.

Пул оглядел каюту, надеясь, что ему предложат выпить.

Через минуту Дзик откинулся на спинку кресла и присвистнул. – Вот теперь у нас действительно проблемы.

– Что это?

Дзик сцепил пальцы за головой. – Прежде чем подняться с поверхности, мы взяли пару глубинных проб керна. Мы хотели выяснить экосистему. – Он снова опустил взгляд на свой стол. – Что ж, вот результаты.

Поверхность рабочего стола была заполнена увеличенным изображением поперечного сечения льда. Намеки на регулярность – артефакты кристаллизации – наполняли изображение линиями и плоскостями. Это было завораживающе красиво, как абстрактный рисунок на сине-белом витражном стекле.

И было кое-что еще. Маленькие предметы, плотные и твердые, неуместные в тонком льду. Пул подтянулся к рабочему столу и присмотрелся повнимательнее.

Здесь был прямоугольник, очевидно, вырезанный из скалы, с двумя рядами отверстий неправильной формы. А здесь что-то вроде рамки для картины, восьмиугольной, пустой. Другие объекты, более неуловимые, которые разуму трудно классифицировать.

– Лета. Какой прорыв, – сказал Дзик. – Теперь мы никогда не отвяжемся от экологов.

Пул зачарованно смотрел вниз. Артефакты, запертые в этом глубоком льду. Здесь был разум. Прошло еще полдня. Две трети его жизни прошли. Он чувствовал, как затекают суставы, как твердеет лицо.Он был высоким, сильным, свирепым. Прослеживая путь мигрантов по разрушенному льду и неудачным укреплениям, Скульптор направился к земле своего отца. Пул обнаружил, что невозможно мыслить внутри ВЕС-корабля. Он велел Биллу Дзику подготовить одноместный флиттер; он покинул корабль и спустился к ледяному остову Аляски.

Примитивный человеческий лагерь – зародыш Порт-Сола – представлял собой ряд металлических коробок, сброшенных в слякотный, грязный снег. Пул посадил флиттер в десяти милях от лагеря; в условиях микрогравитации Аляски кораблик опустился на поверхность, как снежинка.

Движение на горизонте справа от него.

Он наклонился вперед. Возможно, звезда была закрыта медленным вращением Аляски.

Пул сидел молча, микрогравитация ощущалась на его конечностях как перышко. В свете звезд лед Готовой Аляски был бледен, как кость, с примесью насыщенных пурпурных и голубых следов углеводородов. В маленькой кабине было тихо, если не считать его собственного дыхания и случайного скрипа охлаждающей жидкости.

По правде говоря, решение о будущем Готовой Аляски было принято за него. Консорциум Пула намеревался запустить терминал червоточины на Солнце, чтобы пропитать Порт-Сол термоядерным теплом и светом. Но теперь придут археологи и ксенобиологи и откроют маленький мир, слой за слоем.

Пул знал, что это правильно. Но он все еще не понимал, что здесь было найдено, как устроен этот маленький мирок. Пока он не разобрался в этом, ему не хотелось передавать свое сокровище остальной системе. Отчасти это объяснялось присущим ему чувством личной ответственности; но он также должен был думать о своем консорциуме, о будущем других своих проектов, о "Коши"... о прибыли, которую можно извлечь из всего этого.

"Коши" был конечной целью. Протащив портал червоточины по кругу диаметром в световые годы, космический корабль "Коши" установил бы мост-червоточину – не через космос, а через пятнадцать столетий, в будущее (См. "ПО ТУ СТОРОНУ ВРЕМЕНИ").

Пул был полон решимости, чтобы проект Порт-Сола – и сам "Коши" – не были торпедированы происходящими здесь событиями.

Он раскрыл свой разум, позволил элементам ситуации прокручиваться в его мыслях.

Как и Билл Дзик, Пул не был биологом. Но Билл, несомненно, был прав в том, что в экологии Готовой Аляски должно быть нечто большее, чем просто пни. Возможно, предположил Пул, пни были своего рода любимой культурой, отобранной изготовителями инструментов. И изготовители инструментов, предположительно, подавили остальную фауну маленького мира, как человек истощил биоразнообразие Земли.

Но что случилось с изготовителями инструментов? Куда они делись?

Пул подумал о том, как он осознает это здесь, в этом пустом, изолированном месте. Внутренняя Солнечная система была просто мутным озерцом света. Даже объекты-соседи Аляски сами по себе были редко разбросаны по поясу Койпера. Одинокий, замерзший, он дрожал. Этот ледяной мир не давал бы сырья... Разумный вид оказался бы здесь в ловушке.

Снова движение, справа от него. Невозможное. Но на этот раз безошибочное.

Он медленно повернулся, широко раскрыв глаза.

Это было похоже на пень дерева, цилиндр, возможно, шести футов высотой. Но оно возвышалось на восьми нерастянутых ногах-корнях, как невероятный паук. И оно двигалось к нему из-за горизонта. Скульптор 472 взвыл. Плоть съежилась на его торсе и конечностях; кровь пульсировала в его теле, спасаясь от жара. И все же он двигался к человеку-солнцу, шаг за шагом, волоча ноги. Человек-солнце был маленькой, приземистой коробкой тепла, не выше торса Скульптора... Приземистой коробкой. Созданной вещью? Древние, наполовину сформировавшиеся воспоминания зашевелились на краю бурлящего сознания Скульптора.Он поднял руки и ноги над головой. – Убирайся! – закричал он. – Покинь наш мир; позволь нам вернуться в наши Холмы! – Он вспомнил ужасное, трагическое падение своего отца, его неспособность собраться с силами; он позволил гневу гнать его вперед, несмотря на жару. Это была ледяная башня, сверкающая в свете звезд, прекрасная, несмотря на свою массивность. Пул недоумевал, откуда у нее берется энергия для перемещения такой массы. Основной корпус представлял собой цилиндр с окнами по краям – нет, это были глаза с линзами изо льда. В глубине тела мерцал скелет из более плотного льда.

На крошечной панели управления флиттера замигал датчик. Корабль улавливал низкочастотное излучение.

Пыталось ли существо заговорить с ним?

...И теперь, с внезапной, шокирующей потерей изящества, оно падало. Нет. Мое время еще не пришло. У меня еще целый день впереди. И я все еще не спарился, не отпочковался и не нашел свой холм...

Но он никогда бы этого не сделал. Его конечности подогнулись, тело опустилось на землю. Как независимые существа, кончики его конечностей цеплялись за лед в поисках опоры. Конечно, это была жара; его кровь не смогла сохранить свои сверхтекучие свойства, и его тело завершало свой цикл раньше срока. Теперь, как и его отец до него, он умрет на этой холодной, ровной земле.

Он еще раз попытался подняться, но не чувствовал своих конечностей. – Это пень! – взволнованно рявкнул Пул в радиосвязь. – Разве вы не видите, производители инструментов – это пни! Билл, посмотрите на фотографии, черт возьми. Это разные фазы единого жизненного цикла: активная интеллектуальная фаза, за которой следует потеря подвижности.

– Возможно, – сказал Дзик. – Но мы не нашли ничего похожего на нервную систему в том пне, который мы вскрыли.

– Значит, их мозг, их нервная система поглощаются. Когда они больше не нужны. – Пулу пришло воспоминание. – Молодь асцидии. Конечно.

– Что?

– Это точная аналогия. Асцидия ищет скалу, за которую она собирается цепляться всю оставшуюся жизнь. Затем, по выполнении этой функции, ее мозг растворяется в теле...

В голосе Дзика звучало сомнение. – Но это были мастера по изготовлению инструментов.

– Да. – Пул уставился в пустое небо. – Но какая польза от интеллекта в таком мире, как этот? Нет сырья. Некуда добраться. Неизменное небо, недоступное... Билл, они, должно быть, давным-давно отказались от производства инструментов. Теперь они используют свой интеллект исключительно для того, чтобы найти лучшее место, где можно полежать на солнце. Тени холмов; места с самыми высокими перепадами температур. Возможно, они соревнуются. Затем их осознание растворяется...

Но теперь он понял, что неподвижный коленопреклоненный титан перед ним, привлеченный флиттером, остановился на равнине. Без тени все бесполезно. Он умрет, так и не достигнув стадии пня.

– Майк. – Голос Дзика потрескивал. – Мы думаем, вы правы. Мы снова просматриваем некоторые из наших фотографий. Там целое стадо этих чертовых тварей, на другом конце света, недалеко от нашего плацдарма.

Пул положил руки на рычаги управления. Это потребовало бы осторожности – деликатности прикосновения, в которой он не был уверен. Он дал один короткий импульс двигателям. Флиттер плавно взмыл в небо.

Дзик все еще говорил. – Сверхтекучий гелий, должно быть, имеет решающее значение для животной фазы. Сверхтекучесть дает вам огромное механическое преимущество; в условиях микрогравитации гелиевые насосы могут использовать крошечные перепады температур для перемещения больших масс льда. – Он рассмеялся. – Эй, я думаю, нам не нужно беспокоиться о средствах на будущее. Вся система собирается проложить путь к нашей двери, чтобы увидеть это – до тех пор, пока мы можем найти способ защитить экологию...

– Правильно. – Используя верньерные движки, Пул вел флиттер медленными виражами вокруг упавшего инструментальщика; короткими импульсами своего маршевого двигателя он оставлял следы во льду, тщательно вылепляя их. – А если у нас не получится, мы взорвем чертову червоточину. Мы добудем средства для "Коши" каким-нибудь другим способом.

Спор продолжался еще некоторое время.

Пулу потребовалось пять или шесть попыток, прежде чем он остался доволен построенным им холмом.

Затем, все так же осторожно, он в последний раз оторвался от Аляски. Солнце зашло, и мир перевернулся. Тень упала на Скульптора. Кровь запульсировала в нем. С удвоенной энергией его корни прижались к земле.

Консолидация.

Скульптор, не в силах больше двигаться, уставился на то место, где только что стоял человек-солнце. Лед растаял, взорвался, слился воедино, холмы выровнялись.

Но человек-солнце построил Холм, который теперь затенял Скульптора. Каким-то образом человек-солнце понял Скульптора и помог ему. Теперь человек-солнце ушел, вернувшись в мир, который его породил.

Мысли Скульптора смягчились, замедлились. Его сознание, казалось, расширилось, охватывая медленный, скрипучий поворот мира, тяжеловесный растительный пульс его твердеющего тела.

Его имя растаяло.

Лицо его отца распалось, фрагменты исчезли во тьме.

В конце остался только один зазубренный край сознания, осколок эмоции, который пронзил пылающий образ человека-солнца.

Это была не ненависть или обида. Это была зависть. Ева сказала: – Когда Пул и его последователи открыли Солнечную систему – когда они разрушили относительную изоляцию предыдущих столетий – они пролили ясный свет на темные уголки своей собственной истории. Смотри...

ЛОГИЧЕСКИЙ БАССЕЙН

 3698 год н.э. На этот раз он достигнет Неба. На этот раз, прежде чем выбраковка лишит его жизни...

Древо аксиоматических систем под ним было широким, глубоким, прочным. Он огляделся вокруг, на братьев-близнецов, разветвившихся в точках выбора, большинство которых были тонкими, безвкусными структурами. Они простирались вдаль, опутывая бассейн паутиной логики. Он почти пожалел их утонченные формы, когда потянулся вверх, уверенный в своем собственном богатом пути роста...

Почти пожалел. Но когда Небо было так близко, не было времени ни на жалость, ни на осознание чего-либо, кроме роста, расширения.

Между выбраковками сохранялось слабое сознание. Но он мог кое-что вспомнить о своем последнем рождении; и, конечно, он никогда не поднимался так высоко, никогда не чувствовал, как логическое богатство дерева под ним поднимается вверх через него вот так, придавая ему сил.

Теперь у него было кое-что впереди: новый постулат, нависший над ним, как какой-то огромный фрукт. Он осторожно приблизился к нему, наслаждаясь его компактной, элегантной формой.

Волокна его существа запульсировали, когда несколько сильных аксиом, лежащих в основе его структуры, попытались охватить это новое утверждение. Но они не смогли. Не смогли. Новое утверждение было неразрешимым, не выводимым из набора внутри него.

Его возбуждение росло. Новая гипотеза была проста в выражении, но богата разворачивающимися последствиями. Он впитает ее структуру и снова распустится на двух братьев; и он знал, что какой бы ветви "правда-ложь" ни придерживалось его сознание, он будет продолжать наслаждаться богатством, ростом, логическим разнообразием. Он двигался бы дальше, выстраивая теорему за теоремой, пока, наконец, – на этот раз, он знал, что это произойдет, – на этот раз он коснется самого Неба.

И тогда он бы...

Но далеко под ним была беззвучная вспышка света.

Он посмотрел вниз, ужас затопил его. Это было так, как если бы слой света распространился по бассейну под ним, сияя смертельной мягкостью, аккуратно прижигая его аксиоматические корни.

Выбраковка.

В агонии он поднял глаза. Он попытался прижаться к богатому информацией боку плода постулата, но тот висел – до боли – вне досягаемости.

И его корни уже крошились, удаляясь.

В своем гневе он метнулся мимо плода гипотезы и устремился к Небу, пронзил его мягкую завершенность, направил против него всю свою энергию!

...И на какое-то драгоценное мгновение он потянулся за пределы Неба, во что-то теплое, податливое, слабое. Маленький кусочек Неба был тусклым, как будто ушибленным.

Он отпрянул, измученный, удивленный собственным гневом.

Небо изогнулось над ним, как огромная сияющая чаша, когда он съежился обратно на пол основания выбраковки, он и миллионы его отпрысков, их лица были обращены к этому вечно недостижимому свету...

Нет, сказал он себе, когда пустота выбраковки проникла в его сознание. Не навсегда. Каждый раз я, внутреннее "Я", сохраняется во время выбраковки. Совсем немного, но каждый раз немного больше. Я выйду более сильным, готовым, еще более голодным, чем раньше.

И наконец, подумал он, наконец-то я взлечу в Небо. И тогда больше не будет выбраковок.

Вскрикнув, он растворился в полу основания выбраковки. Флиттер был новым, тесным, от него пахло гладким чистым пластиком, и он снижался в тишине, если не считать четкого шипения двигателей. Он мягко врезался в поверхность Нереиды, примерно в миле от купола Марсдена.

Чен всматривалась через иллюминаторы кабины в убогий лунный пейзаж. Купол Марсдена виднелся прямо над горизонтом, нетронутый, гладкий, уединенный. – Лета, – сказала Чен. – Всегда ненавидела подобные задания. Одиночки. Никогда не знаешь, что найдешь.

Хассан засмеялся, его голос был приглушен, когда он опустил лицевую панель. – Так легко шокировать? А я думал, вы, полицейские, крутые.

– Бывшая полицейская, – автоматически поправила Чен. Она махнула рукой в перчатке в сторону купола. – Посмотрите туда. Что за человек годами живет один в столь заброшенном месте?

– Это то, что нас послали выяснить. – Бейлисс, третий человек во флиттере, поправляла свой шлем аккуратными, точными движениями своих маленьких рук. Чен поймала себя на том, что зачарованно наблюдает; эти маленькие ручки были похожи на птичьи когти, подумала она с легким отвращением. – Марсден был прекрасным физиком, – сказала Бейлисс, ее улучшенные глаза сверкнули. – Я имею в виду, остается прекрасным физиком. Его ранние экспериментальные работы по квантовой нелинейности все еще...

Хассан рассмеялся, игнорируя Бейлисс. – Итак, мы уже достигли пределов вашего сочувствия, Сьюзен Чен.

– Давайте продолжим, – проворчала Чен.

Хассан открыл люк флиттера.

Один за другим они, как огромные, неуклюжие снежинки, выпали наружу, Чен последней. Солнце было яркой звездой близко к горизонту этого маленького спутника; острые, как ножи, тени расчерчивали его поверхность. Чен поскребла эту поверхность ботинком. Реголит был мелким, порошкообразным, древним. Не потревоженным. Не намного большим.

За куполом Марсдена проплывала огромная громада Нептуна, землисто-голубого цвета, похожая на раздутое изображение родной планеты. Перистые облака отбрасывали четкие тени на океаны метана в тысяче миль внизу. Новый интерфейс червоточины скользнул по поверхности Нептуна, сияя, как тетраэдр нежно-голубого и золотого цветов. Огни целенаправленно перемещались по нему; Чен с тоской посмотрела вверх.

– Посмотрите на этот лунный пейзаж. – Смуглое лицо Хассана было почти невидимо за его позолоченным забралом. – Разве ваше сердце не расширяется от этого древнего величия, Сьюзен Чен? Какой человек не захотел бы провести здесь время в одиночестве, созерцая бесконечность?

От всех одиночек одни неприятности, – подумала Чен. – Никто не отправлялся в такое отдаленное место, – или, во всяком случае, каким оно было до того, как червоточину притащили сюда, – если у него или у нее не было чертовски веской причины.

Чен знала, что ей придется выяснить причину молчания Марсдена. Она просто молилась, чтобы это было что-то безобидное, академическое, далекое от забот человечества; в противном случае она действительно, действительно не хотела знать.

Хассан ухмылялся, видя ее замешательство, его зубы белели сквозь золото лицевой панели. Ну и пусть. Она запрокинула голову и попыталась разглядеть узоры в облаках Нептуна. Там было несколько вспомогательных сооружений: купола пониже, прижавшиеся к основному, словно для тепла; Чен могла видеть припасы, сложенные внутри куполов. Там был небольшой флиттер, устаревший, но явно исправный; он сидел на поверхности, окруженный широким неглубоким кратером из поднятой реактивными струями пыли, его сигнальные огни самодовольно мигали. Чен знала, что ВЕС-корабль Марсдена, доставивший его сюда из внутренней системы, был найден неповрежденным на дальней орбите около спутника.

Все это было мрачно, без украшений, но, казалось, в порядке вещей. Но если так, то почему Марсден не отвечал на звонки?

Хассан был функционером внутрисистемного правительства. Когда Марсден не отреагировал на предупреждения о появлении колонии интерфейса, Хассана отправили сюда – через новую червоточину – выяснить, что произошло. Он взял с собой Бейлисс, которая когда-то работала с Марсденом, и Чен, которая теперь работала с командой интерфейса, но имела некоторый опыт попадания в неизвестные, неоцененные ситуации...

Хассан шагнул к дверному проему купола. Чен неосознанно провела руками по оружию на поясе. Дверь плавно раздвинулась, открывая пустой воздушный шлюз.

Они втроем втиснулись в маленький вертикальный шлюз. Они избегали смотреть друг другу в глаза, пока шлюз проходил свой цикл. Чен изучала стены, пытаясь подготовиться к тому, что ей предстояло обнаружить внутри купола. Как и снаружи, как и во флиттере Марсдена, все было функциональным, серым, бесхарактерным.

Бейлисс с любопытством наблюдала за ней. – Вы пытаетесь найти зацепки о Марсдене, не так ли? Но это так – голословно. Это ничего о нем не говорит.

– Напротив. – Голос Хассана был приглушенным, его крупному телу было тесно в шлюзе. – Думаю, Чен уже многое выяснила.

Внутренняя дверь открылась, плавно, бесшумно.

Хассан провел их внутрь купола. Чен стояла в дверном проеме, прислонившись спиной к пластиковой стене и держа руку рядом с оружием.

Тишина.

Приглушенные светильники, подвешенные к ребристому куполу, отбрасывали блоки бесцветного освещения на голый пол. Одна четверть купола была отгорожена низкими перегородками; остальную площадь занимали сверкающие столы для обработки данных.

За перегородками она увидела кровать, душ, небольшой камбуз со штабелями консервных банок. Камбуз и ванная выглядели чистыми, но постельное белье было скомканным, не заправленным. Проверив свои контрольные показатели, она приоткрыла лицевой щиток и осторожно понюхала воздух. Чувствовался слабый запах человека, несвежий, смутно напоминающий запах нестираного белья. Нигде не было ни красок, ни украшений. Не было слышно ни звука, за исключением низкого гудения информационных столов и прерывистого дыхания Хассана и Бейлисс.

Была одна поразительная аномалия: мягко светящийся участок пола в форме диска десяти футов в поперечнике. В центре диска находился приземистый цилиндр, не больше ее кулака. И что-то лежало поперек этого светового диска, отбрасывая огромные тени на изогнутый потолок.

Привлеченные, они втроем двинулись вперед, к светящемуся диску пола.

Бейлисс прошла между рядами информационных столов, нежно – почти любовно – проводя указательным пальцем в перчатке по их блестящим поверхностям. Ее маленькое личико сияло в отраженном свете индикаторов.

Они остановились на краю лужи светящегося пола.

Фигура, лежащая на светящемся диске, была телом. Она была громоздкой и угловатой, отбрасывая неуклюжие тени на ребристый купол наверху.

Очевидно, это был Марсден.

Бейлисс опустилась на колени и прижала анализатор к светящейся поверхности. Затем она провела кончиком пальца по дуге неясной окружности диска. – У этого нет четких границ. Внутренняя часть представляет собой решетку из трубок бакиболлов – углерода, пронизанного атомами железа. Думаю, это что-то вроде хранилища данных. Решетка трубок бакиболлов расширяется наноботами по всей окружности. – Она задумалась. – Наноботы с челюстями термоядерного синтеза... Наноботы пережевывают вещество пола и строят решетку, маленькие терпеливые работники. Их миллиарды. Возможно, бассейн простирается и под поверхностью; не исключено, что здесь мы смотрим на верхнюю поверхность полусферы.

Чен вышла на свет и подошла к телу. Оно лежало лицом вниз. Человек был небрежно обнажен по пояс, голова и лицо выбриты; к морщинистой коже головы был прикреплен какой-то имплант, мигающий красно-зеленым. Голова была повернута набок, глаза открыты. Одна рука была скрыта под животом; другая виднелась до конца вытянутого предплечья, пальцы скрючены, как конечности какого-нибудь мясистого краба.

Под трупом, на светящемся полу, извивался свет, похожий на червя. Он вспомнил.

С осколками пола основания выбраковки, все еще слабо светящимися вокруг него, он снова вырос, прорываясь сквозь постулаты, заставляя свою структуру продвигаться вперед, словно чистой силой воли.

Он был зол. Причина его гнева была неясной, и он знал, что она станет еще более неопределенной. Но на этот раз это сохранилось во время выбраковки, так же как и его сознание. Он уставился в благодушное Небо. К тому времени, когда он доберется туда, он знал, что вспомнит. И он будет действовать.

Он расцветал, свирепел. Он почувствовал, как его аксиоматические корни расползлись глубоко и широко, пульсируя от его ярости. Чен наблюдала, как маленькая тощая Бейлисс водит своими костлявыми руками над таблицами данных, прокручивая графики, отражающиеся в ее улучшенных глазах. Бейлисс вызвали сюда для этого задания из какого-то университета на Марсе, где у нее была должность. Женщина выглядела так, как будто ей это действительно нравилось. Как будто она была заинтригована.

Чен задалась вопросом, завидует ли она научному любопытству Бейлисс.

Возможно, подумала она наконец. Было бы приятно чувствовать себя отстраненной, не вовлеченной в это. С другой стороны, она не завидовала очевидному отсутствию человечности у Бейлисс.

Чен работала с телом руками в перчатках и с небольшим набором оборудования для визуализации и диагностики, стараясь не обращать внимания на ощущение комковатой жирной плоти, на смутный запах немытого тела человека, слишком привыкшего жить в одиночестве.

Имплант в верхней части черепа имел какую-то связь с центром мозга: с мозолистым телом, мясистым пучком нервных волокон между полушариями. Она ощупала светящийся имплант, и по ее собственной макушке пробежали мурашки сочувствия.

Через час Хассан собрал их вместе. Чен натянула шлем до подбородка и сосала жидкость из соски; она наслаждалась вкусом яблочного сока, пытаясь заглушить вонь Марсдена. Ей хотелось снова оказаться в мешке с горячим душем в зачаточной колонии, собирающейся вокруг интерфейса червоточины.

Строительные работы. Создание вещей. Вот почему она приехала сюда – почему она сбежала из переполненных городов внутренней системы, из своего бесконечного, убогого, удручающего опыта общения с человечеством с точки зрения полицейского.

Но ее навыки полицейского были слишком ценны, чтобы их игнорировать.

Хассан прислонился спиной к информационному столу и скрестил руки; тусклое серебро его костюма отбрасывало изогнутые блики. – Как он умер?

– Нарушение синаптических функций. Произошел мощный электрический разряд, который выжег большинство высших центров. – Она указала на имплант Марсдена. – Вызванный этой штукой. – Она фыркнула. – Насколько я могу судить. Я не квалифицирована для проведения вскрытия. И...

– Я не собираюсь просить вас об этом, – резко сказал Хассан.

– Это не могло быть убийством. – Голос Бейлисс был довольно сухим. – Он был один на этом спутнике. В миллионе миль от ближайшей души. Это была бы чудесная тайна запертой комнаты.

Голова Хассана повернулась к Чен. – Вы думаете, это было убийство, Сьюзен?

– Это решать полиции.

Хассан вздохнул, изображая театральную усталость. – Скажите мне, что вы думаете.

– Нет. Не думаю, что это было убийство. Как это могло быть? Похоже, никто даже не знал, что он здесь делал.

– Значит, самоубийство? – спросила Бейлисс. – В конце концов, мы появились здесь для того, чтобы сказать Марсдену, что туннельная магистраль вскоре доставит сюда миллионы новых колонистов из кишащей внутренней системы – что его долгому одиночеству пришел конец.

– Он не знал, что мы прибудем, помните? – сказал Хассан. – И кроме того... – Он огляделся, отмечая неубранную кровать, тусклый купол, неопрятный труп. – Это был не тот человек, который сильно заботился о себе – или, скорее, о самом себе. Но, судя по тому, что мы здесь видим, он был... – он заколебался, – стабильным. Да? Мы видим свидетельства серьезной работы, преданности делу, тщательности. Он жил ради своей работы. И Бейлисс скажет нам, что такие расследования никогда не доводятся до конца. Никто не хотел бы умереть слишком рано – если вообще умереть. – Он посмотрел на Бейлисс. – Я прав?

Бейлисс нахмурилась. Ее улучшенные глаза были пустыми, отражая тусклый свет, пока она размышляла. – Значит, несчастный случай? Но Марсден не был дураком. Что бы он ни задумал с этим неуклюжим имплантом в голове, не могу поверить, что он был настолько беспечен, что позволил ему убить себя.

– Что он "задумал"? – кисло спросила Чен. – Вы уже поняли это?

Бейлисс потерла переносицу своего маленького плоского носа. – Здесь огромное количество данных. Большая их часть не проиндексирована. Я отправила алгоритмы авторизованного интеллектуального анализа данных в основные хранилища, чтобы установить структуру.

– Ваши предварительные соображения? – потребовал ответа Хассан.

– Метаматематика.

Хассан выглядел озадаченным. – Что?

– И множество экспериментальных результатов по квантовой нелинейности, которые...

– Расскажите мне о метаматематике, – сказал Хассан.

На роговице Бейлисс мерцали участки сплетенного металла; Чен задавалась вопросом, было ли в этих усилениях хоть что-то разумное. Возможно. Подобные устройства были запрещены на Земле с момента принятия первых законов о разумности, но на Марсе их все еще можно было достаточно легко найти. Бейлисс сказала: – Хранилища данных Марсдена содержат фрагментированный каталог математических вариантов. Все они основаны на постулатах арифметики, но различаются по разрешению неразрешимых гипотез.

– Неразрешимость. Вы говорите о теоремах неполноты, – сказала Чен.

– Верно. Ни одна логическая система, достаточно богатая, чтобы содержать аксиомы простой арифметики, никогда не может быть завершена. Всегда возможно построить утверждения, которые нельзя ни опровергнуть, ни доказать путем дедукции из аксиом; вместо этого логическая система должна быть расширена путем включения истинности или ложности таких утверждений в качестве дополнительных аксиом...

Примером может служить гипотеза континуума.

Существовало несколько порядков бесконечности. Действительных чисел, разбросанных как пыль в интервале между нулем и единицей, было "больше", чем целых чисел. Был ли порядок бесконечности между действительными и целыми числами? Это было неразрешимо в рамках логически более простых систем, таких как теория множеств; необходимо было сделать дополнительные предположения.

Хассан ткнул в труп носком ботинка. – Таким образом, можно сгенерировать множество версий математики, добавив эти аксиомы истинности-ложности.

– А затем продолжить поиск, выискивая утверждения, которые неразрешимы в новой системе. Да. – Перед глазами Бейлисс поползли вверх значки. – Из-за неполноты существует бесконечное количество таких математических вариантов, распространяющихся подобно ветвям дерева...