Текст книги "Вакуумные диаграммы (ЛП)"

Автор книги: Стивен М. Бакстер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 29 страниц)

– П-песни, – прошипела корова-мамочка. – Это то, что... описывается в песнях...

– Восемь комнат, – вздохнул Тил. – Ты была права. Это безошибочно.

Оранжевая задрожала; он с любопытством изучал ее. Она была парализована страхом... но она знала, куда смотреть. Он подумал о поколениях коров-мамочек, которых использовали и презирали люди, для служения которым те были созданы, но они все это время накапливали знания, своего рода храбрость.

Он с беспокойством подумал, как много еще можно узнать о мире.

Он, спотыкаясь, поднялся на ноги, затем похлопал Оранжевую по боку. – Давай, – сказал он. – Еще немного...

Оранжевая не подходила к конструкции ближе, чем на несколько шагов. Тил подошел один. Он опустился на колени в снег и просунул руку под куб. – Должно быть, требуется ужасно много горячего воздуха, чтобы удержать это...

Тил подошел к двери и осторожно толкнул ее. Он почувствовал, как у него сжалось в груди.

Оранжевая заскулила и уткнулась глазами в свой хобот.

Он широко распахнул дверь. Интерьер был бледно-голубым.

Тил не видел голубого десять лет.

Смаргивая слезы, он поднялся в комнату. Они провели ночь под крышей впервые со времени изгнания Тила. Он проснулся в относительном тепле и неторопливо позавтракал водой и похожим на сыр бутоном.

Потребовалось немало уговоров, чтобы заставить Оранжевую забраться в комнату.

– Бояться нечего – это просто большой вигвам.

– Нет, это... не...

– Ну, может, и нет...

Теперь она неловко съежилась в центре комнаты, стоя в собственных грязных следах.

Тил осмотрел комнату. Он обнаружил, что она пуста, если не считать чего-то вроде кронштейна для лампы, прикрепленного к потолку. Из всех четырех стен вели двери – даже люки в полу и потолке.

Двери смотрели на него пустыми глазами.

Он провел руками по голубым стенам. Материал был теплым, слегка податливым – неприятно похожим на кожу. Он подумал о том, как гладил живот своей жены через мягкое кожаное одеяло.

Он отогнал этот образ.

Он достал моток веревки из корзины Оранжевой. Он обвязал один конец вокруг своей талии. – Вот, – сказал он. – Не отпускай это. Если не получишь от меня вестей... через некоторое время, попробуй вытащить меня обратно. Понимаешь? И что бы ни случилось, возвращайся и расскажи моей бабушке, что ты видела. Хорошо?

Огромная голова опустилась. Он погладил ее хобот, один раз.

Он повернулся к двери напротив входа в куб. Оранжевая вздрогнула, наблюдая за ним. – Итак, – подумал он, – логика подсказывает мне, что за этой дверью ничего нет. Только другой выход, в снег.

Верно?

Он толкнул дверь. Она открылась плавно, как мышца.

За ней была еще одна комната. Она была как зеркальное отражение первой: голые стены, единственная подвесная лампа, повсюду двери.

Может быть, это действительно было отражение.

Нет, это было глупо. Он оглянулся на дрожащую коричневую массу Оранжевой. Во второй комнате Оранжевой не было... и Тила тоже, если уж на то пошло.

Он шагнул в дверь.

Что ж, пол казался достаточно твердым... и воздух был просто воздухом.

Вся его интуиция подсказывала ему, что он должен был парить на высоте пояса где-то за пределами коробчатой конструкции. Вместо этого он был здесь...

Он рассмеялся. Значит, старая песня Аллел была неправильной. Чудо второй комнаты заключалось не в том, что в ней было, а в том факте, что она вообще там была.

Потянув за веревку из скрученной кожи позади себя, он толкнул дверь в левой стене второй комнаты. За ней была третья комната, еще одна копия первой.

Он решил, что не удивлен.

Более уверенно он прошел через третью комнату и толкнул дверь слева от себя. За ней он, вероятно, найдет четвертую комнату, образующую квадратный ряд комнат, а затем он сможет снова повернуть налево, чтобы найти дорогу вокруг квадрата обратно к Оранж...

Четвертая комната не была пустой. В ней была Оранжевая. Она смотрела влево от себя; она держала грязную веревку, которая тянулась вперед через открытую дверь.

Она повернула к нему голову с широко раскрытыми от удивления глазами.

Он отпрыгнул, дрожа. Мог ли он перепутать комнаты?

Лихорадочно соображая, он снял с пояса нож Аллел и осторожно положил его на пол в комнате Оранжевой. Затем он прошел обратно через третью и вторую комнаты.

В первой комнате Оранжевая стояла лицом к нему. – Успокойся, – рассеянно пробормотал он ей. – Все в порядке...

Дверь слева от нее была приоткрыта. Каменный нож лежал на полу, прямо внутри первой комнаты. Он подошел, поднял его и засунул за пояс.

Что ж, он казался настоящим. Теперь ножей было два?

Он снова обошел третью комнату. Ножа за дверью не было... конечно.

Так что четвертой комнаты, чтобы составить квадрат, не было.

Он сел на голый пол третьей комнаты и закрыл глаза. Если он не будет осторожен, странность этого места ошеломит его.

Он открыл глаза. Он задумчиво посмотрел на люк в потолке третьей комнаты. Несомненно, он вырвался бы из этого странного круга, если бы поднялся еще на один уровень.

Он выпрямился. Кронштейн лампы был просто вне пределов его досягаемости, но он обнаружил, что если он – подпрыгнет – то сможет просто ухватиться за него обеими руками.

Он повис там мгновение, слегка раскачиваясь, шрамы от ожогов на груди слегка зудели. Затем он выгнулся дугой назад, выбросил обе ноги вперед и ударил ими в люк на крыше.

Тот откинулся с мягким стуком. Еще один взмах, на этот раз одной рукой, и Тил ухватился за край рамы люка. Втащить себя затем в комнату было просто. Веревка Оранжевой волочилась за ним.

Четвертая комната была пуста – еще одна копия первой, с обычной лампой и шестью выходами. Он сделал несколько глубоких вдохов и позволил своему колотящемуся сердцу успокоиться; а затем, с некоторой уверенностью – конечно, больше в него ничего нельзя было бросить – он шагнул вперед и толкнул дверь.

Он чуть не вскрикнул.

Через дверь в стене он снова заглянул в первую комнату – но вся комната была опрокинута набок. Оранжевая выглядела так, словно она цеплялась за стену, как огромный волосатый паук. От ее туловища тянулась веревка, выходящая из двери перед ней.

Он поспешно захлопнул дверь, борясь с внезапной волной тошноты. Предположим, он шагнул бы вперед... Наверняка бок внезапно опустился бы, и он упал бы во весь рост на бедную Оранжевую. И если бы она подняла глаза, когда он стоял там, увидела бы она, что он торчит боком в воздух, как вытянутая рука?

На этот раз он даже не пытался придумать объяснение. С некоторой неохотой он повернулся и направился к двери напротив Оранжевой. Что дальше? Неосознанно он вытащил из-за пояса свой каменный нож.

Он открыл дверь.

Это была восьмая комната.

Впервые за сто тысяч поколений звездный свет попал в глаза человека. Оранжевая не могла определить время.

Она даже не умела считать настолько хорошо, чтобы следить за ударами своего сердца. Держась за веревку, она напевала себе под нос песенку.

Она пела ее снова и снова, все быстрее.

Веревка, несомненно, провисела слишком долго. Дрожа, она прошаркала к открытой двери и высунула одно большое ухо.

Тишина.

Он был мертв?

Ее руки дрожали от беспокойства, она начала тянуть веревку на себя. На конце был груз, который двигался неравномерно, а затем раздался удар и веревка ослабла, как будто груз упал на значительное расстояние.

Она ждала, призывая тишину выдать свои секреты. Но она не осмеливалась выйти за эту дверь.

Она снова начала дергать за веревку. Теперь она двигалась легко. Наконец в дверях появилось обмякшее тело Тила, все еще сжимавшего бабушкин нож.

Его глаза были открыты. Они смотрели сквозь нее и стены на... что-то, что заставило ее вздрогнуть.

Она прижала его к теплу своего живота и смочила его лицо антисептической слюной, страстно желая, чтобы он проснулся. Она ждала в этом чужом месте несколько дней.

Дыхание Тила было ровным, но его глаза ни разу не моргнули. Голод урчал в ее собственном животе. Скоро она даже не сможет его покормить...

Наконец она завернула его лицо в капюшон и с трудом взвалила мужчину и его инструменты на свою широкую спину. Своими нежными пальцами она открыла вход.

Она вышла в метель.

Выгибая туловище над своим драгоценным грузом, она прокладывала себе путь сквозь бурю, спотыкаясь, когда ее огромные обрубки ног увязали в сугробах и жиже.

Метель не прекращалась. Она обнаружила, что даже не замечает смены дня и ночи.

Наконец она в изнеможении опустилась на колени. Она опустила Тила на снег. Его губы были серыми.

Снежинки, похожие на плоские камешки, незаметно били по ее огромным глазам. Итак, она потерпела неудачу, и Тил умрет...

Она подняла хобот и проревела свой вызов. Затем она поискала среди вещей Тила его каменный нож.

Отойдя от Тила, она взяла нож обеими руками, направив его острием к себе, и обхватила пальцами рукоятку.

Затем она резко ткнула острием себе в грудь и провела им вниз по животу, насколько смогла дотянуться.

Боль была поразительной. Это казалось несправедливым.

Она уронила нож и обхватила руками разрезанную плоть. Затем она зашаркала к Тилу, оставляя полосу, похожую на кровавую улитку.

Она накрыла его своим разорванным телом, позволяя мягкому веществу внутри хлынуть на него. Из последних сил она высоко подняла голову, чтобы убедиться, что Тил весь в ней. Затем она отпустила его. Ее голова упала вперед, и теперь снег был таким же успокаивающим, каким когда-то было туловище ее матери.

Ее тело было спроектировано, начиная с клеточного уровня и выше, для служения людям; и теперь, она знала, оно совершало последнее чудо. Насыщенная кислородом кровь омыла бы потрясенного мужчину, как околоплодные воды, в то время как ее внутренние органы, ставшие теперь независимыми полуразумными существами, собрались бы вокруг него в этой чрезвычайной ситуации и защищали бы его от холода столько, сколько ему было нужно.

Она почувствовала, что ее мысли распадаются на части.

Ее мать шла к ней по снегу. Она несла на спине Солнце, но оно не было оранжевым, старым, увядающим, как настоящее Солнце. Оно было желтым, и от него таял снег. Аллел услышала крики из темноты своего вигвама.

В эти дни никто не кричал. Солнце никогда не светило ярче, чем в сумерках ее юности, так что кричать было не о чем.

Кроме...

Она размяла затекшие старые ноги и поднялась со своего кожаного коврика. Снаружи Дом напоминал окровавленный плот, плывущий по пейзажу. Солнце было достаточно ярким, чтобы щипать ее слезящиеся глаза, а ветерок колол шрам, рассекающий ее лицо пополам.

Все волнение было на севере маленького поселения. Она увидела своего внука Деймена, стоящего там, массивного и мешающего. Несколько других жителей деревни шли к Деймену, тупое любопытство освещало их серые лица.

Кто-то протиснулся мимо Аллел: Эрвал, жена Тила. Когда она поняла, что происходит, Эрвал бросилась бежать.

Это был он. Так и должно было быть. Он выжил и вернулся. Аллел ковыляла по ледяной грязи.

Деймен услышал приближение Эрвал. Он повернулся и раскинул руки, чтобы поймать ее. – Нет! Игнорируй его. Не причиняй себе больше вреда...

Позади них одиноко стояла безмолвная фигура. Аллел прищурилась, но с трудом разглядела лицо.

Эрвал погрозила своим маленьким кулачком. – Держись подальше отсюда. Держись подальше! Я потеряла своего ребенка из-за той боли, которую ты причинил мне, ты... безумец. Держись от меня подальше. – Затем она намеренно притянула голову Деймена к себе и поцеловала его прямо в губы. Тил наблюдал за этим без каких-либо признаков эмоций.

Деймен обнял Эрвал за плечи и повернулся к Тилу. – Тебе придется держаться подальше, брат, – печально сказал он. – Здесь тебе делать нечего. Ты изгнанник.

Аллел шла рядом с Дейменом, задыхаясь от напряжения. Это было самое большое расстояние, которое она прошла от своего вигвама с момента травмы. – Почему? – спросила она. – Зачем беспокоиться, Деймен? Он уже потерял свою семью – потерял все. Что еще ты можешь с ним сделать? – Она оглядела дюжину жителей деревни, столпившихся вокруг них. Они были воплощением жалкого безразличия, их глаза были большими и вялыми на истощенных лицах. Младенец слабо плакал у сморщенной груди своей матери. – Мы подошли к концу. Кого это теперь волнует?

Деймен с сомнением нахмурился. Затем он повернулся и повел Эрвал прочь.

Остальные жители деревни вернулись к своим делам.

Аллел осталась одна.

В сгущающейся темноте Тил казался незаметно... измененным. Аллел подошла к нему, обхватив себя худыми руками.

– Расскажи мне, что ты видел. Расскажи мне, что было в восьмой комнате.

Тил улыбнулся. Дальняя стена восьмой комнаты, по его словам, была большим окном. Он осторожно шагнул в дверь – и затем другие стены кубической комнаты стали четкими.

Одетый в шкуры и размахивающий каменным оружием, человек снова смотрел из пещеры на звезды.

Звезды были невообразимо далекими точками света... гораздо дальше, чем расстояние между Раковиной и Домом. Он поворачивался все вокруг и вокруг, переступая через веревку, которая вела обратно к Оранжевой. Не было никаких признаков мира, из которого он вышел; хрустальная шкатулка висела в пространстве.

Постепенно он начал различать узоры.

Вон там, справа, виднелся огромный звездный шар, аккуратный, как бутон с мясом коровы-мамочки, но он догадался, что этот звездный бутон был больше миллиона его миров. Над его головой виднелись фрагменты кубической решетки, задрапированные струйками фиолетового газа... а позади него, что было самым впечатляющим из всех, секстет разноцветных звезд, которые явно вращались вокруг пустого центра. Огромные огненные арки прыгали между поверхностями сестер.

Там были звездные петли, звездные узлы, звезды в простынях, похожих на плащи бога.

Он вспомнил, как Аллел описывала звезды в старые времена, беспорядочно разбросанные, как семена. Что ж, с тех пор, как люди спрятались, кто-то перестроил Вселенную.

...Что-то двигалось мимо звезд. И снова...

Безымянные объекты, черные, как ночь, двигались вокруг него. Они гладили этот хрупкий контейнер, как руки огромного родителя.

Он не чувствовал угрозы. В их жестах было ощущение уверенности, радушия.

Мне суждено было быть здесь, внезапно осознал он. Аллел была права: мир заморожен по замыслу. Он выплюнул меня, и эти существа ждали меня.

Полдюжины фигур теперь отделились от его ящика и собрались вместе в огромное размытое пятно, проплывающее мимо звезд. Они двигались мимо и сквозь друг друга, все быстрее, сплетаясь в тугой узел тьмы, а затем, в брызгах призматического света, они улетели... куда-то еще.

Они покончили со Вселенной, покинули ее. Но они кое-что оставили позади.

Это был корабль. Он уткнулся носом в его коробку, огромная скорлупа, достаточно большая, чтобы вместить его деревню и еще сотню других. Вселенная будет принадлежать ему.

Звезды начали вращаться, как искры в огне. Они накренились, подавляя его.

Его следующим воспоминанием было то, как он выползал из трупа коровы-мамочки. Аллел перенесла тяжесть тела на негнущиеся ноги. – Корабли ксили, – прохрипела она. – Это то, что ты видел. Корабли похожи на щиплющие пальцы. – Она слабо кашлянула, чувствуя, как холод уходящего дня проникает в ее плоть. – Послушай. Я знаю, чем ты пожертвовал, чтобы сделать это. Я знаю, что ты потерял все, что было для тебя важно... Но, Тил, ты спас нас всех.

Она протянула руку к своему внуку.

Тил никак не отреагировал. Аллел нервно опустил руку.

– Ты знала, что я найду, не так ли? – холодно спросил Тил. – Ты подозревала правду о нашей истории – о нашем полном поражении от ксили.

Аллел вздохнула и скрестила руки на своей впалой груди. – Да. Правда о прошлом скрывалась от нас так долго и так хорошо, что это должно было быть болезненно. История, которую я узнала, когда была маленькой, была утешительной: ксили как мародерствующие монстры, стремящиеся уничтожить нас; наша доблестная борьба и почетное поражение. Утешительный миф.

– Я много думала об этой истории... и увидела за ней правду.

– Мы были слабой и глупой расой. Мы напали на ксили, не в силах вынести их превосходства. Мы потерпели поражение. Но мы продолжали бы нападать на них, пока не были бы уничтожены.

– И поэтому ксили заперли нас, как непослушных детей... для нашего же блага. Прямо как старший брат, да? Это нелегко принять.

– Нет, это не так, – пробормотал Тил. – Мы не строили этот мир для того, чтобы спастись от ксили. Ксили построили его, чтобы спасти нас от самих себя.

Аллел изучала его пустое лицо. Она подумала о том, как увидит звезды: о пробуждении в месте без крыши над миром.

Но, конечно, замерзшие земли на севере сделали звезды для нее такими же недостижимыми, как и ее собственная потерянная юность.

– Хорошо. – Она вытерла влагу с глаз. – Пойдем в мой вигвам. У меня есть еда. И одеяла.

Она повернулась и заковыляла обратно к себе домой. Там была прозрачная коробка высотой в половину человеческого роста. Она висела в космосе, на орбите вокруг остывающей звезды – белого карлика, очевидно, забытая и бесцельная. Это не имело бы никакого мыслимого значения в долгих сумерках Вселенной... если бы она не занимала место Земли, давно исчезнувшей первоначальной родины человека, давно поглощенной своим собственным солнцем.

Один квакс однажды посетил это место. Он был озадачен. Коробка, очевидно, была одной из трехмерных граней гиперкуба, простирающегося в свернутое пространство. Возможно, это были ворота, интерфейс к какой-то карманной Вселенной. Подобные устройства были созданы ксили где-то еще в Галактике.

Но почему здесь, в разрушенной колыбели человечества?

Кваксы разместили маркеры квантовой неразделимости вокруг коробки. Кваксы были связаны с маркерами одиночными квантово-волновыми функциями, призрачными нитями, протянувшимися на световые годы, и они разбросали миллионы маркеров по пространствам, когда-то населенным людьми.

Наконец в коробку вошел человек по имени Тил. Он уставился, разинув рот, на звезды. Он был изможден, грязен и одет в обработанную древесную кору; веревка, привязанная к его поясу, змеилась за угол и вела в другую Вселенную. Через некоторое время веревка натянулась, и обмякшее тело Тила потащили прочь.

Маркеры неразделимости выдали свои предупреждения. Квакс, словно паук, пополз по квантовой паутине к коробке – но прибыл слишком поздно; коробка была пуста. Квакс зашипел, оседая в пространстве подобно сгущающемуся туману.

С терпением, рожденным миллионами лет, он приготовился подождать еще немного.

Событие распространилось, как нежно-голубая краска, по связанным квантовым явлениям, из которых состояло существо Пола. На месте Земли снова был человек: но человек одинокий, слабый, усталый, близкий к растворению. Пол, подобный богу, размышлял над последствиями в течение невообразимого промежутка времени.

Затем он принял решение. Он восстановил свое сознание; квантовый драгоценный камень заплясал на прозрачных стенах восьмой комнаты.

История возобновилась. – Аллел была права, – сказал я. – Поражение, заточение ксили было полным. Невыносимо. Какой унизительный сценарий.

– Возможно. Люди как элои для морлоков ксили.

– ...Элои?

– Неважно. Другое пророчество, намного старше моего...

Внутри клетки гиперсферы история человечества, казалось, закончилась. Но ритмы жизни сохранялись, а с ними и нежелательное стремление выжить...

БАРИОННЫЕ ПОВЕЛИТЕЛИ

 4 101 284 год н.э. Эрвал откинула промасленный клапан вигвама. Нагретый, влажный воздух хлынул в метель, мгновенно превратившись в туман.

Дремавший Деймен что-то проворчал и поглубже зарылся в свою груду мехов.

Эрвал поплотнее закуталась в меха коровы-мамочки, шагнула в снег – его у стен вигвама набралось около трех футов глубиной – и разгладила клапан. Сжимая в руках ведро с помоями, она в замешательстве огляделась. Мир, казалось, сжался вокруг нее до размеров маленькой серой сферы; редко раньше она видела такой густой снег. Хлопья прилипали к ее векам, и она уже чувствовала, как пушок на верхней губе становится жестким от холода. Опустив голову, она начала пробираться сквозь метель.

Где-то над облаками, с тоской подумала она, было Солнце, все еще наматывающее свою все более бессмысленную спираль между мирами.

Снег уже пропитал ее леггинсы и начал примерзать к коже. С чувством срочности она с трудом переставляла ноги по снегу, волоча за собой ведро с помоями. Вскоре вигвам скрылся из виду; остальная часть деревни оставалась скрытой снежными стенами, так что ей пришлось пробираться только по памяти.

Наконец она добралась до центральной рощи коровьих деревьев в деревне. На несколько минут она прислонилась к дереву, вдыхая воздух, который казался густым от снега. Затем начала голыми руками раскапывать сугробы у основания дерева, в конце концов обнажив твердую коричневую землю. Она вылила содержимое своего помойного ведра на корни коровьего дерева и плотно прижала отходы к дереву. Затем она устало выпрямилась и начала выбирать наиболее зрелые почки дерева, набивая ими карманы. Мясные почки были маленькими, твердыми, анемичными; она откусила одну, почувствовав кислинку.

Сквозь бурю к ней приближался сельский житель. Сначала Эрвал разглядела только размытые лохмотья на фоне снега, но сельский житель заметил Эрвал и, наклонившись навстречу ветру, направился к ней.

Эрвал крикнула: – Добрый день!

Из-под объемистого капюшона донесся приглушенный, ломкий смех; затем капюшон откинулся, открывая тонкие, красивые черты Суры, жены Борста. – Вряд ли это так, Эрвал. – Сура сама протащила свое ведро с помоями по сугробам; теперь она вываливала свои отходы рядом с ведром Эрвал. Пока она работала, бесформенное меховое одеяло Суры распахнулось, и Эрвал разглядела сверток, подвешенный к ее тонкой груди, перевязь из кожи, из которой торчали крошечные ручки, маленькая голая ножка. Эрвал нахмурилась; обнаженная плоть ребенка казалась синеватой.

Как только Сура закончила, Эрвал приблизила свою голову к голове девочки. – Как дела, Сура? Как поживает твоя семья?

– Борст болен. – Сура улыбнулась, ее глаза странно заблестели. – Его легкие не прочистятся, он едва может стоять. – Она рассеянно похлопала сверток у себя на груди.

– Сура, ты позволишь мне посетить твой вигвам? Дома только я и Деймен...

– Спасибо, подруга, но я уверена, что справлюсь сама. – В светлых глазах девушки снова появился тот же веселый блеск, и она откинула прядь волос с высокого лба. – Ребенок – это обуза, но она такое утешение.

– Уверена, что это так, – спокойно сказала Эрвал. Боль от потери ее собственного ребенка – мертворожденного вскоре после первого таинственного путешествия Тила прочь из деревни – была слишком давней, чтобы что-то значить сейчас, и тот печальный факт, что она и Деймен оказались неспособны завести еще одного ребенка, стал казаться тривиальным по сравнению с огромной трагедией, обрушившейся на их маленькое сообщество.

– Как ребенок? Ты позволишь мне?.. – Эрвал приоткрыла одеяло Суры всего на несколько дюймов, отогнув полоски, чтобы снег не попал на ребенка, и провела пальцами по горячему свертку. Сура наблюдала за происходящим, на ее губах блуждала рассеянная улыбка. Дыхание ребенка было быстрым, прерывистым; крошечные ручки были словно вырезаны изо льда. – Сура, ты должна отнести ребенка в вигвам. Укрой ее. Я боюсь, что у нее замерзли конечности...

– Ей нужен воздух, – сказала Сура высоким голосом. – В вигваме так затхло.

Эрвал пристально посмотрела Суре в глаза. Ее кожа была гладкой, но под глазами залегли темные круги. Сура сама была чуть больше ребенка. – Сура, – настойчиво сказала Эрвал, – ты плохо соображаешь. Ребенку слишком холодно.

Мимолетная улыбка испарилась. Сура обиженно оттолкнула руки Эрвал и начала лапать малышку. – С ней все будет в порядке. – Она обхватила одну крошечную ручку своей и начала энергично растирать.

– Сура, осторожнее, прошу тебя.

– Ей просто нужно согреться...

Раздался тихий треск, как будто треснула тонкая корка льда.

Эрвал знала, что это был звук, который она будет помнить до конца своих дней.

Голова Суры дернулась вниз; ее челюсть, казалось, отвисла, мышцы на щеках расслабились. Эрвал, с ужасом наблюдавшая за происходящим, почувствовала, что вот-вот упадет в обморок; ей показалось, что она видит всю эту картину – Суру, ребенка и снег – с большого расстояния.

Сура разжала ладони, обхватившие ребенка. Оторванные пальцы лежали, как крошечные драгоценные камни, на мозолистой плоти Суры. Ребенок захныкал, прижался к матери. Сура отдернула руки, так что замерзшие кусочки плоти упали на снег. Она поплотнее завернула одеяло и побежала, не обращая внимания на падающий снег.

Эрвал наклонилась и подобрала крошечные пальчики, фрагменты ладони и запястья. Когда она вернулась в вигвам, Деймен уже проснулся. Завернувшись в одеяло, он деревянными щипцами держал над огнем котелок с водой и хмуро смотрел на приготовления Эрвал для питья. Потревоженный дым от костра клубился вокруг стен вигвама в поисках вентиляционного отверстия на вершине.

Эрвал, закутанная в свои меха, чувствовала себя чем-то нечеловеческим, гигантским животным, вторгшимся в это теплое место. Она откинула меха, стянула замерзшие леггинсы и прижалась к огню; Деймен обнял ее тяжелой рукой, пока дрожь не прекратилась. Когда вода закипела, Деймен вылил ее на кусочки коры коровьего дерева. Эрвал отхлебнула жидкий, дымящийся чай.

Затем она разжала ладонь.

Деймен поднял один крошечный пальчик. Его лицо посерело, он изучал крошечный ноготь, бескровное окончание костяшки. Затем он взял у Эрвал остальные фрагменты и бросил их в огонь. – Чей ребенок?

– Борста и Суры; я встретила ее у дерева с ее помоями. Я должна пойти к ней, Деймен.

– Хочешь, чтобы я пошел?

– ...Нет. Думаю, будет лучше, если я пойду одна. Ты сохраняешь тепло в вигваме. – Она отпила чаю, ей очень не хотелось снова надевать меха. – Деймен, так дальше продолжаться не может. Каждый год хуже предыдущего. Подозреваю, что деревья начинают умирать, и даже коровы-мамочки не бессмертны.

– Я знаю, любимая. Но что мы можем сделать? Мы должны выжить, пока не взойдет Солнце, а потом...

– Но что, если оно не восстановится? Оно работает хуже со времен твоей бабушки. Аллел сама нам об этом сказала. А сейчас... Деймен, сейчас только ранняя осень, но метель совсем слепая; если мы будем неосторожны, вигвамы может занести снегом еще до конца зимы. – Она поежилась, представив крошечные очаги тепла, затерянные в снегу, людей внутри, задыхающихся, остывающих, зовущих друг друга.

– Солнце восстановится, – устало сказал Деймен.

Она настойчиво добавила: – Но нам не обязательно ждать здесь смерти. Тил сказал...

– Нет. – Он покачал своей массивной головой, его седая борода скользнула по груди.

– Но он сказал нам, что отсюда есть выход, – настаивала она. – Восемь комнат. Он нашел их, увидел. Твоя бабушка поверила ему.

– Аллел была глупой старухой.

– И Тил вернулся туда. Он сказал, что оставит след для всех нас. Может быть, если...

Он обнял ее обеими руками. – Эрвал, мой брат был сумасшедшим. Он причинил тебе боль, дрался со мной... Он потерял свою жизнь ни за что. Но теперь все кончено. Он ушел, и...

– Что, если он выжил?

– Эрвал...

Она вздохнула, отстранилась от него и начала натягивать леггинсы на все еще холодные ноги.

Деймен сидел молча, уставившись на огонь. Пробираясь сквозь снег, Эрвал услышала странные обрывки песни. Мелодии, мягкие, гармоничные и печальные, разносились ветром, и сначала она подумала, что видит сон. Затем из снега показался вигвам Суры. Перед ним она различила ряд невысоких холмиков, примерно с себя ростом. Время от времени из холмика поднимался хобот, две почти человеческие руки на его раздвоенном конце переплетались, и постепенно песни становились отчетливее.

Наконец Эрвал узнала древние песнопения коров-мамочек.

Пять коров, почти все стадо деревни, были сгруппированы в плотный круг примерно вокруг шестой; последняя лежала в центре круга, и Эрвал увидела, что из ее туши на снег вытекла какая-то вязкая жидкость. Она откинула капюшон. – Сэнд? Ты здесь?

Одна из коров-мамочек подняла голову; под снежной шапкой приземистый цилиндрический череп поворачивался на шейном суставе, а глаза размером с тарелку уставились на Эрвал. – ...Я здесь, Эрр-ваал...

Эрвал запустила пальцы в лохматый мех, покрывающий морду Сэнд. С детства Эрвал любила Сэнд. – Что не так? Почему вы собрались здесь?

Сэнд застонала и потерла тонкими пальцами снег перед собой. – Это Кейл. Мы... поем для нее...

– Поете? Но почему?..

Сэнд закрыла глаза.

Эрвал повернулась, чтобы осмотреть тело в центре группы. Кейл была молчалива, совершенно неподвижна, и когда Эрвал запустила свои пальцы в мех, она почувствовала лишь слабеющее тепло.

Как такое могло случиться? Коровы-мамочки в наши дни редко размножались – кормов было слишком мало, чтобы обеспечить для них необходимый рост, – но они были практически бессмертны. Она обошла упавшую корову и подошла к пятну влаги, которое заметила ранее. Она наклонилась и потрогала вещество. Это была кровь. Присев на корточки, она ощупала живот коровы-мамочки, исследуя промокший и спутанный мех. В плоти был разрыв, порез длиной не менее двух футов, острый и чистый; нанесен каменным ножом.

Она глубоко вдохнула холодный воздух; затем заставила себя потянуться вперед, отодвинуть лоскут разрезанной плоти, погрузить руки в блестящее вещество внутри коровы.

Она обнаружила неподвижное, холодное тело. Змееподобные внутренности обвились вокруг тела в безнадежной попытке согреть его. Исследуя на ощупь, Эрвал обнаружила крошечные бутоны, твердые, как хрящи, которые начали расти вместо потерянных рук ребенка.

– Она мертва, не так ли?

Эрвал отняла руки, натерла их снегом, чтобы очистить, и снова спрятала под одежду. Сура стояла рядом с ней, ее руки были свободно опущены по бокам. – ...Да, Сура. Мне жаль.

– С твоим мужем это сработало, не так ли? Я имею в виду Тила. Та корова-мамочка, которую он привел в Восемь комнат, сохранила ему жизнь, открывшись сама... Я полагаю, ты презираешь меня, потому что я убила корову. – Голос Суры звучал смиренно, ей было уже все равно. – Ты накажешь меня?

Эрвал встала. – Нет, Сура. Я понимаю.

– Ты понимаешь?

– Ты пыталась спасти своего ребенка. Что еще может сделать любая из нас? Что еще бывает? Пойдем. – Она взяла несопротивляющуюся руку Суры. – Пойдем в твой вигвам.

– Да, – сказала Сура.

В первый ясный день теплой весны жители деревни молча поднялись на невысокий холм в миле от деревни. После нескольких месяцев, проведенных в духоте вигвама, Эрвал глубоко вдохнула холодный, свежий воздух и почувствовала, как в ней вскипает кровь. Она огляделась вокруг с новым интересом. День был тихий, безветренный; родные озера и реки сияли над ней, как нити на ковре. Красноватый свет солнца был почти веселым, а под ногами хрустел морозный снег. Она попыталась представить, как это, должно быть, было в те дни, когда она еще не родилась, когда солнце было желтым и таким жарким, что даже весной можно было сбросить меха и леггинсы и бегать, как ребенок в каком-нибудь огромном вигваме.