Текст книги "Поток (ЛП)"

Автор книги: Стивен М. Бакстер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)

Он был прав; Дюра развернулась на своей подвеске, чтобы начать работу. В течение некоторого времени аппарат не будет отсоединен от троса, но им нужно было убедиться, что внутренняя турбина и магнитные поля полностью функционируют. Упряжь животных, перекинутая через всю кабину, удерживала зады свиней направленными прямо на широкие лопасти турбины. Примерно в микроне перед схематичными шестиглазыми мордашками свиней было закреплено вырезанное из необработанного дерева корыто, и теперь Дюра достала из шкафчика пакет с листьями и наполнила корыто сочным растительным кормом, измельчая его по ходу дела. Вскоре кабину наполнил восхитительный аромат листьев. Дюра заметила, что Хорк склонился над своей консолью, очевидно, отгоняя запахи; что касается ее самой – ну, она почти ощущала вкус протонов, капающих ей на язык.

Свиньи едва могли это вынести. Их шестиугольные наглазники выпучились, а рты широко раскрылись. С протестующим ворчанием они бросились на неподатливую обвязку к листьям, их реактивные двигатели взорвались в тесной атмосфере кабины.

Под постоянным давлением реактивного потока начали вращаться широкие лопасти турбины. Вскоре сладкий мускусный запах свиного пердежа наполнил воздух кабины, напомнив Дюре, если она закрывала глаза, о запахах ее детства, о сетке с огороженным стадом. Она бросила по несколько кусочков еды в разинутые пасти свиней. Ровно столько, чтобы они утолили голод, но недостаточно, чтобы заинтересовались чем-то еще.

Анатомия здоровой воздушной свиньи была достаточно эффективной, чтобы она могла пукать в течение многих дней при очень небольшом количестве пищи. Свиньи могли преодолевать метры, позволяя преобразоваться в энергию испускаемого газа такому количеству вещества своего тела, какое требовалось; у этих пяти, хотя они и были напуганы и разочарованы условиями, в которые их поместили, не должно было возникнуть проблем с вращением турбины столько, сколько требовалось людям. И была запасная система – печь, работающая на дровах, сжигаемых ядерным способом, – на случай, если они впадут в отчаяние, чтобы рискнуть ее теплом в пределах кабины.

Хорк, ворча себе под нос, для эксперимента щелкнул переключателями. Корабль содрогнулся в ответ, и Хорк выглянул в иллюминатор, оценивая влияние токов, генерируемых в сверхпроводящих обручах.

Лицо Фарра внезапно появилось снаружи корабля, в иллюминаторе напротив Дюры. Выражение его лица было серьезным, пустым. Он сильно греб, поняла она; они, должно быть, уже быстро снижались, и скоро он и другие плывущие не смогут угнаться за ними.

Фарр, должно быть, ускользнул от Адды. И вот, в конце концов, это было последнее прощание. Она заставила себя улыбнуться Фарру и подняла руку.

Раздался глухой удар по корпусу "Летающей свиньи"; маленькое суденышко задрожало в воздухе, прежде чем опуститься дальше.

Дюра нахмурилась. – Что это было?

Хорк поднял голову, его широкое лицо было бесстрастным. – Отсоединился портовый трос. Точно по расписанию. – Он взглянул в иллюминатор на темные тени сверхпроводящих колец. – Сейчас мы падаем сами по себе; токи в кольцах увлекают нас все глубже в Звезду. И обручи – единственный способ вернуться домой... Мы одни, – сказал он. – Но мы в пути.

20

 Глубина триста метров.

Это была глубина, которую Дюра не могла постичь. Люди были заключены внутри мантии, слоя из сверхтекучего воздуха толщиной всего в несколько сот метров. Ее первое путешествие с Тобой к полюсу от восходящего потока – настолько далекое, что ей казалось, будто она путешествует по изгибу самой Звезды, – составило всего около тридцати метров.

Теперь она просверливала целые сотни метров в неумолимой громаде самой Звезды. Она представила, как Звезда сокрушает их крошечную деревянную лодку и выплевывает их, как крошечную заразу. И слабым утешением было помнить, что их путешествие прервется, не достигнув такой глубины, только в том случае, если они достигнут своей цели... если невообразимое действительно, в конце концов, выйдет из сердцевины, чтобы поприветствовать их.

К концу второго дня они были уже значительно ниже туманной границы пригодного для жизни слоя воздуха. Желтизна воздуха за окнами поблекла – до янтарного, затем более насыщенного оранжевого и, наконец, до кроваво-фиолетового цвета, напоминающего квантовое море. Дюра прижалась лицом к холодному прозрачному дереву, надеясь увидеть что-нибудь – что угодно: экзотических животных, неизвестных, нечеловеческих людей, какую-нибудь структуру внутри Звезды. Но там был только мутный пурпур сгущающегося воздуха и ее собственное искаженное, нечеткое отражение в зеленом свете деревянных ламп. Она была заперта здесь – со своими страхами и с Хорком. Она ожидала почувствовать себя маленькой, уязвимой внутри этой крошечной деревянной коробки, когда та прокладывала себе путь в необъятных недрах Звезды; но густая темнота за окном вызвала у нее клаустрофобию, она оказалась в ловушке. Она ушла в себя. Она ухаживала за беспокойными свиньями, спала столько, сколько могла, и старалась не встречаться взглядом с Хорком.

Его решительные попытки поговорить с ней на третий день казались вторжением.

– Ты задумчива, – его тон был оскорбительно бодрым. – Надеюсь, это приключение не вызывает у тебя никаких... э-э... философских трудностей.

Он отошел от своего пульта и проплыл по каюте, приблизившись к ее месту возле упряжи для свиней. Она уставилась на широкое, заплывшее жиром лицо, на заросли бороды вокруг рта. Когда ее впервые представили Хорку, она была очарована и обескуражена – как, несомненно, и предполагал Хорк – этой бородой, этим человеком с волосами на лице. Но теперь, присмотревшись повнимательнее, она смогла разглядеть, как корни волосяных луковиц бороды расположены на подбородке Хорка аккуратным шестиугольным узором... Борода была пересажена либо с головы самого Хорка, либо с одного из его наименее удачливых подопытных.

Так что борода не впечатляла, решила она. Просто декадентская. И, кроме того, она желтела быстрее, чем волосы на его голове; еще несколько лет, и Хорк выглядел бы по-настоящему нелепо.

Каким огромным, каким навязчивым, каким раздражающим он был. Напряжение между ними, казалось, потрескивало, как электронный газ.

– Философские трудности? Я не суеверна.

– Я и не предполагал, что ты суеверна.

– Мы не религиозны в отношении ксили. Я не боюсь, что мы собираемся навлечь на себя гнев ксили, если вы это имеете в виду. Но человеческие существа – в одиночку – никогда бы не предприняли это путешествие в Звезду.

– Потому что ксили будут заботиться о вас, как мама на небесах.

Дюра вздохнула. – Вовсе нет. На самом деле, совсем наоборот... Мы должны безоговорочно принять действия ксили, поскольку верим, что их цели в долгосрочной перспективе принесут пользу всем нам, людям как расе. Даже если это означает уничтожение Звезды – даже если означает наше собственное уничтожение.

Хорк покачал головой. – Вы, из восходящего потока, полны юмора, не так ли? Что ж, это холодная вера. И чертовски холодное утешение.

– Вы не понимаете, – сказала Дюра. – Это не должно успокаивать. Там, наверху... – она ткнула большим пальцем вверх, в мир света и людей – там мое утешение. Моя семья и мой народ.

Хорк изучал ее. Его лицо под слоями жира было широким и грубо очерченным, но – неохотно признала она – не лишенным проницательности и чувствительности. – Ты боишься смерти, Дюра, несмотря на свои знания.

Дюра рассмеялась и закрыла глаза. – Я говорила вам; знание не обязательно приносит утешение. У меня нет причин не бояться смерти... и, да, сейчас я боюсь ее.

Хорк глубоко вздохнул. – Тогда верь в меня. Мы выживем. Я чувствую это. Я знаю это...

Его лицо было близко к ней, так близко, что она чувствовала запах сладкого хлеба в его дыхании. Выражение его лица было ясным, решительным. Казалось, от него исходила решимость; всего на мгновение Дюра почувствовала искушение позволить себе погрязнуть в этой решимости, расслабиться в его огромной силе, как будто он был ее возрожденным отцом.

Но она сопротивлялась. Она резко сказала: – Значит, вы не боитесь смерти? Поможет ли вам ваша власть в Парце преодолеть последнюю катастрофу?

– Конечно, этого не произойдет, – сказал он. – И я не лишен страха. Это удивляет тебя, не так ли? Я не дурак без воображения, чтобы бояться, женщина из восходящего потока; и не настолько самонадеян, чтобы считать себя недосягаемым для смерти. Знаю, что, в конце концов, я так же слаб, как и любой другой человек, перед лицом великих сил Звезды, не говоря уже о неизвестных за ее пределами. Но как раз в этот момент я... – Он махнул рукой в воздухе. – Я в восторге. Я делаю нечто большее, чем просто жду, когда следующий сбой поразит Парц, или справляюсь с разрушениями, вызванными предыдущим. Я пытаюсь изменить мир, бросить вызов существующему порядку вещей. – Его наглазники были темными колодцами. – И я не смог бы вынести, если бы кто-то другой отправился в темноту в сердце Звезды вместо меня. – Он посмотрел на нее. – Ты можешь это понять?

– Некоторые говорят, что вы убегаете от реальных проблем. Что подлинное мужество заключается в том, чтобы остаться и бороться с катастрофой, а не отправляться в захватывающую, расточительную прогулку.

Он кивнул с мрачной улыбкой. – Знаю. Мууб среди них. О, не волнуйся, я ничего не буду с этим делать. Это точка зрения. Та, которую даже я разделяю в свои самые мрачные моменты. – Он ухмыльнулся. – Но мне нравится думать, что мой отец гордился бы мной, если бы мог видеть меня сейчас. Он всегда думал, что я такой практичный. Такой лишенный воображения. И все же...

Раздался глухой удар по корпусу "Летающей свиньи"; маленькое суденышко содрогнулось в воздухе. Свиньи завизжали, забившись в своем стойле, и одним непроизвольным движением Дюра и Хорк схватились друг за друга.

Корабль успокоился. Обширный живот Хорка, мягкий под покровом блестящей ткани, тяжело давил на живот и грудь Дюры.

– Что это было?

Небольшие, правильные пряди волос на краю его бороды колыхались при дыхании. – Айсберги из вещества сердцевины, – сказал он напряженным голосом. – Это все айсберги. Если бы кто-нибудь из нас был рыбаком, мы бы не удивились – вот почему они спускаются сюда в первую очередь: половить айсберги из вещества сердцевины. "Свинья" спроектирована так, чтобы справляться с подобными небольшими ударами; бояться нечего. – Его руки все еще обнимали ее – а ее руки, в свою очередь, обхватывали его торс, ее ладони цеплялись за слои ткани на его спине – и теперь он потянулся, чтобы погладить ее по волосам. Внезапно ей захотелось зарыться в эту громоздкую силу, спрятаться глубоко в теплой темноте наглазников, которые были огромными перед ней.

Она порылась в его одежде, нашла ряд пуговиц по шву на боку и почувствовала, как его толстые, неуклюжие пальцы скользят по ее собственному комбинезону.

Последняя крупица здравого смысла заставила ее оценить выражение его лица, открытый рот и раздувающиеся, блестящие ноздри, и она увидела, что его потребность была так же велика, как и у него.

Его одежда разъехалась, и она сняла слой толстой дорогой ткани с его живота и груди. Она провела левой рукой вниз по изгибу его живота и нашла его тайник; ловким, нежным движением она вытащила маленький пенис, обхватила его пальцами и нежно сжала. Он быстро набухал, толкаясь в ее ладони, как маленький зверек. Теперь он расстегнул ее комбинезон, и она сбросила его, нетерпеливо вытягивая ноги из облегающей материи и позволяя одежде парить в воздухе. Она почувствовала, как рука Хорка, сухая и горячая, скользнула вверх по ее бедру и между ног; она мягко раздвинула бедра, и он провел пальцами по ее расщелине, неуклюже и нетерпеливо, как подросток. Внутри нее было прохладно, и она знала, что готова, что мембраны внутри нее уже вдыхают в нее смазывающий воздух. Теперь она взяла пенис Хорка – он ритмично пульсировал – и протолкнула его глубоко внутрь себя; он легко вошел в нее. Он вздохнул и уткнулся лицом ей в плечо; она повернула голову, прижавшись щекой к его волосам. Его пенис был подобен теплому, бьющемуся сердцу внутри нее. Его ноги, все еще в одежде, были теплыми и шершавыми по сравнению с ее ногами, когда она начала двигать бедрами взад и вперед, позволяя ритму своих движений стимулировать мышечные стенки внутри себя.

Наконец она почувствовала, что крепко прижимается к нему; она вздрогнула и услышала, как он вздохнул, его тело тяжело прижалось к ее телу, когда они парили в воздухе. Ее мышцы пульсировали вокруг него, и в течение нескольких секунд она чувствовала трепет, удары, когда ритмы их тел стремились слиться. Вскоре они слились воедино, и она почувствовала прилив триумфа, когда стенки ее влагалища запульсировали в унисон с Хорком.

Он кончил быстро, а она – всего на несколько ударов сердца позже. Они вскрикнули и задрожали, прижимаясь друг к другу; она почувствовала, как мышцы его спины задвигались под ее пальцами.

Хорк прижался к ней. Она прижала его к себе, запустив пальцы в его волосы, не желая отпускать его тепло и массу. Она чувствовала, что его пенис все еще внутри нее, маленький и горячий. Момент близости тянулся, и она подумала о том, какой странной показалась бы ей эта связь – глубоко в смертоносных глубинах Звезды с правителем удивительного города – если бы она могла себе это представить за несколько дней до того, как покинула восходящий поток. По какой-то причине она подумала о Дени Макс, бойком докторе из больницы Мууба. Но наблюдающему за вами ур-человеку ваше совокупление показалось бы гораздо более странным, – представила себе Дюра ее слова. – Мы полагаем, что их сексуальный механизм был основан не на сжатии, как у нас, а на силах трения. Очевидно, что это невозможно для нас, встроенных в сверхтекучую среду, какими мы являемся, поэтому, когда они проектировали нас...

Постепенно близость исчезла. Звуки корабля – сопение кормящихся воздушных свиней, мягкое жужжание оси турбины, медленное шипение деревянных ламп – снова просочились в ее сознание. Тело Хорка снова казалось отделенным от нее, и она почувствовала складки ткани, неудобно зажатые между их телами, скованность в спине, когда ее тело наклонилось вперед над его животом.

Она мягко оттолкнула его. Его пенис вывалился из нее с мягким, теплым звуком.

Он посмотрел ей в глаза, улыбнулся – у него был такой вид, словно он плакал, мельком подумала она, вздрогнув, – и спрятал свой пенис обратно в тайник. Он подтянул комбинезон по окружности живота, и она потянулась за своей сброшенной одеждой.

– Ну, – сказала она наконец, – откуда это взялось?

Он отодвинулся от нее и откинулся на спинку маленького сиденья рядом с пультом управления; она увидела, что его сверкающий комбинезон стал заметно менее элегантным, помятым и косо сидящим на плечах. – Страх, – просто сказал он. Она видела, что к нему вернулось самообладание, но он не потрудился вернуть свой обычный суровый вид. Атмосфера между ними изменилась; напряжение, царившее на корабле с момента его запуска, рассеялось. – Страх. Очевидно. Мне нужно было – утешение. Мне нужно было забыться. Я не знаю, достаточная ли это причина; прости.

– Не стоит, – она рассеянно протянула руку и скормила свиньям еще несколько кусочков листьев из кормушки. – Я тоже этого хотела.

Он провел руками по простым приборам перед собой. – Я имел в виду то, что сказал, ты знаешь. Что касается меня, я предпочел бы быть здесь, управлять этим кораблем, чем где-либо еще на Звезде. В Парце проблемы, с которыми мне приходится сталкиваться изо дня в день... – На краткий, полный сочувствия миг она смогла представить, каково это – оказаться в таком положении, как у Хорка, когда на его плечах лежит благополучие не только его самого, не только его семьи, но и тысяч людей. Она наблюдала за выражением его лица и вспомнила намек на слезы, который, как ей показалось, она уловила; на мгновение ей показалось, что она понимает его. Он сказал: – Видишь ли, ничто никогда не решается. В этом-то и проблема. А если и случается, то на следующий день становится еще хуже. По крайней мере, здесь... – Он потрогал простые элементы управления. – По крайней мере, здесь я что-то делаю. Куда-то иду!

– Да, но что делаешь? Куда идешь?

Он поднял на нее глаза. – Ты знаешь, что на это нет ответа. Мы ищем помощи у тех, кто однажды вышел из сердцевины, чтобы уничтожить нас.

– И как мы должны это найти?

– Ты говоришь как финансовый подкомитет, – невесело сказал он. – Все, что мы можем сделать, это поставить себя в такое положение, чтобы они могли нас найти... кем бы они ни были.

Она почувствовала, что теперь ее настроение отвлекается от него; ей стало жарко и она ощущала себя слегка испачканной, и снова тесные изгибы стен, казалось, сомкнулись вокруг нее. Теперь она вспомнила, что они ни разу не поцеловались. Ей даже не нравился этот мужчина. – Значит, ты рад, что идешь куда-то. Всегда. Это то, ради чего все это на самом деле затевается? – чтобы дать тебе отдохнуть от твоего ужасного бремени? И если это так, тебе действительно нужно было тащить меня за собой на дно?

На мгновение на его лице отразилась обида, и губы приоткрылись, как будто он собирался возразить; но затем он улыбнулся, и она увидела, как он снова замкнулся в себе. – Сейчас, сейчас. Давай не будем препираться. Мы же не хотим, чтобы нас застали в ссоре, когда наш хозяин из сердцевины придет нас встречать, не так ли?

– Не думаю, что смогу сдерживать себя в течение такого долгого ожидания, – сказала она с презрением и повернулась обратно к своим свиньям, поглаживая и успокаивая их.

Раздался еще один глухой удар по корпусу, царапанье по всей длине корабля. На этот раз удар был мягче, чем раньше, но Дюра все равно почувствовала, что дрожит. Она успокаивала нервных свиней тихими словами и задавалась вопросом, была ли она права – действительно ли это будет такое долгое ожидание, в конце концов.

Электронный газ, потрескивая, вырывался из их сверхпроводящих обручей, крошечный деревянный кораблик сантиметр за сантиметром продвигался в сгущающиеся глубины нейтронной звезды.

* * *

 Бзиа должен был работать в две смены внутри колоколов. Он не знал, когда у него в следующий раз будет достаточно свободного времени, чтобы выбраться из гавани между погружениями. Поэтому он пригласил Адду и Фарра проводить его в место, которое он назвал «баром».

Адда нашел это место с некоторым трудом. Бар представлял собой маленькое, тесное помещение, спрятанное глубоко в нижнем городе. Единственный свет исходил от оплывающих деревянных светильников на стенах; в зеленом, убогом полумраке Адда отчетливо осознавал, как глубоко он погребен внутри каркаса города.

В одном углу бара была стойка, за которой пара человек, по-видимому, что-то подавала, какую-то еду. Помещение крест-накрест пересекали поручни без видимого рисунка; мужчины и женщины собирались небольшими группами на поручнях, медленно поедая из мисок что-то похожее на хлеб и отрывочно переговариваясь. Адда увидел тяжелые рабочие туники, покрытую шрамами плоть, толстые, искривленные конечности. Один или два оценивающих взгляда были направлены на него.

Бзиа стоял один у поручней, ближе к дальней стене. Он увидел Адду и поднял руку, подзывая его; к поручню рядом с ним были прикреплены три маленькие миски.

Адда протолкался вперед, чувствуя себя неловко в своих бинтах, и неуклюже пробрался через людное место, прислушиваясь к гулу разговоров вокруг него.

– Адда. – Бзиа улыбнулся своим искаженным лицом и махнул Адде, указывая на свободное место у перил. Адда зацепился одной рукой за перила, удобно устраиваясь на месте. – Спасибо, что спустился. – Бзиа один раз взглянул мимо Адды на дверь, затем снова повернулся к своим мискам.

Адда перехватил этот взгляд. – Фарра нет, – тяжело сказал он. – Прости, Бзиа. Я не смог его найти.

Бзиа кивнул. – Думаю, он снова занимается серфингом.

– Знаю, ты много сделал для него, когда он работал в порту; он должен был...

Бзиа поднял свою толстую ладонь. – Забудь об этом. Послушай, если бы я был в его возрасте, я бы предпочел затеряться в небе с серфингистами, чем сидеть в столь убогом месте, с двумя потрепанными старикашками. А поскольку через пару дней начнутся игры, у них на уме будет только одно. Ну, может быть, две вещи, – лукаво сказал он. Он кивнул на три миски на поручне. – В любом случае, это просто означает, что нам достанется больше.

Адда посмотрел вниз на ряд мисок. Они были грубо вырезаны из дерева, были чуть больше его сложенной чашечкой ладони и прикреплены к поручню обрезками дерева. В чашах лежали маленькие кусочки того, что могло быть хлебом. Адда осторожно вытащил маленький круглый ломтик; он был плотным, теплым и влажным на ощупь. Он с сомнением повертел его в руках. – Что это, черт возьми?

Бзиа рассмеялся, выглядя довольным собой. – Не думаю, что ты уже слышал об этом. В восходящем потоке нет баров, а, друг мой?

Адда сверкнул глазами. – Я должен есть это?

Бзиа вытянул пальцы, приглашая Адду сделать то же самое.

Адда понюхал пластичную штуковину, сжал ее и, наконец, откусил маленький кусочек. Он был таким же горячим, плотным и сырым, каким казался на вид – неприятным во рту – и на вкус кислым, не поддающимся определению. Адда проглотил кусочек. – Отвратительно.

– Но ты должен правильно с этим обращаться. – Бзиа опустил руку в миску, зачерпнул полную пригоршню этого кушанья и запихнул его в рот. Его большие челюсти работали, когда он дважды прожевал это кушанье, а затем проглотил его одним глотком. Он закрыл глаза, когда горячая пища прошла по его горлу; и через несколько секунд слегка вздрогнул, подавляя вздох. Затем он рыгнул. – Вот как надо принимать пивной пирог.

– Пивной пирог?

– Попробуй еще раз.

Адда потянулся к своей миске и поднес ко рту здоровую горсть пирога. Он оказался у него во рту, горячий, плотный и в высшей степени неудобоваримый; но, собравшись с духом, он откусил от него пару раз, а затем проглотил, заставляя горло принять несжимаемую массу. Пирог прошел по его горлу твердым, болезненным комком. -Потрясающе, – сказал он, когда все закончилось. – Я так рад, что пришел.

Бзиа ухмыльнулся и поднял ладонь.

...И тепло, казалось, плавно поднималось из живота Адды, затопляя его тело и голову; ладони и ступни покалывало, как будто над ними работали невидимые пальцы, а череп, казалось, увеличивался в размерах, наполняясь вместительным, комфортным теплом. Он удивленно посмотрел на свое тело, наполовину ожидая увидеть искрящийся вокруг кончиков пальцев электронный газ, услышать, как его кожа вздыхает от нового тепла. Но внешних изменений не было.

Через несколько секунд жар прошел, но когда он отступил, Адда почувствовал себя неуловимо изменившимся. Бар казался уютнее – дружелюбнее – чем даже мгновение назад, а запах оставшегося пивного пирога был приятным, гармоничным, манящим.

– Добро пожаловать к пивному пирогу, мой друг, и в новые отношения на всю жизнь.

Приятное тепло, вызванное пирогом, все еще пронизывало Адду. Он ткнул в него пальцем с новым удивлением. – Ну, я никогда раньше не ел ничего с таким эффектом, ни в восходящем, ни в нисходящем потоке.

– Я так и думал. – Бзиа взял кусочек пирога и сжал его между пальцами. – Должен сказать, Фарр тоже не сразу распробовал. Это пюре, в основном из листьев коркового дерева. Но оно ферментируется – в огромных емкостях из вещества сердцевины, в течение нескольких дней...

– Ферментируется?

– Вместе с суслом в чаны помещают паутину паука-прядильщика. Что-то есть в паутинке, может быть, в блестящем веществе, которое делает его липким, что вступает в реакцию с пюре и превращает его в пивной пирог. Волшебство.

– Конечно. – Адда откусил еще кусочек пивного пирога; он был таким же отвратительным, как и раньше, но предвкушение его последствий заставило намного легче смириться с его вкусом. Он проглотил его и позволил теплу разлиться по всему его существу.

– Сколько это стоит?

– Ничего. – Бзиа пожал плечами. – Это предоставляют нам портовые власти. Столько, сколько мы хотим, пока мы в состоянии выполнять свою работу.

– Что ты имеешь в виду? Это так плохо?

– Если переусердствовать, то да. – Бзиа потер лицо. – Он воздействует на капилляры в твоей плоти – расширяет их – и на некоторые из основных пневматических сосудов в мозге. Поток воздуха слегка изменяется, видишь ли, и...

– И ты прекрасно себя чувствуешь.

– Да. Но если употреблять его слишком часто, то не сможешь восстановиться. Капилляры остаются расширенными...

Адда оглядел бар, это безопасное, чудесное место. – Мне кажется, все в порядке.

– Конечно. Твоя голова была бы прекрасным местом для жизни. Но ты не мог бы функционировать, Адда; ты не мог бы выполнять работу. И если станет совсем плохо, ты даже не сможешь прокормить себя без подсказок. Но, да, ты бы чувствовал себя прекрасно.

– И не думаю, что этот город настолько снисходителен к людям, которые не могут удержаться на работе.

– Не очень.

– А управляющие портами не беспокоятся, что они потеряют слишком много своих рыбаков из-за этого пирога? Зачем раздавать его бесплатно?

Бзиа пожал плечами. – Они теряют нескольких. Но им все равно. Адда, мы расходный материал. Обучение нового рыбака не займет много времени, и, с другой стороны, всегда есть много новобранцев. И они знают, что благодаря пирогу мы остаемся здесь, в барах, счастливыми, спокойными и доступными. Они выигрывают больше, чем теряют. – Он откусил еще кусочек. – И я тоже.

Адда медленно опустошал миску, осторожно наблюдая за усиливающимся воздействием пирога на него. Время от времени он двигал пальцами рук и ног, проверяя координацию. Он пообещал себе, что остановится, если дойдет до того, что ему только покажется, будто можно потерять контроль.

Рыбак замолчал; его огромные пальцы играли с пирогом.

– Я слышал, у тебя двойная смена. Что бы это ни значило.

Бзиа снисходительно улыбнулся. – Это значит, что меня назначают дежурить в колоколах в два раза чаще, чем обычно. Это потому, что они совершают в два раза больше погружений, чем обычно.

– Почему?

– Из-за сбоя в подаче топлива. В город не поступает древесина. В любом случае, ее недостаточно. Люди жалуются на нормирование продуктов питания, но в долгосрочной перспективе нехватка древесины не менее важна. И давай надеяться, что никогда не настанет день, когда им придется нормировать пивной пирог... В любом случае, им нужно больше металла сердцевины, чтобы использовать его в качестве строительного материала.

– Строить? Они расширяют город?

– Перестройка. Это происходит постоянно, Адда, в основном глубоко в недрах этого места. Мелкий ремонт, техническое обслуживание. Хотя, – сказал он, заговорщически наклоняясь вперед, – ходят слухи, что повышенный спрос вызван не только необходимостью продолжать текущий ремонт.

– А чем же?

– Они пытаются укрепить структуру города. Перестроить каркас, добавив больше материала сердцевины. Они не кричат об этом, опасаясь вызвать панику; но они пытаются сделать его более надежным перед лицом будущих проблем. Похожих на более близкий сбой.

Адда нахмурился. – Они могут это сделать? Это сработает?

– Я не инженер. Не знаю. – Бзиа рассеянно жевал пирог. – Но сомневаюсь в этом, – сказал он без эмоций. – Город такой огромный; вам пришлось бы вырвать большую часть его внутренностей, чтобы значительно укрепить его. И это ветхое строение. Я имею в виду, что оно выросло, как никогда не планировалось. Оно было построено для простора, а не для прочности.

Парц был одним из первых постоянных поселений, основанных после того, как человечество было рассеяно по мантии после войн сердцевины. Сначала Парц был случайным сооружением из веревок и дерева, не более значительным, чем дюжина других, свободно дрейфующих над полюсом. Но на самом полюсе тела мужчин и женщин были значительно крепче, и поэтому Парц быстро рос; а его положение в единственной географически уникальной точке южного полушария мантии придавало ему стратегическое и психологическое значение. Вскоре он стал торговым центром и накопил достаточно богатства, чтобы позволить себе правящий класс – первый в мантии со времен войн. Был основан комитет, и рост и объединение Парца шли быстрыми темпами.

Богатство Парца резко возросло, когда была основана гавань – Парц стал первым и единственным сообществом в мантии, способным добывать и эксплуатировать ценное вещество сердцевины. Вскоре все разрозненное сообщество на мысе мантии вокруг Парца, регионе, который со временем стал называться внутренними районами, подпало под экономическое влияние Парца. В конечном счете внутренние районы и город стали работать как единая экономическая единица, сырье и налоги из внутренних районов перетекали в Парц, а в обратном направлении шли вещество сердцевины и, что более важно, стабильность и регулирование, обеспечиваемые законом Парца. В конце концов, отделенными от Парца остались только дальние восходящие потоки, мрачные и негостеприимные, где обитали несколько похожих на человеческих существ Адды племен охотников и банды изгнанников из Парца.

Адда откусил еще кусочек пирога. – Я удивлен, что люди смирились с тем, что их вот так захватили. Никто не сопротивлялся?

Бзиа покачал головой. – Это не рассматривалось как завоевание. Парц – это не империя, хотя тебе может так показаться. Адда, люди помнили времена до войн, когда они жили в безопасности по всей мантии. Мы не могли вернуться к тем временам; мы слишком многое потеряли. Но Парц был лучше, чем ничего: он предлагал стабильность, регулирование, рамки для жизни. Люди жалуются на свою десятину – и никто не собирается притворяться, что комитет всегда поступает правильно, – но большинство из нас предпочло бы налоги дикой жизни. При всем уважении к тебе, мой друг. – Он откусил от своего пирога. – И это по-прежнему верно сегодня; так же верно, как и всегда.

Две миски были уже пусты. Адда почувствовал соблазнительность этого места, он мог бы долго сидеть здесь в этой дружеской беседе с Бзиа. – Ты действительно в это веришь? Посмотри на свое собственное положение, рыбак; посмотри на опасности, с которыми ты сталкиваешься ежедневно. Действительно ли это лучшая из всех возможных жизней для тебя?

Бзиа ухмыльнулся. – Ну, я бы поменялся местами с Хорком в любой день, если бы думал, что смогу выполнять его работу. Конечно, я бы поменялся. И в гавани есть много знакомых мне людей, которых я бы с радостью придушил, если бы думал, что это сделает мир лучше. Если бы не думал, что они просто приведут кого-нибудь похуже. Признаю, что нахожусь в самом низу кучи, здесь, Адда. Или близко к этому. Но я верю, что таков порядок вещей. Я буду бороться с несправедливостью – но признаю необходимость существования самой кучи. – Он внимательно посмотрел на Адду. – В этом есть смысл?