Текст книги "Как я строил ТехМаш (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц)

– Я просто человек из будущего, который строит свою собственную, независимую империю, Елена. И я предлагаю вам разделить ее со мной, – ответил я.

И, не давая ей шанса на возражения, плавно склонился и коснулся ее губ долгим, глубоким, уверенным и абсолютно победным поцелуем. Она ответила мне со всей страстью женщины, уставшей быть «железной леди».

За темным окном загорались первые, яркие летние звезды. Огромный индустриальный комплекс завода «ТехМаш» спал тихим, уверенным сном сытого зверя.

Первый миллион наличными был взят с боем. И это была только разминка перед настоящей Большой Игрой.

Глава 9
Приватизационный пасьянс и радиационный блеф

Август девяносто первого года навалился на Новосибирск сухим, изнуряющим, звенящим зноем. Серый асфальт на Красном проспекте плавился к полудню, превращаясь в липкую черную нугу под шинами троллейбусов, но на закрытой территории завода «ТехМаш» этот зной воспринимался совершенно иначе. Здесь кипела яростная, созидательная жизнь: воздух пах раскаленным металлом, горячим бакелитовым лаком, озоном и тем особым, пьянящим ароматом реального коммерческого успеха, который невозможно спутать ни с чем другим.

Завод, еще три месяца назад стоявший на коленях в преддверии бунта, теперь работал как сложнейший, идеально отлаженный швейцарский хронометр. С переоборудованного конвейера ежедневно сходили сотни премиальных стереокомплексов «ТехМаш-101». Они сметались дилерами еще на стадии отгрузки. Из закрытого ОКБ профессора Штейна на ходовые испытания передавали уже новые, прорывные образцы – портативные всеволновые радиоприемники и сверхнадежные импульсные блоки питания для промышленных станков с ЧПУ. Живая, неучтенная Госпланом наличность лилась в бронированную заводскую кассу полноводной рекой, а картотека долгов перед Госбанком была высокомерно вычищена до последней копейки. Моя корпоративная империя накачивала мышечную массу.

Я сидел в своем прохладном кабинете у настежь распахнутого окна, с глубоким удовлетворением вытягивая из сигареты «Кэмел» сизый дымок. На мне была белоснежная, сшитая на заказ итальянская сорочка с расстегнутым воротом и по-рабочему засученными рукавами.

– Виктор Сергеевич! – Лидочка неслышной тенью скользнула в кабинет, бережно держа на мельхиоровом подносе запотевший хрустальный стакан с ледяным нарзаном и ломтиком лимона. – Там из Москвы… Телеграмма по линии правительственной ВЧ-связи с грифом «Срочно. Вручить лично». Из союзного Министерства электротехнической промышленности и Фонда имущества РСФСР.

– Давай сюда, милая, – усмехнулся я, принимая стакан. – Посмотрим, какие нежные приветы шлет нам агонизирующая столица перед большим политическим штормом.

Я развернул бланк и быстро, по диагонали пробежал глазами по тексту на желтоватой бумажной ленте.

Сухой, наглый, рубящий с плеча бюрократический язык хищников: «В рамках экстренной подготовки к пилотной приватизации государственного имущества на завод „ТехМаш“ направляется полномочная спецкомиссия Фонда имущества и межотраслевого концерна „РосЭлектро“. Председатель комиссии – Казанцев И. С. Цель: проведение внеплановой оценки ликвидных активов, изъятие учредительной документации и реорганизация структуры управления предприятием».

– Приватизация… – тихо хмыкнул я, небрежно отправляя телеграмму в пепельницу. – Вот они и проснулись. Столичные стервятники почувствовали запах свежих денег и большой крови.

В моей прошлой корпоративной жизни в две тысячи двадцатых годах эти топорные, наглые схемы назывались «рейдерским поглощением первой волны». В августе девяносто первого года, когда великий Союз доживал свои последние недели, ушлые московские дельцы из бывших комсомольских вожаков, чекистов и чиновников министерств как саранча мотались по регионам, за бесценок скупая или переоформляя под себя самые лакомые промышленные гиганты. Они цинично пользовались абсолютной правовой безграмотностью региональных «красных директоров», давили их авторитетом министерских корочек с гербовыми печатями и вычищали оборотные фонды заводов досуха, оставляя рабочим лишь долги, голод и голые бетонные стены.

Но на «ТехМаше» этих господ ждал очень, очень горячий сюрприз. Смертельный для их психики.

– Виктор Сергеевич! – в тяжелую дубовую дверь без стука буквально ввалился запыхавшийся зам по снабжению Шевцов. Лицо у бывшего расхитителя социалистической собственности было бледным как полотно, а плешивая голова отчаянно блестела от липкого пота. – Они у центральных ворот! На двух черных «ГАЗ-3102» с московскими спецномерами! Майор Петрович со своими бойцами их пока на шлагбауме задерживает, а они там орлом кричат, министерскими удостоверениями машут, грозятся ОМОН вызвать и всех нас пересажать! Говорят, они новые хозяева!

– Пусть зайдут, Николай Петрович, не надо обострять на проходной, – абсолютно спокойно, без капли суеты ответил я, вставая из-за стола и неторопливо натягивая темно-графитовый финский пиджак. – Высоких столичных гостей надо встречать с полагающимся почтением. Лидочка, экстренно вызови ко мне главного инженера Потапова, профессора Штейна и майора Петровича. Время играть в очень крупную покерную партию. Карты на стол.

Спустя три минуты двойные двери моего кабинета распахнулись с холеным, барским, пинковым треском.

На пороге стоял мужчина лет тридцати пяти. Вылизанный до тошноты, с идеальной салонной гелевой укладкой, в легком импортном светло-бежевом костюме от Hugo Boss, от которого на три метра агрессивно разило свежим французским парфюмом Fahrenheit. В руках московский визитер по-хозяйски держал тонкий дипломат-атташе из крокодиловой кожи, а на левом запястье вызывающе поблескивали золотые швейцарские Longines.

Игнат Святославович Казанцев. Эталонный, чистокровный представитель новой московской «золотой поросли» – бывший инструктор ЦК ВЛКСМ, вовремя и грамотно перескочивший в непрозрачные структуры окологосударственных приватизационных фондов. Стервятник в шелках.

За его спиной монолитом маячили двое юристов с откормленными, сытыми лицами в строгих тройках и хмурый, плотный мужчина в кожаном плаще с тяжелым, бычьим затылком борца – явно силовое прикрытие из столичных «авторитетных» кругов. Рэкет в законе.

– Ну и духота у вас в Сибири, дышать нечем, – вместо приветствия вальяжно протянул Казанцев, даже не думая снимать темные очки Ray-Ban и оглядывая мой кабинет с брезгливой, барской ухмылкой патриция, приехавшего в варварскую провинцию. – И проходная какая-то дикая. Какой-то местный Рэмбо с автоматом спецпропуска требует. Вы что тут, директор Крылов, совсем в тайге от цивилизации отстали? В суверенный удел играете? Забыли, кто в стране настоящий хозяин?

Я даже не подумал подняться из глубокого кресла. Лишь медленно, со скрипом кожи откинулся на спинку, ритмично крутя в пальцах зажигалку и рассматривая гостя с тем же холодным, аналитическим интересом, с каким энтомолог рассматривает редкого, но уже мертвого подопытного жука.

– В этой стране, уважаемый Игнат Святославович, настоящий хозяин тот, у кого цеха перевыполняют план, а рабочие день в день получают зарплату живыми деньгами, – ровным, бархатным баритоном, от которого по спине должен был пробежать арктический холодок, произнес я. – А вот те пассажиры, кто приезжает без приглашения, качает права и с порога хамит моей охране на проходной, обычно уезжают обратным вечерним рейсом. В багажном отделении. В деревянной таре. Снимайте очки, комсомолец. Вы в помещении, перед генеральным директором стоите.

Казанцев на долю секунды замер. Сбой шаблона. Его отработанный, беспроигрышный столичный сценарий, в котором провинциальные пугливые директора должны были суетиться, краснеть и заискивающе заглядывать в рот московскому начальству, с грохотом рухнул в первую же секунду. Он медленно, нехотя стянул очки, обнажив холодные, водянистые и невероятно надменные, пустые глаза карьериста.

– А вы наглец, Крылов. Борзый, – Казанцев вальяжно, без спроса опустился в гостевое кресло напротив, с глухим хлопком опустив крокодиловый дипломат на полировку моего стола. – Мне в министерстве намекали, что вы тут устраиваете экономическое самоуправство и играете в капиталиста, но я не думал, что болезнь зашла так далеко.

– Ближе к делу, Казанцев. У меня время – деньги, – жестко перебил я его, без тени пиетета, глядя прямо в глаза. – Через двадцать минут у меня плановое совещание по биржевой отгрузке продукции. Читать лекции о субординации будете своим секретаршам в Москве. С чем пожаловали?

Московский гость хищно прищурился, звонко щелкнул замками дипломата и достал пухлую, скрепленную синими гербовыми печатями и красными лентами папку:

– Отгрузку вашей кустарной продукции можете смело сворачивать, Крылов. Лавочка закрывается. Согласно экстренному решению Президиума Фонда имущества РСФСР и официальной директиве Министерства, завод «ТехМаш» с сегодняшнего дня включается в пилотную программу ускоренной приватизации. Создается акционерное общество закрытого типа «РосЭлектро-ТехМаш». Ровно восемьдесят процентов голосующих акций уходит в управление нашему профильному московскому холдингу.

Он сделал театральную паузу, наслаждаясь властью.

– А вы лично, гражданин Крылов, за самоуправство немедленно снимаетесь с должности генерального директора и переводитесь на позицию исполняющего обязанности главного инженера по технологической части. Без права подписи. Ключи от сейфа, печати и чековые книжки передадите моим аудиторам прямо сейчас.

Юристы за его спиной синхронно, победно переглянулись, вытягивая подбородки. Классический рейдерский захват.

– Вот как? Захватывающе, – с легким, откровенно озорным прищуром протянул я, подаваясь вперед. – Значит, восемьдесят процентов ликвидных акций – вашему мутному фонду-однодневке за красивые глаза? А заводу и трем тысячам рабочих что в этой схеме достается?

– А рабочим – почетное право безвозмездно трудиться на благо обновления великой России. Ну и именные приватизационные чеки, когда правительство их наконец напечатает, – цинично хохотнул Казанцев. – Скажите мне спасибо, Крылов, что мы вас с вашей наглостью вообще на заводе оставляем, а не в прокуратуру сдаем. С вашими-то серыми бартерными схемами и неучтенной наличкой в кассе вы давно на расстрельную статью ОБХСС заработали. Так что давайте без истерик: берите ручку, подписывайте передаточный акт активов, сдавайте печати, и мы немедленно начнем полную инвентаризацию складов. И да, те экспортные «Жигули», что у вас на площади стоят, с этой минуты арестованы до выяснения обстоятельств.

Я улыбнулся. Широко, искренне, с тем самым пугающим, дьявольским обаянием, от которого у самых матерых корпоративных волков в моей прошлой жизни начинали нервно чесаться затылки и холодеть спины.

– Понимаю вашу спешку… Форсированная приватизация, контрольные пакеты, московский холдинг… Дело, безусловно, масштабное и благородное, – мягко начал я. – Но скажите мне честно, Игнат Святославович, как профессионал профессионалу: а вы перед тем, как фрахтовать спецрейс в Новосибирск и красиво рисовать себе на коленке восемьдесят процентов активов, с техническим паспортом и скрытым балансом нашего завода вообще ознакомились? Или только на циферки прибыли в отчетах облизывались?

– А чего мне с ним знакомиться? – надменно фыркнул Казанцев, откидываясь в кресле. – Классический советский оборонный гигант. Здания, цеха, станочный парк, оборотные средства, гигантская земля в черте города. Мы все это дистанционно оценили в пятьдесят миллионов рублей по остаточной стоимости. Берем оптом.

– В пятьдесят миллионов? – я тихо, со вкусом расхохотался, издевательски утирая платком мнимую слезу. – Боже мой, какие трогательные, девственно чистые московские фантазии! Николай Петрович!

Шевцов, боязливо и потно ждавший у приоткрытой двери, резво, как ужаленный, подскочил к моему столу.

– Слушаю, Виктор Сергеевич!

– Принеси-ка нашему наивному столичному инвестору папку из сейфа. Ту самую. «Спецучет Объекта № 4». Пора снять розовые очки и заглянуть в реальное, радиоактивное нутро нашего предприятия.

Спустя ровно две минуты на стол перед опешившим Казанцевым с глухим стуком легла пухлая, затертая на углах папка из плотного, пожелтевшего от времени серого картона. На ней красовался грозный, тяжелый сургучный штемпель, суровая шнуровка и перечеркивающая диагональная красная полоса: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. Особый технологический риск. Минсредмаш СССР. Хранить вечно».

– Это что еще за пыльная макулатура? При чем тут секретность? – брезгливо нахмурился московский рейдер, не решаясь дотронуться до папки.

– Это не макулатура, Игнат Святославович. Это ваш финансовый приговор, – я резко подался вперед, тяжело опираясь локтями о стол и понизив голос до заговорщицкого, леденящего кровь полушепота. – Это – официальное закрытое экспертное заключение Военно-промышленной комиссии и Министерства среднего машиностроения СССР от тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года. Вы ведь, когда свой бумажный холдинг в Москве регистрировали, не учли один маленький, но фатальный нюанс. В пятидесятые годы наш «ТехМаш» был не просто заводом трансформаторов. Он был закрытой, номерной испытательной базой.

– Испытательной базой чего? – Казанцев напрягся.

– Базой для секретных ресурсных испытаний радиоактивных изоляционных материалов для первых советских атомных подводных лодок. Проект «Тайфун». Слышали? – жестко, чеканя слова, выложил я свой козырь.

Казанцев замер как статуя. Его водянистые, надменные глазки мгновенно сузились, щеки дрогнули, а сытые юристы за спиной неуверенно переглянулись с невольным, липким напряжением. В воздухе отчетливо запахло страхом.

– Каких еще… радиационных материалов?.. – неуверенно пробормотал столичный гость, его голос дал петуха.

– Самых что ни на есть жестко фонящих, Игнат Святославович. Оружейных, изотопных, – с глубоким, трагическим огорчением выдохнул я. – Весь четвертый и шестой цеха завода стоят прямо, в десяти метрах над гигантским подпольным бетонным могильником высокоактивных жидких отходов Бериллиево-Ториевой группы. В пятьдесят седьмом году там, на нижнем горизонте, произошла закрытая микроавария. Могильник наглухо замуровали в свинцово-бетонный саркофаг на глубине двадцати метров. По всем советским нормам радиационной безопасности весь наш завод должен был подлежать полной дезактивации, сносу и заливке бетоном еще в восемьдесят пятом году!

– Что за антинаучный бред вы несете⁈ Какая радиация⁈ – истерично вскочил один из московских юристов, брызгая слюной и хватаясь за галстук. – Завод же работает на полную мощность! Тут тысячи людей по территории ходят! Мы сами видели!

– Работает исключительно потому, что мы на свой страх и риск, по ночам, каждые три месяца проводим экстренную локальную откачку тяжелого радиоактивного конденсата из подземных бункеров в отстойники! Иначе весь район вымрет! – убедительно, с пафосом настоящего, обреченного драматурга отрезал я, хлопнув ладонью по секретной папке. – На скрытом балансе завода мертвым, токсичным грузом висит колоссальный экологический долг перед Министерством обороны – тридцать пять миллионов полновесных рублей на утилизацию! И плюс недавнее закрытое решение Областного суда по будущей компенсации лучевых рисков рабочим – еще двадцать миллионов живыми деньгами!

Казанцев бледнел прямо на глазах, приобретая оттенок старого пергамента. В августе девяносто первого года, на свежей памяти трагедии Чернобыля, тема лучевой болезни и скрытых радиоактивных могильников была для населения и бизнеса абсолютным, первобытным, парализующим кошмаром. Попасть при приватизации на объект с таким экологическим обременением на пятьдесят пять миллионов рублей означало для новоиспеченного акционерного общества не просто мгновенное финансовое банкротство. Это означало верную тюрьму, расследование КГБ об экоциде и громкий международный скандал.

– Вы… вы все врете, Крылов! Это наглый блеф! – прохрипел Казанцев, но холеные пальцы его, судорожно сжимавшие ручку крокодилового дипломата, заметно, предательски задрожали. – Вы специально на ходу этот дешевый провинциальный спектакль разыгрываете, чтобы не отдавать активы! Я не идиот!

– Вру⁈ Блефую⁈ – я предельно искренне, картинно возмутился, резко вставая из-за стола и раскидывая руки. – Игнат Святославович, да вы что! Да я счастьем лучусь, я Богу молюсь, что вы наконец-то приехали! Мы со всем трудовым коллективом уже полгода мечтаем легально спихнуть этот светящийся в темноте, смертельно опасный клоповник на баланс вашему богатому московскому холдингу! Берите! Забирайте все восемьдесят процентов прямо сейчас! И даже сто! Вместе со всеми многомиллионными долгами по дезактивации стронция, уголовной ответственностью и необходимостью срочного выселения трех близлежащих жилых кварталов из зоны поражения за ваш счет!

Я размахнулся и с силой, через весь полированный стол, агрессивно подвинул к нему его же рейдерский передаточный акт:

– Подписывайте, Казанцев! Подписывайте эту бумагу, ставьте печать немедленно! А я с чистой, незамутненной совестью умываю руки, сдаю вам ключи, увольняюсь и уезжаю жить в Сочи! Я устал светиться в темноте! Ручка у вас есть!

Московский рейдер застыл с совершенно стеклянными, парализованными глазами, вжавшись в кресло. Передаточный акт на пятьдесят миллионов прибыли, который он еще пять минут назад так сладострастно пытался мне высокомерно всучить, теперь казался ему листом раскаленного плутония. Билетом на эшафот. Юристы за его спиной вжались в стену.

– Я… я как председатель комиссии должен лично, визуально осмотреть четвертый цех и подземные коммуникации, – выдавил из себя Казанцев пересохшими губами, пытаясь вернуть себе хотя бы жалкие остатки твердости перед свитой. – С независимой инспекцией! И с нашими армейскими дозиметрами! Если вы врете…

– Да с превеликим, огромным удовольствием! Хоть сейчас! – с чарующей, пугающей улыбкой маньяка выкрикнул я. И обернулся к двери: – Семен Игоревич! Срочно вызывай из лаборатории профессора Штейна! Пусть берет комплект тяжелых свинцовых фартуков, защитные костюмы ОЗК и армейские радиометры! Выдайте москвичам бахилы! Ведем наших дорогих столичных гостей на экскурсию в фонящий подземный бункер номер два! Прямо к саркофагу!

Специальная психологическая операция под моим кодовым названием «Радиационный спектакль», филигранно подготовленная мной и главным инженером всего за три часа до приезда москвичей, развернулась в глубоких, сырых подвалах старого Седьмого цеха с поистине голливудским размахом.

В свое время, в параноидальные пятидесятые годы Холодной войны, под цехами «ТехМаша» действительно были выстроены гигантские, глубокие железобетонные бомбоубежища на случай ядерного удара. Никакой радиации, бериллия или отходов там, разумеется, не было и в помине – обычные, заброшенные, сырые бетонные катакомбы с массивными ржавыми гермодверями, капающей с потолка водой и сгнившими деревянными стеллажами для сухпайков.

Но сегодня вечером эти катакомбы выглядели как идеальные, жуткие декорации к фильмам о чернобыльском апокалипсисе. Мы постарались на славу.

Профессор Штейн, наглухо запакованный в тяжелый, душный желтый прорезиненный костюм химической защиты «ОЗК» и натянувший уродливый армейский противогаз с длинным гофрированным хоботом, суетливо копошился у массивных, облезлых стальных дверей бункера. В толстых резиновых перчатках ученый бережно, как гранату, держал тяжелый армейский геологоразведочный радиометр ДП-5В с длинной штангой.

Рядом с ним, замерев как инопланетяне, стояли двое дюжих заводских парней из ВОХРа в таких же зловещих костюмах химзащиты, напряженно держа наготове длинные дозиметрические щупы и ломы.

Когда мы медленно, гуськом спустились по склизкой, влажной бетонной лестнице в темный подвал – я в своем дорогом финском пиджаке, с невозмутимым видом смертника, а Казанцев со своими потеющими юристами, испуганно жавшись к стенам и судорожно прижимая к носам надушенные французским одеколоном платки, – атмосфера внизу царила более чем гнетущая и убедительная. Пахло озоном, плесенью и страхом.

В кромешной глубине затопленного коридора зловеще мигали тусклые красные аварийные лампы в металлических сетках. Со сводчатых потолков с гулким эхом капала ледяная вода, а из мрачных глубин замурованного бункера доносился тяжелый, утробный, вибрирующий гул старых вентиляционных установок, похожий на дыхание монстра.

– Аркадий Лазаревич! – громко, раскатисто позвал я, остановившись в десяти метрах от дверей. – Доложите обстановку! Как там у нас сегодня с гамма-фоном на нижнем, зараженном горизонте⁈ Откачка идет⁈

Штейн резко развернулся. Сквозь запотевшие, мутные круглые стекла противогаза его искаженный взгляд казался взглядом абсолютно безумного, обреченного ученого из зоны отчуждения. Профессор дрожащей рукой щелкнул тугим тумблером на пульте радиометра.

Встроенный динамик военного прибора мгновенно, без задержки зашелся бешеным, непрерывным, оглушительным, режущим слух треском:

«ТР-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р!»

Длинная черная стрелка на желтом циферблате дозиметра судорожно, с ударом забилась в крайнем правом, красном секторе шкалы, уходя за все мыслимые и немыслимые пределы смертельной опасности!

(На самом деле, наш гениальный радиофизик Штейн за час до этого просто впаял внутрь корпуса старого советского радиометра крошечный высокочастотный генератор от нашего стереокомплекса, который при незаметном нажатии потайной микрокнопки на ручке-штанге выдавал идеальный, стопроцентно достоверный акустический треск зашкаливающего ионизирующего излучения).

– Виктор Сергеевич! Опасность! – истошно, панически заголосил Штейн искаженным, металлическим голосом через мембрану противогаза, отчаянно махая свободной рукой. – Назад! Назад все, ради Бога! На четвертом горизонте зафиксирован тепловой пробой свинцовой рубашки бериллиевого контейнера! Саркофаг дал трещину! Вентиляция не справляется с выбросом изотопов! Фон превышен в триста раз от смертельной нормы! Без тяжелых свинцовых фартуков находиться здесь больше минуты смертельно опасно для репродуктивной функции! Доза облучения!

Один из холеных московских юристов тоненько, по-бабьи пискнул, в животном ужасе роняя свою дорогую кожаную папку с доверенностями прямо в грязную лужу, и резво попятился назад, расталкивая коллег.

Бык-телохранитель Казанцева, услышав пулеметный, смертоносный треск радиометра и слова про репродуктивную функцию, первым не выдержал психической атаки. Законы улицы здесь не работали. Он резко развернулся и с низкого старта рванул по скользкой бетонной лестнице наверх с такой феноменальной скоростью, словно за ним гнался лично сатана с вилами. Жизнь была дороже любых московских гонораров.

– Это… это что за чертовщина⁈ – бледный как гипсовая маска Казанцев с перекошенным лицом отскочил к мокрой стене, с непередаваемым ужасом гипнотизируя визжащий прибор в руках Штейна. – Вы что, совсем с ума сошли⁈ Вы самоубийцы⁈ Почему у вас люди наверху без защиты ходят⁈ Вы нас убить решили⁈

– Так привыкли уже за долгие годы, Игнат Святославович! Мутанты мы! – я максимально сочувственно, с легкой долей обреченности улыбнулся. Сделал шаг к трясущемуся рейдеру и дружески, крепко хлопнул его ладонью по светло-бежевому плечу пиджака Hugo Boss. От моего прикосновения Казанцев шарахнулся, как от прокаженного. – Мы тут, в Сибири, народ суровый, закаленный! Нам эти триста микрорентген в час – как стакан парного молока перед сном! Притерпелись! Вы не бойтесь, радиация не кусается, она невидимая! Подходите ближе к гермодвери! Посмотрите в глазок своими глазами на замурованный контейнер! Там красиво светится синим! Вам же акт инвентаризации подписывать!

– Пошел ты к черту, больной ублюдок Крылов! – дико, срывая голос закричал Казанцев, судорожно вытирая платком холодный липкий пот с побелевшего лица. – Вы тут все конченые психопаты! Вы тут все ходячие смертники! В гробу я видел ваши акции! Ноги моей здесь больше не будет!

– Да куда же вы так торопитесь, Игнат Святославович⁈ Постойте! – издевательски, сокрушенно кричал я ему в спину, с трудом сдерживая смех, пока столичный рейдер и его перепуганные юристы, ломая дорогие итальянские каблуки, падая и давя друг друга в узком бетонном проходе, в дикой панике неслись по крутой лестнице наверх, к дневному свету. – А как же ваши законные восемьдесят процентов акций⁈ А как же программа ускоренной приватизации и московский холдинг⁈ Вернитесь, инвестор! Активы заберите, ради Бога! Документы в луже забыли!

Ответом мне был только панический, удаляющийся топот сбивающихся ног, сдавленные маты и глухой, тяжелый грохот наглухо захлопнувшейся далеко наверху спасительной металлической двери. Они бежали, бросив дипломаты, как крысы с тонущего корабля.

В полутемном подвале наступила благословенная тишина, нарушаемая лишь мерным, успокаивающим капаньем воды с потолка.

Профессор Штейн, кряхтя, аккуратно стянул с головы удушливый резиновый противогаз, вытер взмокший лысый лоб рукавом и со щелчком выключил визжащий генератор на радиометре. Из-за ржавой гермодвери соседнего отсека, где они прятались, с хохотом выскочили Потапов и Катя, вытирая слезы от с трудом удержанного приступа гомерического смеха.

– Виктор Сергеевич… – прохрипел Штейн, тяжело сгибаясь пополам, переводя дыхание и снимая резиновые перчатки. – Ой, не могу… Они же так от нас бежали… Они так летели, сверкая пятками, что один из этих франтов-юристов итальянскую туфлю в луже оставил! Вон валяется!

– Виртуозная, гениальная актерская работа, Аркадий Лазаревич! Станиславский бы аплодировал стоя! – я искренне, до слез расхохотался, крепко пожимая ученым руки и хлопая их по резиновым плечам химзащиты. – Эту эпичную сцену нужно золотыми буквами в фонд комедий советского кинематографа записывать! Оскар за спецэффекты – ваш!

Спустя десять минут, умывшись и поправив галстук, я поднялся обратно в свой залитый солнцем кабинет.

Из панорамного окна открывался поистине замечательный, умиротворяющий вид на заводскую площадь. Две черные министерские «Волги» на бешеной скорости, с визгом и свистом жженой резины вылетали через распахнутые центральные ворота «ТехМаша», даже не притормаживая перед опущенным шлагбаумом. Казанцев и его рейдерская команда уносили ноги из Новосибирска, сгорая от панического радиоактивного ужаса и мечтая навсегда выжечь из памяти само название нашего завода.

В кабинете меня уже ждала сияющая Лидочка и прибывший по моему вызову майор Петрович, который глупо и довольно улыбался в усы.

– Виктор Сергеевич! Шеф! – секретарша победно, ослепительно сияла, сжимая блокнот. – Московские машины прямой наводкой на трассу, на аэропорт Толмачево рванули! Петрович по рации перехватил доклад ГАИ. Этот Казанцев прямо из будки у проходной в свое министерство в Москву по межгороду звонил, аж заикался от страха! Орал матом в трубку, что сибирский «ТехМаш» – это смертельная радиоактивная помойка, Чернобыль номер два, и категорически потребовал немедленно, сегодня же вычеркнуть завод из всех приватизационных списков Фонда имущества! Открестился от нас!

– Отлично. Просто безупречно, – я с облегчением опустился в свое мягкое кресло, достал сигарету и сладко, глубоко затянулся, расслабляя мышцы. – Первый, самый опасный этап отражения наглого столичного налета прошел с нашим абсолютным триумфом. Московские бандиты и кабинетные рейдеры банально испугались собственной тени. Интеллект всегда бьет грубую силу. Обожаю применять токсичные активы.

В этот момент высокие дубовые двери кабинета тихо открылись. На пороге появилась моя главная союзница – Главный инспектор Обкома Елена Станиславовна Романова.

На ней было безупречное, струящееся белое шелковое платье с широким темным кожаным ремнем, потрясающе подчеркивающим изящную талию. В изящных руках Елена бережно держала плотную синюю папку с тисненым золотым гербом РСФСР.

– Вы разыграли настоящую, гениальную трагикомедию, Виктор, – Романова с легкой, чарующей и понимающей улыбкой закрыла за собой дверь и опустилась в кресло напротив. – Ваш испуганный господин Казанцев уже успел прямо из зала вылета аэропорта позвонить по правительственной «вертушке» Первому секретарю Обкома. Истерил. Требовал немедленно ввести в городе режим чрезвычайной радиационной ситуации и закрыть «ТехМаш» на жесткий карантин с войсками химзащиты.

– И что же мудро ответил ему наш дорогой Первый секретарь? – иронично прищурился я.

– А Первый секретарь перед этим разговором очень внимательно выслушал меня, – Елена мягко, с торжественным стуком положила синюю гербовую папку на мой стол. – Я весьма убедительно, с медицинскими терминами объяснила ему, что у изнеженного московского товарища Казанцева на непривычном, жарком сибирском солнце случился банальный тепловой удар, переутомление и, как следствие, тяжелые радиофобические галлюцинации. А заодно, пользуясь его хорошим настроением, я передала ему на подпись наш официальный, подготовленный проект трудовой приватизации завода. И он его подписал. Москва в ужасе сама отказалась от претензий.

Я медленно, предвкушая победу, открыл папку. Внутри на гербовой бумаге лежал готовый, юридически безупречно выверенный оригинал Постановления Областного Совета и Бюро Обкома с мокрыми печатями. Главный документ моей жизни.

– Мы официально оформляем «ТехМаш» по системе Акционерного общества закрытого типа (АОЗТ) трудового коллектива, – произнесла Елена, глядя на меня с глубоким, чувственным уважением и гордостью. – Пятьдесят один процент – контрольный пакет акций – легально выкупается рабочими и служащими завода за счет нашего специального заводского премиального фонда. Никаких ваучеров. Тридцать процентов голосующих акций остаются в личном, неделимом управлении генеральной дирекции – то есть у вас, Виктор. А оставшиеся девятнадцать – справедливо распределяются между учеными КБ профессора Штейна и фондом технологического развития области. Мы полностью независимы.

Я еще раз внимательно перечитал сухие строки документа. Это была полная, безоговорочная, абсолютная корпоративная победа.

Вместо столичных стервятников, рейдеров и будущих чековых мошенников, контрольный пакет акций гигантского, сверхприбыльного оборонного предприятия легально, по закону полностью переходил в руки самого трудового коллектива и моей дирекции! «ТехМаш» становился неприступной, вооруженной частной коммерческой крепостью, наглухо закрытой от любых внешних посягательств и захватов.

– Елена… – я медленно поднялся из-за стола, обошел его, подошел к ней, бережно взял ее прохладные ладони в свои руки и заглянул в ее бездонные глаза. – Вы совершили для нас настоящее бюрократическое чудо.