Текст книги "Как я строил ТехМаш (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)

Глава 16
Кремниевый шпионаж и шантаж голландцев

Май девяносто второго года выплеснулся на Новосибирск буйным, дурманящим цветением черемухи и сирени. Теплый весенний ветер окончательно прогнал остатки зимней серости, а над изумрудными верхушками вековых сосен Академгородка застыло прозрачное, бездонное синее небо. Город оживал, сбрасывая с себя оцепенение шоковой терапии.

Но внутри Седьмого цеха «ТехМаша» сейчас правила совершенно иная стихия.

Здесь царила стерильная, почти космическая чистота, недоступная пониманию большинства советских заводов. Мерно гудели ламинарные шкафы, тихо шелестели фильтры сверхтонкой очистки воздуха, отбрасывали блики белые кафельные стены и яркий, хирургически-бестеневой свет. Инженеры передвигались по залу в специальных белоснежных антистатических комбинезонах, бахилах и масках. Со стороны это напоминало элитную операционную бригаду, готовящуюся к пересадке сердца.

Я стоял за толстым кварцевым стеклом операторской комнаты, неторопливо потягивая крепкий черный кофе из тонкой фарфоровой чашки. На мне сидел безупречный темно-синий пиджак из легкой итальянской шерсти и идеально отглаженная сорочка с шелковым вишневым галстуком. Моя броня в этом стерильном мире технологий.

Рядом со мной, по ту сторону стекла, суетился профессор Аркадий Лазаревич Штейн.

Пожилой ученый в глухом защитном халате выглядел сейчас счастливым до безумия. С помощью стальных роботизированных манипуляторов из чрева ростовой вакуумной установки медленно, миллиметр за миллиметром, выдвигался ослепительно блестящий, с ровными зеркальными гранями тяжелый цилиндр.

– Посмотрите, Виктор Сергеевич! – голос Штейна в переговорном динамике подрагивал от настоящего мальчишеского восторга. – Вы только посмотрите на этого красавца! Чистота кристалла – девять девяток после запятой! Монокристаллический кремний с уникальной, идеальной кристаллической решеткой. Ни у американцев на предприятиях в их хваленой Кремниевой долине, ни у японцев из «Toshiba» прямо сейчас нет такой стабильной системы индукционного выращивания!

– Это означает, Аркадий Лазаревич, – с легкой, предвкушающей улыбкой уточнил я, делая глоток кофе, – что мы можем самостоятельно делать чипы любого уровня сложности?

– Мы можем делать топологию с разрешением в полтора микрона! – профессор через стекло вытер лоб тыльной стороной перчатки, тяжело дыша. – Наша новая плата управления для импульсных блоков и микроконтроллеров будет в четыре раза меньше лучших европейских аналогов! Вы понимаете? Это же настоящий технологический прорыв. Для нас, для завода, для всей страны!

Я удовлетворенно кивнул и выдохнул сизую струйку дыма от «Кэмел» прямо в мощную вытяжку операторской, внимательно рассматривая сверкающий кремниевый слиток.

В моей прошлой жизни опытного реструктуризатора из двухтысячных годов микроэлектроника заслуженно считалась «новой нефтью». Тот, кто владел суверенной технологией выращивания сверхчистых кристаллов и их литографией, контролировал мировой рынок – от автомобильных блоков управления до орбитальной космической связи.

Но именно в этот триумфальный момент моя до предела натренированная интуиция корпоративного хищника заставила обратить внимание на одну мелкую, едва уловимую, но фатальную деталь.

Возле стойки с контрольно-измерительной аппаратурой, в слепой зоне для Штейна, суетился молодой инженер Вадим Щукин. Парень двадцати пяти лет, исключительно талантливый выпускник НГУ, которого профессор три месяца назад с гордостью взял в свою элитную команду конструкторского бюро.

Сейчас Щукин заметно нервничал. Он переминался с ноги на ногу, постоянно бросая косые, вороватые взгляды то на технологический журнал режимов выращивания, то на свои наручные часы «Монтана». Его пальцы в тонких резиновых перчатках чуть заметно дрожали, когда он торопливо вставлял в дисковод отладочного стенда стандартную трехдюймовую дискету, копируя данные.

– Аркадий Лазаревич, – ровно произнес я, опершись на стальной поручень перед стеклом. – А кто у вас отвечает за архив температурных режимов и формулу легирования расплава?

– Так Вадим и отвечает, – беззаботно отозвался Штейн, проходя через воздушный шлюз из чистой зоны ко мне в операторскую. Он стянул маску, счастливо улыбаясь. – Перспективный парень, головастый, схватывает на лету. Правда, в последнее время какой-то рассеянный стал… Вчера вот после смены в лаборатории задержался на два часа. Сказал, что тестовые таблицы энтропии перепроверяет.

– После смены, говорите? Похвальное рвение, – я чуть прищурился, аккуратно выбивая пепел в массивную хрустальную пепельницу. – Интересно. Очень интересно.

Спустя два часа в моем кабинете на втором этаже заводоуправления царила суровая, почти фронтовая закрытость. Двери были наглухо заперты, телефоны отключены.

За длинным полированным столом совещаний восседали вице-президент по правовым вопросам Елена Станиславовна Романова и начальник службы безопасности, хмурый майор Петрович.

– По вашему срочному поручению, Виктор Сергеевич, – Петрович деловито разложил на столе пухлый оперативный рапорт с десятком черно-белых фотографий. – Мы за этим Щукиным плотно наблюдали последние три дня. Парень явно живет не по средствам рядового инженера, даже с нашими высокими заводскими премиями. На прошлой неделе на Гусинобродском рынке купил с рук импортную кожаную куртку за восемьдесят тысяч рублей, а мадам своей золотое кольцо с бирюзой поднес. Гуляет широко. А вчера вечером у ресторана гостиницы «Сибирь» встречался с весьма интересным иностранцем.

Елена Романова подхватила верхний снимок, внимательно рассматривая его через элегантные очки в тонкой золотой оправе:

– Иностранец официально зарегистрирован в гостинице «Сибирь». Проживает по панамскому паспорту как гражданин Маартен Ван Хаутен. Однако по базам он проходит как топ-менеджер и доверенный представитель голландско-германского концерна «EuroTech Eindhoven». Концерн серьезный, занимается поставками технологического оборудования для микроэлектроники по всей Европе и тесно сотрудничает с их оборонкой.

– Голландцы, значит… – я мягко опустился в свое кожаное кресло, перекатывая в пальцах зажигалку. Металл приятно холодил кожу. – Наш сверхчистый сибирский кремний не дает покоя европейским акулам. Они прекрасно понимают: если «ТехМаш» самостоятельно выйдет на азиатский и российский рынки с новыми чипами, их жирные европейские контракты взлетят на воздух. Запахло миллиардами.

– Виктор, – Елена строгим, профессиональным жестом поправила лацкан своего темно-василькового пиджака. – Налицо стопроцентная уголовная статья за промышленный шпионаж, измену родине и разглашение коммерческой тайны в особо крупных размерах. Мы можем неофициально привлечь знакомых из РУБОПа и взять Щукина с поличным при передаче данных прямо сегодня вечером.

– Взять мелкую, испуганную шестеренку с поличным и банально сдать милиции, Елена? – я одарил ее своей самой хищной, озорной и расчетливой улыбкой, от которой у моих конкурентов обычно стыла кровь. – Это слишком скучно и совершенно убыточно. Мы потеряем массу драгоценного времени на допросы, поднимем ненужный шум в прессе, а хитрые голландцы просто открестятся от своего провалившегося агента. Залягут на дно и через полгода найдут другого.

– И что вы предлагаете, Виктор Сергеевич? Высшую меру в подвале? – мрачно прищурился майор Петрович, поглаживая кобуру.

– Я предлагаю превратить этот местечковый кремниевый шпионаж в грандиозный, красивый всеевропейский шантаж! – отчеканил я, поднимаясь из-за стола. Глаза мои горели ледяным азартом. – Мы подложим нашим голландским «партнерам» такой высокотехнологичный «троянский конь», после которого они приползут в Новосибирск на коленях. И сами, добровольно привезут нам то, что мы сейчас не можем купить легально ни за какие деньги в мире!

Ночь с четверга на пятницу. На часах – два ноль-ноль.

Седьмой цех «ТехМаша» тонул в глубокой, призрачной полутьме. Оборудование спало. Лишь над рабочим столом в изолированном кабинете профессора Штейна тускло горела одинокая настольная лампа под зеленым стеклянным абажуром.

Инженер Вадим Щукин, судорожно оглядываясь на каждый шорох и постоянно вытирая рукавом халата обильный холодный пот со лба, лихорадочно возился у распахнутой дверцы массивного огнеупорного сейфа. В его дрожащих, влажных руках покоился компактный, невероятно дорогой для советского человека японский фотоаппарат «Minolta».

Парень торопливо, сбивая дыхание, перелистывал секретную технологическую карту выращивания монокристаллов. Он щелкал объективом буквально каждые три секунды, фиксируя формулы, графики температур и состав примесей.

– Фотопленка «Kodak», чувствительность четыреста единиц… Отличный выбор для шпионажа, Вадим, – внезапно разрезал тишину кабинета мой глубокий, бархатный и абсолютно, смертельно спокойный баритон. – Только вот при таком тусклом ламповом освещении выдержку надо ставить минимум на одну шестидесятую секунды. Иначе графики легирования на снимках безвозвратно смажутся. Ван Хаутен будет недоволен.

Щукин от неожиданности дико, по-заячьи вскрикнул. Его пальцы разжались, и японский фотоаппарат с глухим стуком рухнул прямо на полированную поверхность стола.

В кабинете мгновенно вспыхнул ослепительно яркий верхний свет, ударивший по глазам.

Из плотной тени у двери неспешно вышли мы. Я – в своем безупречном финском костюме, со спокойствием удава. Елена Романова с толстой синей папкой, прижатой к груди. И майор Петрович, демонстративно поигрывающий тяжелым чехлом от автомата. За темными окнами кабинета сквозь стекло угадывались крепкие, недвусмысленные силуэты парней Губы, надежно перекрывших все пути к отступлению.

– В-Виктор Сергеевич… – жалко зазаикался Щукин. Ноги его не держали, он сполз коленями на паркет, судорожно пытаясь подобрать укатившийся фотоаппарат. – Я… я просто чертежи перепроверял… По личному заданию профессора! Исключительно для архива!

– Задание профессора, Вадим, выполняется в дневную смену. С оформлением допуска в первом отделе, – звонко, как удар судейского молотка, отчеканила Романова. Она брезгливо бросила на стол распечатки его телефонных разговоров и четкие снимки встреч у ресторана. – А ночная фотосъемка секретных оборонных технологических карт для мистера Вана Хаутена из Голландии – это от восьми до двенадцати лет лишения свободы. В колонии строгого режима. С полной конфискацией имущества вашей семьи.

Парень побледнел настолько стремительно, словно из него в одну секунду выкачали всю кровь. Он култышкой рухнул на стул, закрыв лицо измазанными в машинной смазке ладонями, и зарыдал в голос, раскачиваясь из стороны в сторону:

– Я не хотел… Клянусь, я не хотел! Они мне пятьдесят тысяч долларов пообещали! Сразу, наличными! И рабочую визу в Нидерланды! Сказали, что в Эйндховене на работу устроят в элитную лабораторию! У меня же мама тяжело больная, мне на операцию деньги нужны были! Бес попутал!

Я брезгливо поморщился. Предатели всегда оправдывают свою гнилую натуру больными родственниками или высокими идеалами.

Я опустился на край стола прямо перед плачущим инженером, неторопливо достал из пачки сигарету и щелкнул золотой зажигалкой. Запахло хорошим табаком.

– Пятьдесят тысяч долларов, значит… – я медленно выдохнул сизый дым в его сторону. – Забавно. Ван Хаутен оценил главный секрет нашего сибирского кремния в цену двух подержанных немецких «Мерседесов». А реальная рыночная стоимость этой технологии – десятки миллионов марок. Вы продешевили, Вадим.

Я наклонился к Щукину, жестко перехватив его за подбородок и заглянув в его перепуганные, мокрые от слез глаза:

– Слушай меня очень внимательно, Иуда. Повторять не буду. У тебя сейчас есть ровно два пути. Путь первый: Петрович прямо сейчас вызывает дежурный конвой РУБОПа. Завтра твое имя висит на заводской доске позора, мать от позора не переживет инфаркт, а ты уезжаешь сушить сухари в Искитимскую колонию. К уголовникам. Лет на десять.

Щукин судорожно затряс головой, цепляясь трясущимися руками за штанину моих брюк:

– Нет! Умоляю! Пожалуйста! Только не в тюрьму! Я все сделаю, Виктор Сергеевич! Отработаю! Сделайте со мной что хотите, только не ломайте жизнь!

– Путь второй, – я отстранился и улыбнулся своей самой обворожительной, хищной и ледяной улыбкой. – Ты берешь себя в руки и продолжаешь честно и преданно работать на щедрого мистера Вана Хаутена. Но передаешь ему на встрече не эти чертежи. А те, которые мы с профессором Штейном с любовью подготовим для него лично.

Операция, получившая кодовое название «Троянский Кристалл», была разработана нами с гениальным, иезуитским изяществом.

Профессор Штейн, скрипя зубами от возмущения на предателя, за три ночных часа полностью переписал технологическую матрицу охлаждения кремниевого расплава и изменил химический состав легирующих присадок. На бумаге новая формула выглядела безупречно. Более того, она казалась революционной, гениальной находкой – она математически доказывала снижение энергозатрат на выращивание кристалла на целых сорок процентов! Любой западный инженер, увидев это, запрыгал бы от радости.

Но в этой элегантной формуле содержалась одна крошечная, спрятанная в самой глубине измененной кристаллической решетки технологическая мина замедленного действия.

При подаче высокого промышленного напряжения на микрочип, выращенный по этой фальшивой схеме, в кремнии неизбежно возникал микроскопический термический резонанс. Через сорок восемь часов непрерывной работы под нагрузкой кристаллы лавинообразно покрывались сетью незаметных глазу микротрещин и полностью, безвозвратно выходили из строя. При этом они намертво выжигали всю дорогостоящую материнскую плату оборудования!

В пятницу вечером инженер Щукин, бледный как смерть и находящийся под полным, негласным визуальным контролем людей майора Петровича, встретился с куратором на пустынной набережной Оби. Он дрожащими руками передал нафаршированную «миной» пленку и дискеты Маартену Вану Хаутену.

Голландский промышленный разведчик, сияя от счастья и предвкушения миллионных бонусов, снисходительно отстегнул Щукину обещанный аванс в десять тысяч долларов мелкими купюрами. И первым же утренним спецрейсом «Люфтганзы» улетел из Новосибирска через Москву прямиком во Франкфурт, а оттуда – в Эйндховен.

А на «ТехМаше» началось великое, азартное и напряженное ожидание. Капкан захлопнулся. Оставалось ждать, когда жертва дернется.

Прошло ровно две долгие недели.

За это время наш завод успел в штатном режиме полностью закончить переоборудование первой сборочной линии, а КБ Штейна успешно передало в производство первую промышленную партию новых импульсных блоков на настоящем, чистом кремнии.

Во вторник, в одиннадцать часов вечера, когда я еще работал с документами, тишину моего кабинета разорвал резкий, требовательный звонок аппарата правительственной ВЧ-связи.

Звонили по международной линии из официального представительства Министерства внешнеэкономических связей России во Франкфурте-на-Майне.

– Виктор Сергеевич! – в шипящей от помех трубке прорезался крайне взволнованный, срывающийся голос нашего консульского атташе. – Тут у нас в представительстве творится настоящий ураган! Прямо сейчас в моем кабинете сидит вице-президент европейского концерна «EuroTech Eindhoven» мистер Ван Хаутен вместе с целой коллегией адвокатов! Они рвут и мечут! Требуют срочного, экстренного прямого контакта с генеральным директором завода «ТехМаш»! Говорят, случилась катастрофа европейского масштаба по вашей вине!

– Успокойтесь, Иван Петрович. Соединяйте, – вальяжно ответил я, глубоко затягиваясь сигаретой и ухмыляясь своему отражению в темном окне.

Через секунду щелчка коммутатора в динамике раздался истеричный, задыхающийся от неконтролируемого гнева голос с сильным голландским акцентом:

– Мистер Крылофф⁈ Вы меня слышите⁈ Это Маартен Ван Хаутен! Вы… вы совершили дикий международный преступление! Вы подсунули нам фальшивая, убийственная технология! Вы за это ответите в суде!

– Оу, мистер Ван Хаутен! – я изобразил на лице искреннее, глубоко озабоченное изумление, хотя в кабинете меня никто не видел. – Какая фальшивая технология? О чем вы вообще говорите? Вы же обычный иностранный турист, который пару недель назад наслаждался сибирским гостеприимством и благополучно уехал из нашего города. Какие к нам могут быть претензии?

– Не делайте из меня дурак, Крылофф! – срываясь на визг, орал голландец. Слышно было, как он лупит кулаком по столу. – Наш сверхсекретный опытный завод в Эйндховене по вашим украденным чертежам в ударных темпах вырастил партию монокристаллов! Мы поставили их на навигационные блоки для европейского космического агентства «ESA»! Вчера во время финальных стресс-испытаний на центрифугах все, слышите, все блоки сгорели к чертовой матери! Платы оплавились! У нас чистые убытки на четыре миллиона долларов! Тестовая лаборатория частично разрушена пожаром! Наш концерн на грани колоссального банкротства и правительственного скандала!

Я выдержал театральную паузу. И тихо, издевательски, раскатисто расхохотался прямо в трубку:

– Мистер Ван Хаутен… Давайте проясним юридическую картину. То есть вы сейчас, под аудиозапись правительственной линии, официально заявляете следующее: вы цинично украли у российского завода секретную технологическую разработку через банальный промышленный подкуп и шпионаж. Попытались незаконно, без лицензии использовать ее в Европе для космической отрасли. А теперь звоните мне и жалуетесь, что ваша ворованная мышеловка слишком громко захлопнулась и прищемила вам пальцы⁈

В телефонной трубке наступила звенящая, паническая, мертвая тишина.

До лощеного голландца наконец-то дошло. Он понял, что с первого до последнего шага находился в железных, безжалостных клещах сибирского директора. И что он сам только что наговорил себе на международный трибунал.

– Крылофф… – прохрипел Ван Хаутен. Из его голоса разом исчез весь яростный, обвинительный тон, сменившись животным страхом. – Ты… ты с самого начала знал про передачу пленки?

– Разумеется, Маартен, – ледяным, режущим как стекло баритоном отчеканил я. Игры закончились. – Пленку со сказками про сорокапроцентную экономию вам передавали под моим личным, поминутным контролем. И прямо сейчас в моем несгораемом сейфе лежит отличная видеозапись и ваши расписки, где вы лично передаете нашему инженеру наличные деньги за кражу коммерческих секретов. А у моего вице-президента Романовой уже готов многомиллионный иск в Международный арбитражный суд в Гааге. Завтра утром разгромная статья с фотодоказательствами о грязном промышленном шпионаже концерна «EuroTech» ляжет на стол редакторам «Financial Times» и «Der Spiegel». Как думаете, как отреагируют ваши акционеры?

– Нет! Умоляю, только не пресса! – в панике закричал Ван Хаутен, забыв про адвокатов. – Жесткий запрет КОКОМ и публичный скандал убьют наш концерн за сутки! Наши акции рухнут! Чего ты хочешь, дьявол Крылофф⁈ Назови свою проклятую цену!

– Моя цена, Маартен, очень простая и справедливая, – я подался вперед, хищно опираясь локтями о стол. – Завтра утром вы садитесь на первый же чартерный самолет и прилетаете в Новосибирск. Лично. Без своих бесполезных адвокатов. И везете с собой в грузовом отсеке два новеньких, топовых субмикронных степпер-литографа производства «ASML» для нашей чистой зоны. В полной комплектации.

– Степперы «ASML»⁈ – ахнул голландец, чуть не выронив трубку. – Вы сошли с ума! Это оборудование двойного назначения! Они под строжайшим международным эмбарго КОКОМ! Их категорически запрещено ввозить на территорию бывшего СССР! Меня посадит собственное правительство!

– А вы проявите фантазию, Маартен. Оформите их по таможенным документам как крупногабаритное медицинское диагностическое оборудование. Гуманитарная помощь для сибирских детских больниц, – с чарующей, неотразимой и беспощадной улыбкой посоветовал я. – И запомните: если ровно через неделю эти литографы не будут распаковываться в моем Седьмом цехе – настоящая, рабочая формула нашего сверхчистого кремния уходит вашим главным конкурентам в Японию. Выбирайте, мистер вице-президент. Время пошло.

Я бросил трубку на рычаг, не дожидаясь ответа.

Спустя пять томительных дней в моем роскошном кабинете царил триумф, перед масштабами которого меркли любые прежние корпоративные победы.

За столом переговоров безвольно восседал бледный, исхудавший и выжатый как лимон Маартен Ван Хаутен.

Перед ним лежал толстый контракт – международное лицензионное соглашение. По этому беспрецедентному договору европейский концерн «EuroTech» совершенно официально, в качестве «компенсации за совместные исследования», поставлял на «ТехМаш» два высочайшего класса литографических степпера «ASML», мощный комплекс фильтрации воздуховодов и обязался ежегодно выкупать тридцать процентов нашей готовой кремниевой продукции. По твердым коммерческим европейским ценам в твердой валюте!

Взамен счастливый профессор Штейн, поблескивая очками, лично вручил дрожащему голландцу пухлую папку с подлинной, гениальной и абсолютно рабочей технологической картой выращивания сибирских монокристаллов.

– Подписывайте, мистер Ван Хаутен, – мягко, почти ласково произнесла Елена Романова, пододвигая к нему тяжелую импортную перьевую ручку. – И навсегда запомните урок: воровать сибирские технологические секреты – это очень, очень дорогое удовольствие. Выгоднее дружить.

Голландец с тяжелым, обреченным вздохом поставил свою закорючку и приложил синюю печать концерна.

– Вы чертов демон во плоти, Крылофф… – прошептал Ван Хаутен, глядя на меня снизу вверх с глубоким, священным ужасом человека, заглянувшего в бездну. – Вы хладнокровно обвели вокруг пальца весь наш европейский совет директоров. Вы заставили нас нарушить санкции.

– Я не демон, Маартен, – радушно улыбнулся я, крепко сжимая его влажную ладонь в прощальном рукопожатии. – Я просто эффективный сибирский директор, который заботится о своем предприятии. Приятного вам полета в Эйндховен. Надеюсь на долгое и плодотворное сотрудничество.

Бархатный вечер субботы медленно опускался на Новосибирск.

В закрытом Седьмом цехе «ТехМаша» сейчас кипела небывалая работа. Инженеры в белых комбинезонах с благоговением распаковывали и устанавливали доставленные из Европы, пахнущие заводской смазкой суперсовременные литографические степперы. Профессор Штейн и его молодые гении встречали огромные немецкие и голландские деревянные ящики как Величайшее Чудо Света, не веря своим глазам. Санкции были прорваны.

Я стоял на открытом балконе заводоуправления вместе с Еленой Романовой. Ветер играл ее темными волосами.

За окном простирался засыпающий, мирный город и темнеющий сосновый бор. А прямо под нами исполинский комплекс завода «ТехМаш» ровно, уверенно гудел на полную мощность, переливаясь тысячами огней прожекторов. Моя крепость.

Мы сделали невозможное. Получили подлинное, передовое европейское оборудование в обход всех жестких западных санкций, надежно защитили свои патенты, жестоко наказали заносчивых зарубежных шпионов и одним броском вывели скромное сибирское КБ на один уровень с мировыми лидерами микроэлектроники!

Елена плавно, с нескрываемым обожанием прижалась к моему плечу, обнимая меня за талию:

– Это была потрясающая, гроссмейстерская партия, Виктор. Вы превратили банальный уголовный шпионаж в мировой технологический прорыв.

– Это только начало, милая, – я с наслаждением затянулся сигаретой «Кэмел», пуская сизый дымок в майское сибирское небо, и одарил засыпающий город своей самой искренней, победной улыбкой. – Впереди жаркий июль. Нас ждет неизбежная битва за ресурсы с озлобленными «красными директорами» соседних полумертвых заводов. Будет грязно. Но наш броненосец «ТехМаш» уже набрал такой ход, что его больше никому не остановить!

Империя двигалась вперед, сминая любые преграды на своем пути.