Текст книги "Как я строил ТехМаш (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)

Глава 13
Валюта имени Крылова и январский шок

Второе января тысяча девятьсот девяносто второго года обрушилось на Новосибирск лютым, пробирающим до костей сибирским морозом и ледяным обухом абсолютной, парализующей экономической паники.

Правительство Гайдара одним небрежным росчерком пера отпустило цены в свободное плавание. Такое незыблемое, священное для нескольких поколений понятие, как «государственная розничная цена», прекратило свое существование за одну долгую, страшную ночь. Страна, десятилетиями жившая в стабильных копейках, с криком шагнула в пропасть дикого капитализма.

Уже к обеду улицы заснеженной сибирской столицы напоминали декорации к фильму о стремительно наступающем конце света. В центральном гастрономе на Красном проспекте ценники на буханку серого хлеба переписывали трижды за утро: открылись по двенадцать рублей, к полудню цена взлетела до сорока, а к вечеру за кусок теста просили уже все семьдесят. За полусгнившую, заветренную «Докторскую» колбасу требовали полторы тысячи за килограмм. Старый советский рубль, еще вчера казавшийся надежным мерилом труда, превращался в сухую, никому не нужную бумажную труху прямо на глазах у миллионов растерянных, ограбленных государством людей.

Но этот апокалипсис бушевал там, за нашим кирпичным периметром.

Я стоял у панорамного окна своего просторного кабинета на втором этаже заводоуправления «ТехМаша», неторопливо потягивая обжигающий, крепкий эспрессо и с холодным интересом рассматривая суету заснеженного города. На мне сидел как влитой темно-синий шерстяной пиджак тончайшей итальянской работы, ослепительно-белая сорочка и идеальный шелковый галстук цвета спелой вишни.

За моей спиной, в теплом и уютном кабинете, разыгрывалась паника в трех актах.

Зам по снабжению Шевцов судорожно листал свежие утренние газеты, то и дело вытирая блестящую лысину клетчатым платком. Главный инженер Потапов сжимал в руках логарифмическую линейку с такой силой, будто собирался отбиваться ею от гиперинфляции в рукопашную. А наш многоопытный главбух Анна Семёновна Громова тихо, безнадежно плакала над сводным кассовым балансом, запивая капли валидола остывшей водой.

– Виктор Сергеевич! – запричитала Громова, прижимая платочек к покрасневшим глазам. – Это же конец… Катастрофа! В центральной кассе лежит миллион двести тысяч рублей! В конце декабря на них можно было купить три эшелона металлопроката, а сегодня – дай бог, пять тонн муки с перекупщицкой наценкой! Коммерческие банки заблокировали все проводки, Центробанк не выдает наличку предприятиям! Чем мы людям зарплату за первую декаду платить будем⁈ Нас же собственные рабочие на копья поднимут, как только в магазины зайдут!

Потапов тяжело опустился на стул, сложив онемевшие руки на коленях:

– Снабженцы из Свердловска звонили… Медный провод по безналу отгружать категорически отказываются. Говорят, рубли им теперь даром не нужны. Требуют либо чистую валюту, либо живое продовольствие по бартеру! У них на Урале на заводах вообще карточную систему ввели, в магазинах – хоть шаром кати, мыши вешаются!

Я медленно развернулся от окна. Достал из пачки сигарету «Кэмел», с сухим щелчком высек огонь из золотой зажигалки и с наслаждением пустил сизый дым к лепному потолку. В моих глазах не было ни грамма испуга. Лишь холодный, азартный и безжалостный математический расчет корпоративного хищника.

– Господа мои хорошие, вы опять путаете временные неудобства с колоссальными, историческими возможностями, – произнёс я глубоким, бархатным баритоном, в котором звенела абсолютная, подавляющая уверенность. – Младореформаторы со своей «шоковой терапией» сделали то, о чём я мечтал весь последний месяц. Они собственными руками добили мёртвую советскую финансовую систему и расчистили нам игровое поле.

– И чему тут радоваться, Виктор Сергеевич⁈ – вылупился Шевцов, роняя газету. – Рубль-то сдох! Мы нищие!

– Умер рубль – да здравствует новая валюта, – я одарил присутствующих своей самой озорной и победной улыбкой. – Николай Петрович, будь любезен, отставь панику и напомни нашему уважаемому главбуху, что именно сейчас лежит на новых Южных складских терминалах?

Шевцов на секунду завис, судорожно шевеля губами и вспоминая накладные:

– Ну… Сорок тонн отборного алтайского сливочного масла в рефрижераторах. Двадцать тонн свинины и говядины с подсобного хозяйства, которые мы по бартеру вытащили. Десять тонн цейлонского чая, тридцать тысяч банок чешской тушенки, мука высшего сорта, сахар… Плюс на складах третьей линии отгрузки ждет полторы тысячи новых стереокомплексов «ТехМаш-101» и первая тысяча наших плееров.

– Вот именно, Николай Петрович, – я подошёл к длинному столу для совещаний и размашисто оперся ладонями о полированную поверхность, нависая над своими замами. – У государства и его пустых магазинов нет ничего, кроме резаной, ничем не обеспеченной бумаги, которая с каждым часом дешевеет. А у нас есть реальный, твердый товарный ресурс. Ресурс, за который любой житель или чиновник нашего миллионного города прямо сейчас отдаст бессмертную душу.

– И что вы предлагаете? Зарплату тушенкой выдавать? – прищурился Потапов, понемногу приходя в себя.

– Бартер – это каменный век. Я предлагаю запустить наш собственный, суверенный финансовый механизм.

Я расстегнул пиджак, достал из внутреннего кармана и небрежно бросил на центр зеленого сукна небольшой, аккуратно отпечатанный на плотной глянцевой бумаге бланк.

Документ выглядел не хуже, а то и лучше государственных денег. Высочайшая полиграфия, глубокий изумрудный цвет, витиеватые защитные тангирные сетки, выгравированный профиль нашего завода в центре и сочная гербовая печать с водяными знаками. На лицевой стороне крупно красовалась надпись:

«ВЕДОМСТВЕННЫЙ РАСЧЕТНЫЙ ЧЕК СОЦИАЛЬНОЙ ПОДДЕРЖКИ ЗАО „ТЕХМАШ“. НОМИНАЛ: 100 РЕСУРСНЫХ ЕДИНИЦ».

А внизу мелким, но чётким шрифтом значилось: «Обеспечен 1 килограммом отборного мяса либо 0,5 кг сливочного масла в фирменной торговой сети ЗАО „ТехМаш“. Обязателен к приему на территории предприятия».

В кабинете повисла звенящая, парализованная тишина. Слышно было лишь, как тикают швейцарские часы на моем запястье.

Анна Семёновна осторожно, словно святыню или взведенную гранату, взяла изумрудную купюру подрагивающими пальцами и поднесла к самым очкам.

– Это… это же свои деньги! – прошептала главбух, бледнея. – Виктор Сергеевич, окститесь! Да вас же за эмиссию собственной валюты под трибунал отдадут! Завтра же прокуратура с ОМОНом приедет! Это же прямая статья о подрыве денежного обращения России!

– Под трибунал, Анна Семёновна, отдают идиотов, которые не знают законов и оставляют следы, – я выдохнул дым и с лёгким ироничным прищуром посмотрел на сидящую на диване Елену Романову. – А юридически это никакая не валюта, верно, Елена Станиславовна?

– Абсолютно верно, Виктор, – вице-президент по правовым вопросам грациозно закинула ногу на ногу. В ее глазах плясали хищные искорки. – Согласно новому закону о предприятиях, мы не печатаем рубли. Мы выпускаем целевой корпоративный вексель. Форму социальной взаимопомощи трудовому коллективу в условиях кризиса неплатежей. Эти бумаги на сто процентов подкреплены нашими реальными товарными запасами. Ни один прокурор в стране не сможет придраться – мы просто оптимизируем внутренний товарообмен холдинга.

– «Крыловки»… – завороженно пробормотал Шевцов, не отрывая взгляда от изумрудной бумажки. – Зуб даю, в городе их уже завтра «крыловками» прозовут…

– Хоть «крыловками», хоть «техмашками», Коленька, мне плевать на термины, – жестко усмехнулся я. – Главное – контроль и математика. С завтрашнего дня мы выдаем аванс всем без исключения рабочим завода строго в этой пропорции: тридцать процентов – официальными обесцененными государственными рублями на квартплату и коммуналку, а семьдесят процентов – нашими твердыми ресурсными чеками!

– А отоваривать они их где будут? В заводской столовой? – спросил Потапов, у которого в глазах уже начал загораться инженерный азарт.

– В нашей собственной, автономной торговой сети, – я подошел к висящей на стене карте Новосибирска и ткнул пальцем в заранее отмеченные красным точки. – Завтра мы выводим из резерва и открываем пять заводских фирменных павильонов. Один огромный у центральной проходной, и четыре – в крупнейших спальных массивах Кировского и Ленинского районов. Цены в наших магазинах фиксируются в «ресурсных единицах» и не зависят от инфляции! Килограмм мяса – одна «крыловка». Пачка дефицитного индийского чая – половина чека.

Потапов от неожиданности аж подпрыгнул на стуле. В его глазах вспыхнул дикий, восторженный огонь понимания:

– Матерь божья… Виктор Сергеевич… Да ведь к нашим павильонам завтра весь город хлынет! Людям эти фантики гайдаровские девать некуда, они горят в руках, а у нас за чеки можно будет купить реальную, свежую еду по твердой цене!

– Бинго, Семён Игоревич! – отчеканил я, стряхивая пепел. – А чтобы получить эти наши чеки, сторонние граждане, ушлые кооператоры и целые заводы-смежники должны будут покупать их у нашего финансового отдела! За валюту, за медный провод, за ликвидный металлопрокат! Мы не просто спасаем коллектив. Этим шагом мы выкачиваем ликвидность из региона и замыкаем на «ТехМаш» всю розничную торговлю, теневую экономику и снабжение двух крупнейших районов Новосибирска! Мы становимся локальным Центробанком.

Шевцов смотрел на меня снизу вверх с таким выражением, словно перед ним восседал не просто тридцатилетний директор завода, а сам Мефистофель, решивший переписать законы макроэкономики под свои нужды.

– Виктор Сергеевич… – прохрипел зам по снабжению, вытирая пот со лба. – Вы не просто гений. Вы хищник.

– Я просто человек, который ненавидит терять свою законную прибыль, Коленька, – озорно подмигнул я. – А теперь – закончили лирику, за работу! Анна Семёновна, на типографию Седьмого цеха немедленно вводим режим особой секретности. Допуск только для ВОХР. Печатать первый транш – полмиллиона ресурсных единиц! Шевцов – у тебя сутки на то, чтобы набить павильоны продуктов до потолка. Завтра в восемь утра мы открываем новую финансовую эру Сибири!

Запуск «крыловок» произвёл в ледяном, парализованном шоком Новосибирске эффект разорвавшейся термоядерной бомбы.

Утро четвертого января началось с того, что перед новым заводским павильоном «ТехМаша» у центральной проходной собралась колоссальная, гудящая толпа – больше двух тысяч человек. В это время в городских государственных гастрономах пустые прилавки встречали редких покупателей лишь хамством продавщиц и дикими тысячными ценниками. А в павильоне Крылова через отмытые до кристального блеска витрины взорам изголодавшихся людей открывалось настоящее, немыслимое изобилие.

Ровные, налитые жиром туши свежей свинины, пудовые желтые круги отборного алтайского масла, горы коробок с чаем со слоном, пирамиды из чешской тушенки. А на отдельном стенде – блестящие черным пластиком корпуса наших плееров и магнитол.

Рабочие «ТехМаша», получившие накануне первые расчетные книжки с хрустящими изумрудными чеками, гордо проходили в павильон вне очереди, предъявляя охране спецпропуска. Они чувствовали себя новой элитой.

Когда старший слесарь третьей бригады Захар Степанчук, кряхтя, вышел из стеклянных дверей павильона с двумя огромными сумками, набитыми парным мясом, маслом и крупой, толпа горожан качнулась к нему с немым, священным трепетом.

– Слышь, батя! – подскочил к нему ушлый, вертлявый кооператор в кожаном турецком плаще и норковой формовке. Он лихорадочно тряс пачкой новеньких тысячных рублевых купюр. – Продай мясо! Отдам три цены наличкой прямо сейчас! Пять цен дам, у меня в ресторане банкет горит!

Степанчук тяжело остановился. С достоинством сибирского медведя поправил кроличью шапку, оглядел спекулянта с ног до головы, как назойливое насекомое, и смачно сплюнул в сугроб:

– Ты эти свои гайдаровские фантики сам жри с горчицей, коммерсант. Нам на «ТехМаше» за них теперь даже в сортир сходить западло. У нас «крыловка» – вот это деньги! Настоящие, твердые, мясные!

– Продай чеки! – взревел кооператор, хватая рабочего за рукав телогрейки. – Дам шесть тысяч деревянных за одну вашу зеленую бумажку! Десять тысяч дам!

– Руки убрал, – ледяным тоном отрезал Захар, поигрывая пудовым кулаком. – Нам семьям кушать надо, а не вашу макулатуру в альбомы собирать. Дорогу!

Слух о том, что на «ТехМаше» создана собственная, неподвластная гиперинфляции и правительственному безумию валютная система, обеспеченная реальной едой, облетел город со скоростью степного пожара.

Уже к вечеру пятницы «крыловки» стали самой желанной, надежной и стабильной ценностью в Новосибирске. Заводские чеки без вопросов принимали уличные торговцы, ими втихую расплачивались за услуги таксисты, а матерые валютчики на Гусинобродском вещевом рынке давали за одну изумрудную «ресурсную единицу» по восемь тысяч стремительно обесценивающихся рублей! Наша частная валюта в наглую вытесняла государственную.

Я наблюдал за этим триумфом частного капитала из окна своего кабинета, неспешно смакуя дорогой коньяк из пузатого бокала.

Рядом со мной, почти касаясь моего плеча, стояла Елена Станиславовна. Наша вице-президент выглядела восхитительно: строгий темно-васильковый костюм, подчеркивающий идеальную фигуру, безупречная осанка и лукавые, задорные искорки абсолютного превосходства в глубоких серо-зеленых глазах.

– Виктор, вы просто растоптали всю городскую торговую монополию, – с придыханием произнесла Елена, пригубив из своего бокала. – У меня источники в мэрии. Горисполком в полной, тотальной прострации. В их муниципальных распределителях продукты кончились еще вчера, федеральный центр денег не дает, народ на грани голодного бунта. А перед вашими павильонами люди готовы костры жечь и ночевать в очереди, лишь бы обменять рубли на наши векселя.

– Народ хочет не бунта, Леночка. Народ хочет предсказуемости и кусок жареного мяса на столе для своих детей, – с лёгкой, неотразимой улыбкой ответил я, по-хозяйски обнимая ее за стройную талию. – Мы дали им эту стабильность, когда государство их кинуло. И теперь весь город на уровне условных рефлексов знает: единственная реальная, суверенная сила в этом регионе – это холдинг «ТехМаш».

В этот момент селектор правительственной связи на моем столе зашелся истеричным, непрерывным треском.

– Виктор Сергеевич! – в голосе секретарши Лидочки прозвучали нотки нескрываемой паники. – Там… там делегация из Горисполкома! Сам Зампред Голощапов! С ним начальник Управления торговли и милиция! Ломятся в приемную без доклада, мандатами машут! Орут, что у них вопрос государственной безопасности!

Я довольно прищурился и аккуратно раздавил окурок в массивной пепельнице. Ловушка захлопнулась.

– Проси дорогих гостей, Лидочка. Сварите им кофе, – мурлыкнул я в интерком. – Пора принимать безоговорочную капитуляцию городской администрации.

Спустя полминуты тяжелые дубовые двери кабинета распахнулись.

В помещение буквально ввалился Василий Порфирьевич Голощапов. Зампред Горисполкома – еще недавно грозный, всесильный партийный бонза – за эти пять дней гиперинфляции постарел лет на десять. Его всегда сытое, холеное лицо стало землисто-серым, под глазами залегли черные мешки, а дорогое импортное пальто висело на его осунувшихся плечах, как на вешалке. За его спиной, втянув головы в плечи, жались двое дрожащих начальников муниципальных отделов.

– Крылов! – с порога сорвался на хриплый крик Голощапов, в ярости даже не думая снимать пыжиковую шапку. – Ты что тут устроил⁈ Ты что за государство в государстве сколотил⁈ Что это за самодеятельность с печатным станком⁈ В городе хлеба нет, больницы пустые, а у тебя рабочие тоннами мясо из частных павильонов тащат за какие-то фантики! Я тебя под прокурора подведу за сепаратизм!

Я даже не подумал подняться из-за стола. Лишь вальяжно, с грацией сытого леопарда, откинулся на спинку дорогого кресла, лениво крутя в длинных пальцах золотую зажигалку и рассматривая незваного гостя с холодным, уничтожающим прищуром.

– Сбавьте тон, Василий Порфирьевич, и снимите головной убор, – ровным, чеканным баритоном, от которого температура в кабинете упала на пару градусов, произнес я. – Вы находитесь на частной территории, в кабинете президента закрытого акционерного общества. Если вы пришли истерить и качать права – дверь прямо за вашей спиной. А в приемной дежурит наряд моей вооруженной охраны. Им ваш мандат до лампочки.

Голощапов поперхнулся воздухом, судорожно сглотнул. Мой ледяной тон сработал как пощечина. Он сорвал с головы шапку, скомкал ее в руках и тяжело осел на гостевой стул, вытирая пот с покрасневшего лба.

– Виктор Сергеевич… Да ты пойми меня по-человечески! – взмолился чиновник, полностью теряя свой аппаратный лоск. – В Горисполкоме катастрофа! Коллапс! Нам нечем кормить больных в стационарах, учителей, водителей снегоуборщиков! Казна пустая! Эти гайдаровские рубли теперь никому не нужны, поставщики из районов мясо и зерно отдавать отказываются наотрез! Нам завтра транспортную систему останавливать придется, город замерзнет!

– А я вам ещё в августе русским языком говорил, Василий Порфирьевич, – я подался вперед, опираясь локтями о полировку стола, и посмотрел чиновнику прямо в расширенные зрачки. – Реальной экономикой надо было заниматься, создавать фонды, а не бумажки в теплых кабинетах перекладывать, ожидая директив из Москвы. Вы пришли просить у меня продукты?

– Пришел… – прохрипел Зампред, глядя на меня снизу вверх. – Виктор Сергеевич, спасай! Продай Горисполкому тридцать тонн мяса и десять тонн масла из своих стратегических резервов! Под жесткие государственные гарантии! Под муниципальные векселя с хорошим процентом!

Я тихо, весело и абсолютно искренне расхохотался.

– Под муниципальные векселя? Василий Порфирьевич, вы меня за идиота-филантропа держите? Вашими муниципальными бумажками сейчас только печки-буржуйки на дачах растапливать. Ваш город – банкрот. Мне ваши гарантии даром не нужны.

– А чего тебе тогда нужно, дьявол⁈ – в отчаянии выкрикнул Голощапов, ударив кулаком по колену. – Спрашивай что хочешь! Всё подпишу, любые условия!

В кабинете наступила звенящая, тяжелая гроссмейстерская тишина.

Я медленно поднялся из-за стола, застегнул пиджак и подошел к окну. Момент для нанесения решающего удара был выверен с хирургической точностью.

– Мне нужно три вещи, Василий Порфирьевич, – чеканя каждое слово, произнес я, разворачиваясь к чиновнику. – Первое. Горисполком выпускает официальное постановление, которым признает наши ресурсные чеки – «крыловки» – в качестве легального расчетного средства на территории всего города. Ими теперь можно будет официально оплачивать муниципальные услуги, проезд в транспорте и аренду помещений.

Голощапов вылупился на меня со стеклянными от ужаса глазами:

– Легализовать суррогат⁈ Принять чеки коммерческого завода в качестве городской валюты⁈ Да меня за это Контрольное Управление при Президенте живьем сожрет! Меня же посадят!

– Никто вас не посадит, – вступила в разговор Елена, грациозно подступая к столу и выкладывая перед чиновником синюю кожаную папку. – Мы оформим это не как валюту, а как специальное региональное Соглашение о клиринговом взаимозачете в целях предотвращения социальной катастрофы. Формулировки я выверила. Вы спасаете город, получаете продовольствие для больниц и детских домов, а мы – легальный статус нашей чековой системы. Вы еще и героем-антикризисником для Москвы станете.

– Второе, – безжалостно продолжал я, не давая Зампреду опомниться. – Завод «ТехМаш» получает статус полного налогового иммунитета по всем городским, муниципальным и областным сборам. Вы обеспечиваете нам стопроцентную административную крышу от любых местных проверок сроком на пять лет.

– Пять лет⁈ – ахнул Зампред, хватаясь за сердце. – Вы же весь городской бюджет обнулите!

– Именно. И, наконец, третье, – я оперся костяшками пальцев о стол прямо перед лицом раздавленного Голощапова. – Горисполком своим распоряжением передает нашему холдингу в долгосрочную, безвозмездную аренду на сорок девять лет тридцать крупнейших торговых павильонов в центральных точках города. А также центральный складской комплекс Росоптторга на левом берегу Оби.

Голощапов смотрел на меня с немым, первобытным ужасом. В его закостенелых советских аппаратных мозгах масштаб этой многоходовой комбинации просто не укладывался. Я не просто решал проблему завода. Я одним ударом забирал под себя всю торговую инфраструктуру миллионного города, легализовывал собственную частную валюту и полностью, абсолютно законно выводил свою финансовую империю из-под удара налоговой инспекции!

– Ты… ты монстр, Крылов… – прошептал чиновник, бессильно откидываясь на спинку стула. – Ты забираешь у города всё. Ты берешь нас в заложники.

– Я не забираю, Василий Порфирьевич, я спасаю этот неблагодарный город от голодного бунта, мародерства и крови на улицах, – жестко, как бьющий молот, отрезал я. – И даю лично вам шанс усидеть в уютном кресле зама Горисполкома. Подписывайте соглашение. И через два часа к городским больницам, школьным столовым и хлебозаводам под вооруженным конвоем нашей ВОХР уходят первые десять грузовиков с мясом, маслом и мукой. Не подпишете – завтра утром перед вашим исполкомом соберутся десять тысяч голодных, злых людей с арматурой. И спрашивать за хлеб они будут лично с вас. Время пошло.

Голощапов с тоской посмотрел на подготовленный Еленой договор. Руки чиновника заметно дрожали. Выбора у него не было – я прижал его к стенке с хирургической, математической беспощадностью.

Дрожащими, потными пальцами он выудил из портфеля гербовую печать и золотое перо. Размашисто, почти прорывая бумагу, поставил роспись под каждой страницей.

– Вот и отлично, Василий Порфирьевич, – я забрал документы, удовлетворенно кивнул Елене и убрал бумаги в сейф. – Приятно иметь дело с прагматичным и дальновидным руководителем. Наш отдел снабжения уже формирует автоколонны. Ступайте, спасайте город.

К концу января тысяча девятьсот девяносто второго года наш промышленный холдинг ЗАО «ТехМаш» превратился в абсолютного, неприкосновенного экономического хозяина Новосибирской области.

В то время как вся остальная Россия с воплями проваливалась в пучину криминального хаоса, нищеты и гиперинфляции, на территории «ТехМаша» и подконтрольных ему районов кипела сытая, богатая и безопасная жизнь. Заводские цеха работали в три смены, выполняя заказы, КБ Штейна выдавало одну коммерческую инновацию за другой, а тридцать пять наших новых фирменных павильонов, принимавших только «крыловки», кормили половину мегаполиса.

Наша ресурсная валюта стала самой крепкой и обеспеченной деньгой за Уралом, выбивая из обращения обесцененные гайдаровские рубли и заставляя даже заезжих столичных бизнесменов, криминалитет и спекулянтов работать строго по правилам нашей Империи.

В пятницу вечером я стоял на очищенной от снега крыше заводоуправления, опираясь на низкий бетонный парапет.

За окном мела тихая, убаюкивающая сибирская метель. Огромный, раскинувшийся на десятки гектаров комплекс завода «ТехМаш» гудел мощными трансформаторами, переливался тысячами промышленных огней и дышал полной грудью, как исполинский живой организм.

Рядом со мной стояла Елена Романова. В своей пушистой беличьей шубке, с развевающимися на холодном ветру темными локонами, она смотрела на засыпающий, подчиненный нами город с безграничной гордостью и нежностью.

– Мы всухую выиграли эту январскую битву, Виктор, – тихо произнесла она, прижимаясь щекой к моему плечу. В ее голосе звенел адреналин победительницы. – Горисполком у нас в кармане, мы забрали лучшую недвижимость, валюта легализована, а народ готов за вас голосовать хоть в президенты.

– Это был только первый, разминочный раунд, Лена, – я затянулся сигаретой «Кэмел», выдыхая сизый дымок в морозный воздух, и одарил заснеженный Новосибирск своей самой хищной, предвкушающей улыбкой. – Впереди февраль. Прилетят иностранные стервятники, начнется глобальная ваучерная приватизация и бойня за крупнейшие сырьевые гиганты страны. Нас будут пытаться купить, сломать или убить. Но наш «ТехМаш» стоит на монолитном бетоне. И мы никому не отдадим нашу империю. Мы ее только расширим.

Я уверенно обнял Елену за талию, притянул к себе, и наши губы слились в долгом, собственническом и победном поцелуе под непрекращающийся, мощный индустриальный гимн оживших заводских цехов.