Текст книги "Как я строил ТехМаш (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)

– Это не чудо, Виктор. В политике чудес не бывает, – тихо, проникновенно ответила Романова, поднимая на меня свой взгляд. – Это просто моя личная, самая надежная инвестиция в будущее. В сильного мужчину, который умеет делать это будущее своими руками, а не ждать подачек от государства.

Я слегка наклонился, притянул ее к себе и коснулся ее губ долгим, невероятно глубоким и страстным поцелуем победителя. Елена нежно, с отдачей ответила на поцелуй, мягко положив ладони на плечи моего темно-графитового пиджака.

Теплый, праздничный вечер пятницы золотым светом опускался на Новосибирск.

На огромном заводском стадионе «ТехМаша» из концертных колонок гремела музыка. Три тысячи рабочих первой и второй смен вместе со своими семьями, женами и детьми до отказа заполнили деревянные трибуны. В воздухе витал вкусный, мирный запах жареных шашлыков, повсюду гремел счастливый смех, свист и аплодисменты. Люди праздновали жизнь. Завод гулял на свои.

На красной беговой дорожке прямо перед трибунами, перевязанные подарочными лентами, стояли семь новеньких, сверкающих в лучах прожекторов бежевых и темно-синих экспортных автомобилей ВАЗ-2107. Главный приз эпохи.

Я стоял на импровизированной, украшенной кумачом трибуне у микрофона в своем безупречном финском костюме. Рядом со мной, плечом к плечу, стояли моя ослепительная Елена Романова, верный Потапов, сияющий Штейн и монументальный Степанчук в чистой белой рубашке. Моя команда. Моя армия.

– Товарищи заводчане! – мой глубокий, уверенный баритон многократным эхом гремел из мощных концертных колонок на весь гудящий стадион, заставляя трибуны затихнуть. – Сегодня мы подводим итоги нашего первого, самого тяжелого месяца работы нового, конверсионного производства! Месяц назад нас хотели закрыть, обанкротить и выкинуть на улицу. Но мы выстояли! Мы доказали всей стране, что завод «ТехМаш» – живет, работает на полной мощности и побеждает! Мы стали первыми!

Стадион взревел оглушительными, искренними, ликующими овациями! Мужики вставали с мест и бросали кепки в воздух.

– По совместному решению генеральной дирекции и профкома, – продолжал я, дождавшись тишины, – первые ключи от экспортных автомобилей сегодня торжественно вручаются лучшим, самым преданным людям нашего завода! Тем, кто спал в цехах и дал норму! Бригадиру третьего цеха Захару Степанчуку за рекордную сборку! Главным наладчикам второй линии! И нашему гениальному разработчику – профессору Штейну!

Гигант Степанчук, не стесняясь вытирая скупые мужские слезы со своего сурового, обветренного, измазанного мазутом лица, тяжело вышел к трибуне под рев толпы. Огромная, как лопата, ладонь бригадира заметно дрожала, когда он благоговейно принимал из моих рук заветную, звенящую связку ключей с фирменным брелоком от машины, о которой мечтал всю жизнь.

– Виктор Сергеевич… Батя… – сбиваясь, заговорил Степанчук в микрофон, громко, взволнованно сопя на весь стадион. – Мужики просили вам лично передать… Вы – наш настоящий директор. И если кто-то из Москвы, из министерств или из бандюков попробует на наш завод свои грязные руки наложить – мы за вас всем заводом, всеми цехами с арматурой встанем! Насмерть! До последнего станка не сдадим! Порвем любого!

– Спасибо, Захар. Я знаю, – я крепко, по-мужски обнял бригадира-великана за широкие плечи. И посмотрел на притихший стадион. – Но воевать на баррикадах нам больше не придется, мужики! Потому что с сегодняшнего дня, по закону, завод «ТехМаш» принадлежит исключительно нам! Каждому рабочему у станка, каждому инженеру в КБ и кассиру! Это наша собственность! Мы – акционеры!

Стадион буквально, физически взорвался ревом трех тысяч глоток. Люди кричали от счастья, обнимались, а в вечернее сибирское небо над футбольным полем с шипением взлетели и рассыпались искрами праздничные салютные ракеты!

Я стоял у самого края деревянной трибуны, крепко, надежно держа за руку Елену Романову.

За моей спиной монолитно гудел и переливался тысячами огней обновленный, спасенный завод-гигант. Мы блестяще выдержали первый налет матерых столичных рейдеров, сохранили сложнейшее производство, легально отдали предприятие коллективу, обезопасив тылы, и сделали свой первый миллион чистой прибыли. Мы стали силой.

Впереди неумолимо маячил черный август 1991 года – танки в Москве, рушащийся ГКЧП, жуткий политический шторм и великий, болезненный слом эпох. Но я смотрел в это пугающее многих будущее с хищной улыбкой. Ибо я уже знал правила этой игры.

Глава 10
Августовский шторм и время пустых кабинетов

Хмурое, душное утро девятнадцатого августа тысяча девятьсот девяносто первого года началось для Новосибирска не с привычного, бодрого гула заводских цехов и не с треска междугородней телефонной связи.

Оно началось с гробовой, липкой, всеобъемлющей тишины, в которой из маленького портативного приемника «Альпинист», стоящего на столике побледневшей Лидочки, доносились бесконечные, гипнотические аккорды из балета «Лебединое озеро». Плавная, заунывная музыка Чайковского без комментариев дикторов звучала из всех трех программ Всесоюзного радио, наводя на каждого взрослого советского человека смутный, генетический, животный ужас. Система рушилась.

Когда ровно в восемь утра моя черная служебная «Волга» подкатила к центральному заводоуправлению «ТехМаша», на огромной площади царило настоящее оцепенение.

Рабочие первой смены, обычно шумные и веселые, сбились в плотные, напряженные кучки перед проходной. Мужики не спешили проходить через вертушки в цеха. Они хмуро, жадно курили, комкали в руках пустые пачки и молча переглядывались. В душном августовском воздухе физически висело ощущение надвигающейся колоссальной, кровавой катастрофы.

В моей просторной приемной атмосфера напоминала подготовку к панихиде.

Лидочка сидела за своим рабочим столом, отрешенно глядя в стену и прижав тонкие дрожащие пальчики к губам. Глаза у секретарши были красными от подступающих слез. Рядом с ней на кожаной кушетке тяжело дышал, сжимая в кулаке таблетку валидола, главный инженер Потапов. А мой некогда борзый зам по снабжению Шевцов вообще забился в самый темный угол, судорожно листая какие-то старые министерские инструкции по ГО. В руках бывший расхититель тискал коробок спичек – видать, на полном серьезе готовился жечь личные архивные папки и накладные в железном ведре.

– Виктор Сергеевич… Батюшки святы… – тоненько пискнула Лидочка, едва я переступил порог приемной. – В Москве… В Москве настоящие танки на улицах! По телевизору сейчас диктор выступал… Чрезвычайное положение ввели по всей стране! Военные и КГБ власть забрали, какой-то ГКЧП образовали! Горбачев болен! Война будет!

– Видел, Лидочка, – абсолютно спокойно, без единой лишней эмоции в голосе ответил я, снимая темно-графитовый пиджак и небрежно бросая его на спинку дивана. – Балет красивый. Музыка гениальная. А Горбачев просто отдыхает в Форосе. Кофе мне двойной заваришь, милая? Без сахара.

Старый коммунист Потапов едва не подавился валидолом, вылупившись на меня снизу вверх:

– Виктор Сергеевич! Какой, к черту, кофе⁈ В стране открытый военный переворот! Власть забирают генералы и жесткие партийцы-консерваторы! Старая гвардия возвращается! Они сейчас гайки закручивать начнут – и закроют все наши бартерные схемы, заморозят коммерческие счета и отменят нашу приватизацию! Нас же всех под трибунал пустят за наведение капиталистических порядков и связи с криминалом! К стенке поставят!

– Семен Игоревич, – я плавно опустился в свое кресло, достал из пачки сигарету Camel и со щелчком открыл золотую зажигалкой Ronson. – Во-первых, отставить панику. Вы главный инженер, а не кисейная барышня. Паника и суета в нашем бизнесе – это потеря концентрации и прямой убыток. Во-вторых, этот ваш опереточный ГКЧП с трясущимися с похмелья руками Янаева продержится максимум три дня. Поверьте моему инсайду. А в-третьих…

Я с наслаждением выдохнул сизую струю дыма к высокому потолку, и на моем лице расцвела та самая хищная, озорная и невероятно уверенная улыбка, которую на заводах Новосибирска уже научились узнавать и уважать.

– А в-третьих, господа, эти три дня абсолютного паралича и ступора государственной власти – это величайший подарок, который только могла преподнести нам судьба в этой игре! Это джекпот! Мы монетизируем этот хаос.

Шевцов высунул мокрый нос из своего угла, с немым изумлением глядя на меня, как на спятившего:

– Подарок⁈ Виктор Сергеевич, вы в своем уме⁈ В Горисполкоме и Обкоме с шести утра телефоны молчат! Все чиновники по кабинетам изнутри закрылись, носа не кажут! Никто ни одной бумаги не подписывает, все сидят у телевизоров, пьют корвалол с водкой и с ужасом ждут, чья возьмет – Янаев или Ельцин! Кому присягать!

– Вот именно, Коленька! Зришь в корень! – я удовлетворенно ткнул в него сигаретой. – Они сидят в своих дубовых кабинетах, испуганные до полусмерти, с мокрыми штанами и полной политической прострацией в головах. Они понятия не имеют, кто их завтра расстреляет, а кто наградит. А когда советский чиновник смертельно напуган за свою шкуру и не знает, кому завтра молиться – ему можно подсунуть на подпись абсолютно любой документ, гарантирующий ему личное алиби. Врубаешься в схему?

Потапов и Шевцов ошарашенно переглянулись. До закостенелых, привыкших ходить строем советских мозгов моих замов масштаб открывшейся комбинации доходил с огромным скрипом.

В моей прошлой жизни опытного кризис-менеджера из двухтысячных это явление называлось «окном правового вакуума». Когда верхний, федеральный уровень управления рушится в кровавый хаос, побеждает и забирает все только тот, кто сохраняет холодную голову и агрессивно переписывает под себя самые жирные материальные активы на местах.

– Лидочка! – звонко скомандовал я, резко поднимаясь из-за стола. Время пошло на часы. – Вызывай к двенадцати ноль-ноль всю нашу юридическую службу и архивариусов! Доставай из закрытого сейфа все наши отказные заявки по землепользованию, расширению цехов, долгосрочной аренде и льготам, которые Обком тормозил полгода. Потапов!

– Я! – рефлекторно, по-солдатски вытянулся главный инженер, забыв про возраст.

– На заводе немедленно объявляешь режим повышенной производственной готовности. Никаких забастовок, никаких митингов и политики! В цехах запускаешь третью смену. Мужикам объявить лично: кто начнет митинговать на площади вместо работы – лишается премии по экспортным «семеркам» навсегда и вылетает за забор по статье. Нам нужно показать напуганным городским властям, что гудящий «ТехМаш» – это единственная стабильная, надежная сила в этой проваливающейся в хаос области! Мы – их оплот!

– Сделаем, Виктор Сергеевич! – в глазах Потапова животный страх мгновенно уступил место привычной, успокаивающей инженерной дисциплине. – Цеха работать будут как часы!

– Николай Петрович, за мной! Берем служебную «Волгу» и портфель с документами. Поехали легально грабить государственную бюрократию, пока она не опомнилась!

Монументальное здание Горисполкома на площади Ленина казалось полностью вымершим.

На огромной правительственной парковке стояли редкие персональные машины. В длинных коридорах с красными ковровыми дорожками царила гнетущая полутьма – даже свет включили не везде. Из-за массивных закрытых дверей кабинетов доносились лишь глухие, тревожные звуки телевизионных трансляций «Лебединого озера». Чиновники всех мыслимых рангов – от мелких специалистов до могущественных зампредов – пребывали в состоянии полнейшего политического ступора. Никто не знал, придут ли завтра утром за ними чекисты с ордерами на арест за либерализм, или ельцинские комиссары с люстрацией за поддержку хунты.

Я шел по длинному коридору третьего этажа уверенным, звонким, хозяйским шагом. Мой темно-графитовый пиджак сидел идеально, кожаный портфель с выверенными документами спокойно покоился в руке, а взгляд излучал такую несокрушимую, властную силу, перед которой московские уличные ураганы казались мелкими сквозняками.

Зампред Горисполкома по землепользованию и коммунальному имуществу – холеный, пятидесятилетний партийный аппаратчик Василий Порфирьевич Голощапов – сидел в своем огромном кабинете за заваленным бумагами столом. Лицо у чиновника было серым, отекшим, галстук сбит набок, а перед ним стоял полупустой стакан, от которого разило отнюдь не минералкой, а коньяком вперемешку с валерьянкой.

Когда я без стука, бесшумно переступил порог, Голощапов вздрогнул всем телом так, будто в его кабинет вошел расстрельный отряд КГБ.

– В-Виктор Сергеевич? – пролепетал зампред, судорожно пытаясь прикрыть какой-то листок папочкой. – Вы… вы откуда⁈ Вы что, радио не слушаете⁈ В Москве ГКЧП! Танки Кантемировской дивизии! Горбачев изолирован! Власть меняется!

– Добрый день, Василий Порфирьевич. Рад видеть вас на боевом посту, – я плавно опустился в кресло напротив, закинув ногу на ногу и неспешно достал «Кэмел». – Радио я слушал. Отличный балет, успокаивает нервы. Но власть в далекой Москве меняется каждый день, а реальное производство на «ТехМаше» должно работать без сбоев.

– Какое производство⁈ Какая работа⁈ – истерично всплеснул руками Голощапов, и на его лбу выступила испарина. – Мне звонили из Управления! Все операции с муниципальным имуществом, все аукционы строго заморожены до особых, письменных распоряжений ГКЧП! Страна на военном положении!

– А вы лично эти распоряжения видели, Василий Порфирьевич? С мокрой печатью? – с чарующей, неотразимой и пугающей улыбкой прищурился я, выдыхая струйку дыма прямо в центр стола. – Вам шифротелеграмма с личной подписью Янаева пришла? Или, может, танки Ельцина уже стоят под окнами вашего кабинета в исполкоме и целятся в окно?

Голощапов судорожно сглотнул, вытирая липкий пот со лба.

– Н-нет… Ничего не приходило… Связи с Москвой третьи сутки нет. Только телевизор. Мы отрезаны.

– Вот именно, Василий Порфирьевич! – я резко подался вперед, опираясь локтями о полировку и понизив голос до жесткого, гипнотизирующего полушепота следователя. – Никаких внятных распоряжений нет. А завтра или послезавтра ситуация обязательно разрядится. И кто-то из победителей в Москве непременно, жестко спросит: а чем конкретно занимался заместитель председателя Новосибирского Горисполкома товарищ Голощапов в эти решающие, судьбоносные дни для Родины? Испуганно сидел под столом и трусливо саботировал работу крупнейшего оборонного завода Сибири⁈

Зампред бледнел прямо на глазах, приобретая цвет старого пергамента. Моя психологическая ловушка, расставленная на страхе чиновника перед ответственностью, захлопнулась с идеальной, хирургической точностью.

– Я… я не саботировал! Я ждал инструкций! – зазаикался чиновник.

– А чтобы доказательства вашей героической преданности сибирской промышленности были железобетонными для любой новой власти, – я щелкнул замком портфеля и выложил на стол три плотных бланка с готовыми юридическими текстами и синими печатями нашего предприятия, – вы прямо сейчас, своей рукой, подписываете вот эти акты. И мы расходимся.

Голощапов с дрожью в пальцах взял документы, водрузил на нос очки и вчитался в текст. Его глаза полезли на лоб:

– Долгосрочная аренда на сорок девять лет пятидесяти гектаров лучшей промышленной земли вокруг «ТехМаша»… С правом прямого, безусловного выкупа по фиксированной балансовой госцене восемьдесят девятого года⁈ Передача на баланс нашего завода пяти капитальных складских терминалов станции «Новосибирск-Южная»⁈ С нулевой ставкой аренды⁈ Виктор Сергеевич… Да вы с ума сошли! Это же львиная доля городского стратегического резерва! Я сяду за это!

– Это не резерв, Василий Порфирьевич, – отсек я с холодной, хирургической практичностью. – Это пустующие, заброшенные базы, которые без нашей охраны и ухода через месяц растащат по кирпичику ушлые кооператоры и бандиты. А в этих документах стоит пятничное, вчерашнее число. Семнадцатое августа! До всех событий в Москве! Абсолютно законная сделка.

Я пододвинул к нему свою тяжелую золотую ручку Parker, словно это был скальпель:

– Подписывайте, Василий Порфирьевич. Это ваш страховой полис. Если победит ГКЧП и коммунисты – вы гордо отчитаетесь, что смело передали городскую землю военному оборонному заводу под расширение выпуска техники для нужд армии. Если победит Ельцин и демократы – я лично, как генеральный директор независимого АОЗТ, подпишу вам любую бумагу, что вы грудью стояли за рыночную реформу, отбивались от путчистов и поддерживали частный сектор! В любом раскладе вы остаетесь чистеньким, при своей высокой должности и с моим конвертом в кармане.

Голощапов смотрел на меня с немым, священным трепетом. В его запуганных чиновничьих мозгах эта простая, циничная логика казалась гениальным, абсолютно непробиваемым спасательным кругом в бурлящем, кровавом океане политической неизвестности. Я продавал ему алиби на все случаи жизни.

– А… а региональные налоговые льготы в этом акте? – почти беззвучно пробормотал он, занеся золотое перо над бумагами. Рука его ходила ходуном.

– И освобождение от городского налога на имущество и землю на ближайшие три года тоже подписывайте, – озорно, по-акульи улыбнулся я. – Гулять так гулять, Василий Порфирьевич! Считайте это вашей инвестицией в безопасность.

Пальцы зампреда нервно задрожали, и тяжелый золотой оттиск с его размашистой, безотзывной подписью легализовал все три постановления.

Пятьдесят гектаров сумасшедше дорогой сибирской промышленной земли, лучшие складские терминалы у железной дороги и абсолютная налоговая свобода перешли под полный, законный контроль «ТехМаша» всего за десять минут бескровной, виртуозной кабинетной дуэли!

К двум часам дня наш победный, безжалостный марш по парализованным ведомствам города набрал поистине ураганный темп.

Пока растерянное областное руководство пряталось по загородным дачам, глушило водку и судорожно ждало новостей из столицы по телевизору, мы с побледневшим от моей наглости Шевцовым на служебной «Волге» промчались ураганом через Областное управление железных дорог, Лесхоз и Территориальное управление Госимущества.

Везде сценарий повторялся с жестокой точностью до запятой. Перепуганные насмерть советские чиновники, услышав от уверенного, холеного и абсолютно невозмутимого директора «ТехМаша» политические расклады по их собственному алиби и спасению, с радостью, крестясь, ставили гербовые печати на любые предложенные мною документы задним числом.

За три часа мы официально, юридически чисто оформили в неотчуждаемую собственность завода два гигантских ведомственных рабочих общежития, десятки километров подъездных железнодорожных путей, гигантскую столовую на триста мест и прилегающий к заводу парковый лесной массив. То, на что в обычное, мирное советское время ушли бы десятилетия изматывающей бюрократической переписки, кучи взяток, унижений и бесконечных согласований в московских министерствах, решалось сейчас за десять минут грамотного, циничного психологического нажима на инстинкт самосохранения!

Однако к трем часам дня ситуация на улицах раскаленного Новосибирска начала принимать опасный, неконтролируемый поворот.

Возле монументального здания Обкома партии на Красном проспекте собрался стихийный, яростный митинг. Около тысячи человек – радикальные студенты, демократические активисты, возмущенная интеллигенция из Академгородка – скандировали антигкчпистские лозунги и жгли портреты. С другой стороны улицы, бряцая щитами, уже хмуро выстраивались плотные оцепления милиции и внутренние войска. В воздухе отчетливо пахло первой серьезной кровью и массовыми беспорядками.

В этот момент к нашей служебной «Волге», припаркованной у сквера, быстрым шагом подошел человек в длинном кожаном плаще.

Владимир Губанов – авторитет Губа. Лицо у него было хмурым, напряженным, а за спиной плотной стеной маячили двое спортивных крепышей с недвусмысленно оттопыренными полами курток.

– Виктор Сергеевич, – тихо, сквозь зубы позвал Губа, опираясь локтями на крышу машины и заглядывая в открытое окно. – Перетереть надо срочно. Напряг в городе конкретный пошел. Беспредел начинается.

Я неторопливо вышел из машины, привычным щелчком прикуривая сигарету:

– Что стряслось, Володя? У нас логистика встала?

– Этот гнида Вольфсон и его брокерские шестерки активизировались, – вполголоса, зло проговорил авторитет, оглядываясь. – Пользуясь тем, что вся городская милиция у митингов дежурит, они подтянули тридцать отмороженных быков из Первомайской ОПГ. Стволами обзавелись. Хотят прямо сейчас силовым путем занять наши складские терминалы на станции «Новосибирск-Главный». Говорят, пока в Москве неразбериха и безвластие – они внаглую отнимут у нас эшелоны с металлом и медью, а потом хрен кто в этом бардаке докажет, чьё это было имущество! Нахрапом берут.

Я чуть прищурился. В моих глазах вспыхнул ледяной, опасный, расчетливый огонь хищника.

– Решили под политический шум ГКЧП банальным грабежом заняться? Мародеры? – очень тихо, с угрозой спросил я.

– Именно, – сплюнул сквозь зубы Губа. – Мои пацаны там сейчас в оцеплении стоят, но первомайские с обрезами приехали. В отморозков играют. Если заваруха и рубка начнется – стрелять придется на поражение. А сейчас в городе стрельбу из автоматов начинать – это верный способ ОМОН на себя навлечь.

– Нам стрелять не придется, Володя, мы же бизнесмены, – я холодно поправил лацканы своего финского пиджака и одарил Губу дьявольской, озорной и ледяной ухмылкой. – Поехали на станцию. Пора доходчиво объяснить заезжим первомайским гастролерам, чья теперь власть на этих железнодорожных путях.

Четвертый товарный тупик станции «Новосибирск-Главный» был плотно заставлен длинными рядами крытых вагонов и грузовых платформ.

Именно здесь покоились те самые сорок вагонов с драгоценной уральской медью и дефицитным прокатным металлом, прибывшие по моим бартерным контрактам для «ТехМаша». Наша кровь.

Возле бетонной рампы главного склада плотной, агрессивной толпой стояло около тридцати бритоголовых молодчиков в кожаных куртках с металлическими арматуринами, цепями и открыто блестящим обрезом двустволки в руках у их бригадира – коренастого, рябого уголовника по кличке «Седой».

Им молча, сжав зубы, противостояли всего пятеро вооруженных парней Губы и наш майор Петрович с двумя заводскими ВОХРовцами, напряженно державшими потные руки на расстегнутых кобурах табельных ПМ. Силы были слишком неравны.

Ситуация накалилась до предела. Воздух звенел от адреналина. Еще одна искра, одно матерное слово – и на путях прозвучали бы первые выстрелы, за которыми последовала бы кровавая мясорубка.

Наша черная «Волга» с визгом тормозов замерла прямо перед толпой первомайских.

Я вышел из машины неторопливо, с абсолютным, демонстративным, ледяным спокойствием. Не обращая ни малейшего внимания на выставленный прямо мне в грудь черный ствол обреза, спокойно достал сигарету и с сочным лязгом щелкнул золотой зажигалкой.

– Добрый день, господа мародеры, – мой глубокий, бархатный, издевательский баритон прорезал напряженную тишину станции. – Не жарковато вам в кожаных куртках на августовском солнышке потеть? Чужое добро карман не жжет?

Седой злобно выплюнул папиросу на щебень, перехватывая обрез удобнее, его глаза налились кровью:

– Ты еще кто такой, фрукт обкомовский⁈ Директор, что ли⁈ Вали отсюда по-добру, пока я тебе кишки на эти рельсы не намотал! Склады теперь под первомайскими ходят! Вольфсон сказал – все имущество на путях конфисковано в пользу Новой России! Идем на экспроприацию!

Я тихо, искренне и раскатисто расхохотался прямо в ствол обреза:

– В пользу кошелька барыги Вольфсона, говоришь? Седой, ты хотя бы радио сегодня утром слушал? Или тебе твои пропитые мозги в качалке совсем отбило, и ты законов не читаешь?

– Чё ты мне радио суешь, терпила⁈ Я сейчас пальну! – зыркнул уголовник, снимая обрез с предохранителя. Двойной щелчок эхом разнесся по путям.

– А то, баклан, что в Москве с сегодняшнего дня официально, по всем каналам введено жесткое чрезвычайное положение, – я сделал три уверенных шага прямо к нему. Заложил руки в карманы графитового пиджака и посмотрел сверху вниз прямо в его наглые, но трусливые, бегающие глазки. – Указ ГКЧП номер два, читай газеты. Любые неформальные вооруженные группировки, мародеры, пытающиеся захватить стратегические государственные грузы в период ЧП, приравниваются к террористам и уничтожаются армией на месте без суда, следствия и предупредительных выстрелов. По законам военного времени.

Седой на секунду запнулся, обдумывая услышанное, а его отморозки за спиной нервно, неуверенно переглянулись. Запахло жареным.

В этот самый момент из сосновой рощицы за железнодорожными путями раздался тяжелый, надсадный, нарастающий рев мощных армейских двигателей. Земля задрожала.

На станционный тупик, поднимая тучи щебня и пыли, на огромной скорости вылетели два тяжелых бронированных инкассаторских ГАЗ-53 и закрытый, крытый брезентом бортовой ЗИЛ-130 с белыми полосами и символикой Сибирского военного округа!

Машины ударили по тормозам, беря толпу бандитов в полукольцо. Из кузовов молниеносно, с криками и лязганьем затворов высыпали три дюжины крепких, экипированных парней в камуфляже с укороченными автоматами АКС-74У наперевес. Ими командовал наш старый, надежный партнер по бартеру – суровый полковник Воронов из Бердска!

Военные в считанные секунды жестко оцепили территорию, взяв опешивших первомайских бандитов в перекрестный прицел десятков стволов.

Седой побледнел так быстро и страшно, словно из него разом выкачали всю кровь. Обрез в его руках заметно, жалко задрожал, опускаясь дулом к земле. Против армейских автоматов Калашникова обрезы не работали.

– Оружие немедленно на землю, сукины дети! – раскатился над путями громовой, армейский голос полковника Воронова. Он передернул затвор своего автомата. – Шаг влево, шаг вправо – открываем шквальный огонь на поражение! Мордой в щебень, руки за голову!

Парни из Первомайской группировки, осознав, что пахнет расстрелом по законам военного времени, с глухим, обреченным стуком начали поспешно ронять на бетон арматуру, кастеты и самодельные пистолеты. Седой аккуратно, двумя пальцами опустил двустволку к своим лакированным туфлям и медленно, покорно поднял дрожащие руки над головой.

Я подошел к Седому вплотную, легко, издевательски похлопал его по небритой, дергающейся щеке и заглянул в его расширенные от первобытного ужаса глаза:

– Передай брокеру Вольфсону лично от меня, Седой… Если он или вы еще хоть раз попробуете сунуть свой крысиный нос на мои склады «ТехМаша» – я передам его данные и ваши адреса полковнику Воронову как террористов. И искать вас потом будут в безымянном, залитом бетоном карьере под Искитимом. Я понятно излагаю?

– П-понятно, командир… Бес попутал… – глухо прохрипел уголовник, не смея поднять взгляд.

– Подобрали свои железяки и пошли вон отсюда, пока я не передумал, – холодно отрезал я, отворачиваясь.

Бандиты, подталкиваемые тычками прикладов автоматов солдат Воронова, позорно, в панике побежали к своим машинам, оставляя территорию станции и миллионы тонн меди под нашим полным, абсолютным контролем.

Полковник Воронов подошел ко мне, закинув автомат за спину, и тяжело вытер пот со лба рукавом камуфляжа:

– Ну и денек выдался, Виктор Сергеевич! В округе полная политическая паника, штабы закрыты, генералы водку пьют, а ты меня по экстренной связи из Бердска выдернул склады у урок отбивать! Рискую погонами!

– Настоящие, боевые офицеры всегда защищают закон и порядок, Александр Иванович. А порядок в этом хаосе – это мы, – я крепко, с благодарностью пожал его мозолистую руку. – Ты спас мое производство. А за оперативность и верность слову – сегодня же вечерним рейсом в твою часть уходит наш автовоз с новыми аккумуляторами, запчастями и двумя тоннами свежего мяса для солдат. Лично от дирекции «ТехМаша».

Полковник довольно, сыто крякнул и браво отдал честь:

– Служу сибирской промышленности!

К вечеру среды, двадцать первого августа девяносто первого года, трехдневный душный, парализующий кошмар московского ГКЧП окончательно лопнул, как грязный мыльный пузырь.

По всем каналам телевизора вместо бесконечного «Лебединого озера» наконец-то показали экстренное, шумное заседание Верховного Совета РСФСР, бледного, трясущегося Янаева под арестом и ликующий, многотысячный парад политической победы Ельцина у Белого дома в Москве.

Старая, неповоротливая советская партийная система окончательно, со звоном прекратила свое существование, уступив место новой эпохе – эпохе дикого, жестокого, неконтролируемого рынка.

Но до того, как перепуганные сибирские чиновники в кабинетах опомнились, выдохнули и поняли, что происходит, наш юридический и промышленный пасьянс был полностью, железобетонно выстроен и закреплен печатями! Мы сняли сливки с этого кризиса.

В девять часов вечера в моем просторном кабинете царила уютная полутьма, освещаемая лишь мягким зеленым светом настольной лампы. На огромном столе перед Еленой Станиславовной Романовой лежала гигантская, неподъемная стопка подписанных гербовых документов. Документов на миллиарды.

Елена – в строгом, элегантном васильковом платье, без единого следа усталости на красивом, породистом лице – бережно перелистывала акты, договоры и постановления, покачивая головой от немого, глубокого изумления.

– Вы просто невероятны, Виктор… – тихо, с придыханием произнесла она, поднимая на меня свои глубокие, сияющие серо-зеленые глаза. – За эти три безумных дня, пока весь город, вся страна прятались под кроватями и дрожали от страха перед танками, вы играючи оформили на баланс «ТехМаша» пятьдесят гектаров лучшей земли, два гигантских складских комплекса, региональные налоговые льготы на три года и автономные права на любые валютные и биржевые сделки! Вы юридически чисто забрали у города всё, что только можно было забрать!

– Я не заграбастал, Елена, а эффективно спас от грядущего разворовывания, – с чарующей, озорной улыбкой поправил я, неспешно прикуривая «Кэмел». – Поверьте мне, через месяц, на волне эйфории свободы, эти земли и склады безжалостно распилили бы на куски московские кооператоры, чековые мошенники и местные уголовники. А теперь они легально, навсегда принадлежат нашему Закрытому Акционерному Обществу. Рабочим, инженерам и моей дирекции. Мы – крепость.

Романова грациозно поднялась из-за стола, плавно, как кошка, подошла ко мне вплотную и опустила теплые ладони на плечи моего финского пиджака. В ее влюбленном, преданном взгляде пылал тот самый вечный огонь, который означал полную, безоговорочную верность умной женщины, навсегда связавшей свою судьбу с настоящим победителем.