Текст книги "Как я строил ТехМаш (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)

Глава 5
Золотые мозги и контрабандный кремний

Седьмой цех завода «ТехМаш» последние пять лет использовался руководством как гигантское, мрачное кладбище индустриального неликвида. Высокие пролеты с запыленными стеклянными фонарями под потолком, груды ржавых чугунных станин, битый кирпич и въедливый запах сурика вперемешку с прелым рубероидом. Мертвый актив, пожирающий место.

Но во вторник утром здесь кипела работа, больше напоминавшая экстренное развертывание военного госпиталя.

Тяжелые заводские самосвалы ЗИЛ-130 с натужным воем и скрежетом вывозили тонны хлама. А мобильная бригада маляров и электриков под жестким предводительством главного инженера Потапова с остервением сдирала со стен остатки истлевших кумачовых транспарантов «Пятилетку – в три года!», закрашивая серость светлой промышленной эмалью.

– Выше бери, выше, черти! – надрывался Семен Игоревич, задрав голову и энергично размахивая свернутым в трубку чертежом, как дирижерской палочкой. – Кабель-каналы прокладываем по первому классу чистоты! У нас тут, прости господи, высокоточная микроэлектроника будет, а не литейный двор! Если хоть одна пылинка с потолка на платы упадет – профессор меня лично на силовых кабелях повесит!

В центре расчищенного и наскоро вымытого пролета царило особое, почти мистическое оживление.

Профессор Аркадий Лазаревич Штейн, преобразившийся до неузнаваемости, в новеньком синем заводском халате суетливо носился вокруг доставленных из Академгородка осциллографов, частотомеров и немецких паяльных станций Weller, чудом выбитых им в свое время по золотым валютным лимитам Академии наук.

Рядом с профессором плотной стайкой сгрудилась его команда – пятеро молодых ребят, свежих выпускников физфака НГУ. Нечесаные, с кругами под глазами, в растянутых свитерах крупной вязки, но с взглядами, в которых горел фанатичный огонь голодных техно-гиков.

– Виктор Сергеевич! – Штейн метнулся ко мне, едва я переступил порог цеха. В руках профессор благоговейно сжимал массивный медный радиатор охлаждения. – Помещение – просто чудо! Потолки высокие, приточную вентиляцию Потапов обещал к вечеру наладить. Но у нас катастрофа! Полнейший производственный тупик! Срыв всех графиков!

– Аркадий Лазаревич, вы же академический ученый, – я оперся на свежевыкрашенный верстак, одарив профессора спокойной, открытой улыбкой уверенного инвестора. – В науке и бизнесе нет тупиков. Есть временные логистические сбои и отрицательные результаты, требующие корректировки сметы. Что стряслось?

– Компонентная база! Элементы! – профессор всплеснул руками, едва не уронив радиатор на бетон. – Для топологии нашей новой звуковой платы и импульсного блока критически необходимы специализированные микросхемы! Малошумящие операционные усилители серии К157УД2, полевые транзисторы и, главное, высококачественные электролитические конденсаторы! Советский ширпотреб «К50−6» сохнут за полгода и фонят, как пробитый трансформатор! Нам для прототипа жизненно нужны японские Nichicon или хотя бы рижские аналоги с завода «Альфа»!

– А гордые рижане что нам говорят? – прищурился я, мгновенно вычленяя суть проблемы.

– А рижане нас прямым текстом послали по известному адресу! – звонко подала голос единственная девушка в команде Штейна – Катя, девчонка лет двадцать двух в огромных роговых очках и с забавным тугим хвостом на затылке. – Мы сегодня ночью через междугородку связывались с отделом сбыта рижского ПО Radiotehnika. Они заявили, что с первых чисел мая все плановые фондовые поставки в РСФСР заморожены! Латвия отделяется. Требуют валюту, твердые аккредитивы или западный бартер! В общем, встали в глухую позу суверенитета!

Я неторопливо достал из кармана финского пиджака пачку «Кэмела», вытащил сигарету и с сочным лязгом щелкнул массивной золотой зажигалкой Ronson. Сизый ароматный дым плавно поплыл к высоким сводам цеха.

– Прибалтика, значит, независимость празднует и твердую валюту просит, – с легким, ироничным озорством выдохнул я. – Что ж, их можно понять – капитализм на марше. Но у нас жесткий дедлайн, и производственный цикл ждать не будет. Катенька, а скажи-ка мне как ведущий логист: в Новосибирске или области есть альтернативные запасы нужной нам номенклатуры? В закрытых ведомствах?

Девушка нервно поправила очки на переносице и вытащила из потертого кожаного портфеля испещренную карандашными пометками общую тетрадь:

– По закрытой номенклатуре ГРАУ… Есть. В Бердске. На секретном складе гарнизона неподалеку от завода «Вега». Там заложен стратегический резерв военной приемки для нужд ПВО. Около десяти тысяч импортных конденсаторов, перехваченных в свое время по линии Внешторга, и полные кассеты рижских чипов первой, военной категории. Но туда даже директора номерных НИИ по блату попасть не могут! Там базу держит полковник Воронов. Зверь, а не человек. Никакие бумажки из Горисполкома и звонки из Обкома на него не действуют. Служака.

– Зверь, говоришь? – я холодно усмехнулся, отправляя спичку в урну. – Отличный профиль клиента. Звери – они предельно простые и понятные существа. У них есть базовые потребности по пирамиде Маслоу: голод, инстинкт самосохранения и любовь к комфортной жизни в стае. Семен Игоревич!

Потапов мгновенно материализовался рядом, вытирая перемазанные мазутом руки суровой ветошью.

– Я здесь, Виктор Сергеевич!

– Выделяй мне закрытый бортовой ЗИЛ-130 с самым молчаливым и проверенным шофером. И подготовь две коробки из нашего особого фонда.

– Из какого еще фонда? – искренне не понял старый инженер.

– Из того самого, куда мы вчера сгрузили первую партию копченого балыка, армянского коньяка «Ани» и чешского хрусталя, выменянного у начальника областного горторга на наши неучтенные электродвигатели. И два новеньких импортных кинескопа для телевизоров захвати из сейфа. Лидочка!

Секретарша, скромно дежурившая у входа в цех с папкой на подпись, резво подбежала ко мне, цокая каблучками по бетону.

– На связи, Виктор Сергеевич!

– Звони на коммутатор в Бердск, связывай меня с управлением комендатуры гарнизона. Скажи дежурному: генеральный директор Новосибирского «ТехМаша» Крылов экстренно выезжает для согласования вопроса гуманитарной шефской помощи Бердскому полку.

– Сделаю в лучшем виде, шеф! – пискнула Лидочка и птицей полетела к междугороднему аппарату в прорабскую.

Профессор Штейн посмотрел на меня с крайним, академическим недоверием:

– Виктор Сергеевич… Вы правда хотите «взломать» военный резерв Главного ракетно-артиллерийского управления за пару коробок продуктового дефицита? Воронов – суровый, отбитый армейский сухарь, его за взятки дважды под трибунал пытались подвести, а он всех проверяющих с лестницы спускал!

– Аркадий Лазаревич, банальные взятки дают жалкие дилетанты, – я покровительственно похлопал профессора по плечу синего халата. – А мы предложим боевому полковнику жесткую сделку, от которой физически не сможет отказаться ни один советский командир на пороге развала великой страны. Готовьте рабочие места. Через четыре часа кремний будет здесь.

Трасса на Бердск змеилась сквозь хвойные сибирские просеки и серое, холодное зеркало Обского моря. Прохладный весенний ветер продувал кабину грузовика, но в салоне моей служебной «Волги», шедшей в авангарде, царил уют и тонкий аромат дорогого табака.

Бердский электромеханический завод и прилегающие к нему секретные склады резерва выглядели как неприступный феодальный замок. Высокий глухой бетонный забор с витками «Егозы» поверху, сторожевые вышки с прожекторами и хмурые, невыспавшиеся часовые в выцветших шинелях, с автоматами АК-74 на груди.

Наша «Волга» плавно затормозила перед массивными, выкрашенными суриком железными воротами КПП.

Из караульного помещения неторопливо, чеканя шаг хромовыми сапогами, вышел сам хозяин объекта – полковник Александр Иванович Воронов. Мужчина лет пятидесяти пяти, с идеальной выправкой старого строевика, лицом, словно грубо вырубленным из сибирского гранита, и суровыми, въедливыми глазами из-под густых седых бровей. На груди выцветшей повседневной формы поблескивали планки орденов Красной Звезды и «За службу Родине». Серьезный мужик.

Я вышел из машины, неспешно расправил широкие плечи и привычным жестом застегнул среднюю пуговицу темно-графитового пиджака.

– Полковник Воронов? – спокойно, без заискивания спросил я, первым протягивая руку. – Виктор Сергеевич Крылов. Генеральный директор завода «ТехМаш».

Воронов смерил меня с головы до ног ледяным, строевым презрением. Мой холеный вид, безупречный импортный костюм и легкая, обаятельная улыбка сытого хищника явно ассоциировались у него с «маменькиными сынками» из райкомов комсомола, которых старый вояка органически не переваривал.

– Гражданин Крылов, – сухо, проигнорировав протянутую руку, произнес полковник. Голос у него был металлический, раскатистый. – Мне звонили из штаба округа. Но я вас сразу, на берегу предупреждаю: если вы приехали клянчить радиодетали из резерва ГРАУ под очередные филькины грамоты вашего Обкома – можете разворачивать свой пепелац. Настоящие офицеры стратегическим государственным имуществом не торгуют. Тем более в такое смутное, паршивое время.

– Полковник, вы меня глубоко обижаете, – ничуть не смутившись, парировал я, опуская руку и неторопливо доставая сигарету. – Я приехал сюда не просить, не вымогать и не махать корочками. Я приехал с коммерческим предложением. Спасать ваш гарнизон от голодного пайка и технического дефолта.

Воронов прищурился, заложив жилистые руки за спину:

– Это как же, интересно, понимать?

– А так, Александр Иванович, – я глубоко затянулся и выдохнул сизый дым в сторону бердского соснового бора. – Аудит не врет. Ваши срочники в казармах третий месяц сидят на пустой сечке и гнилой перемороженной капусте. Окружное продовольственное снабжение свернулось на сорок процентов. Автопарк вашего батальона охраны стоит у забора без новых аккумуляторов и свечей зажигания, а в гарнизонном клубе крутят затертые фильмокопии на дышащем на ладан проекторе. Я прав? Можете не отвечать, я знаю, что прав.

Полковник на секунду замер. В его стальных глазах мелькнуло искреннее удивление, смешанное с глухим, бессильным раздражением командира. Я попал точно в болевую точку – снабжение военных частей в мае девяносто первого года валилось в пропасть с катастрофической скоростью.

– Допустим, – сквозь зубы выцедил Воронов, желваки на его скулах заиграли. – А вам-то, коммерсантам, что за дело до наших армейских бед?

– А дело в том, что «ТехМаш» – это не Обком, где только языком чешут, – я сделал шаг вперед, вторгаясь в его личное пространство, и понизил голос до доверительного баритона переговорщика. – Мы – реальный сектор экономики. За моей спиной стоят сорок вагонов уральского металла, прямой бартерный канал с Кузбассом и сотни тысяч наличных рублей. Прямо сейчас в кузове этого ЗИЛа за вашей спиной лежат две тонны свежего мяса с нашего подсобного хозяйства, сорок новеньких сухозаряженных аккумуляторов «6СТ-55» и три комплекта дефицитной чешской сантехники для вашей гарнизонной санчасти. А на десерт – балык и коньяк для офицерского собрания.

Воронов судорожно сглотнул. Две тонны мяса – это сытые солдаты на месяц. Аккумуляторы для его армейских ЗИЛов были хронической головной болью последнего полугода – машины тупо стояли на приколе в боксах, срывая график караулов.

– И… что вы хотите взамен этой «шефской помощи», гражданин директор? – уже без прежнего ледяного металла, а с тяжелым, настороженным подозрением спросил комбат.

– Мне не нужны ни ваши танки, ни патроны, Александр Иванович, – я улыбнулся своей самой неотразимой, циничной улыбкой человека, знающего цену всему. – Мне нужны четыре кассеты малошумящих операционных усилителей К157УД2 и тысяча импортных японских конденсаторов Nichicon. Те самые, которые прямо сейчас бессмысленно пылятся у вас на третьем стеллаже спецхрана без малейшей надежды на применение. Срок их хранения по регламенту ГРАУ истекает через три месяца. Дальше – банальное списание, акт и утилизация под бульдозер. Я забираю мусор, вы получаете боеготовность части.

– Это секретный резерв первой категории! – упрямо мотнул головой Воронов, но в его голосе уже угадывалась брешь. Сделка была слишком хороша. – По акту списания нужна личная виза генерала-инспектора военного округа!

– Инспектор округа прямо сейчас судорожно ищет, где купить жене импортный финский гарнитур и достать дефицитный югославский кафель для ремонта дачи, – отсек я с холодной, хирургической практичностью. – Ему плевать на ваши транзисторы. Акт списания по «технологической усушке и естественному старению кристаллов» вы подпишете сами. Своей властью командира части. А я, в знак глубокого уважения к Советской Армии, добавлю к нашему бартеру два новеньких цветных телевизора «Рекорд» с японскими трубками. В вашу офицерскую столовую. Лично от завода «ТехМаш».

Полковник смотрел на меня долгих десять секунд. В его седой голове шла тяжелая, мучительная борьба между вбитой в подкорку воинской костенелостью и суровой рыночной реальностью рушащейся страны: либо сгноить на складе радиодетали, которые все равно украдут прапорщики при расформировании, либо накормить пацанов мясом и поставить технику на ход.

– Вы чертов демон, Крылов, – наконец тяжело выдохнул Воронов, нервно оглаживая усы. – Чертов коммерческий змей в финском пиджаке.

– Я просто эффективный менеджер, который помогает армии выжить в эпоху экономических потрясений, Александр Иванович, – я снова протянул ему руку. – Ну так что? Мы ударим по рукам, или мне прямо сейчас разворачивать ЗИЛ и везти мясо в соседний танковый полк? Там комдив куда более сговорчивый.

Полковник медленно поднял руку и намертво, по-мужски, до хруста костяшек стиснул мою ладонь:

– Загоняй грузовик к задней рампе складов. Но запомни, бизнесмен: если хоть одна живая душа из политотдела округа проведает про этот чейндж – я тебя сам из табельного ПМ застрелю. И сяду.

– Не проведает, Александр Иванович, – хмыкнул я. – Наша заводская бухгалтерия умеет прятать концы лучше, чем шифровальный отдел Генерального штаба.

К двум часам дня наш ЗИЛ, заметно просевший на рессорах под тяжестью металлической укупорки с зелеными штампами военной приемки «звездочка», победоносно въехал на территорию Седьмого цеха.

Когда майор Петрович вместе с молчаливыми заводскими ВОХРовцами выгрузил на верстаки четыре серых бронированных кейса, профессор Штейн буквально рухнул на колени перед столом. Его бледные пальцы с дрожью откинули тугие металлические защелки.

Внутри, бережно уложенные в бархатистый поролон, ровными черными рядами покоились новенькие, блестящие микросхемы и золоченые транзисторы военной серии «ОС» (Особо Стабильные). Элита советской и мировой микроэлектроники.

– Господи Иисусе… – прошептал Штейн-атеист, поднося кассету к самым очкам. Руки его тряслись. – Это же ромбики! Военная приемка! Нулевой уровень теплового шума! Да у рижан на хваленой Radiotehnika таких идеальных кристаллов в жизни не было! Где… где вы это достали, Виктор Сергеевич⁈ Кого вы ограбили⁈

– В закромах нашей необъятной родины, Аркадий Лазаревич, – с озорной ухмылкой ответил я, сбрасывая пиджак. – Там, где умные люди умеют конвертировать мертвое железо в живой комфорт. А теперь хватит молиться на кремний. Катя, Денис, за паяльники! Время пошло. Через сорок восемь часов первый рабочий образец нашего стереокомплекса «ТехМаш-101» должен выдать такой звук, чтобы у обкомовских проверяющих уши в трубочку свернулись от восторга.

– Сделаем, шеф! – в один голос рявкнули молодые специалисты, сбрасывая куртки и с горящими глазами бросаясь к немецким станциям.

Следующие двое суток Седьмой цех напоминал секретную лабораторию Хьюстона перед запуском «Аполлона».

Профессор Штейн не спал вообще, питаясь исключительно зверски крепким чаем и бутербродами с докторской колбасой, которые ему каждые три часа заботливо приносила Лидочка. Главный инженер Потапов, забыв про статус, лично стоял у фрезерного станка с ЧПУ, с ювелирной точностью вытачивая из цельного куска авиационного алюминия переднюю панель будущего аудиокомплекса.

Я контролировал процесс на каждом этапе, выступая в роли строгого арт-директора. В своей прошлой корпоративной жизни я неоднократно проводил ребрендинг и агрессивный вывод на рынок премиальной потребительской электроники, поэтому четко знал психологию масс: советский покупатель смертельно устал от убогих серых пластмассовых коробок с тугими, заедающими кнопками. Ему нужен был западный стиль, тяжесть металла, блеск и тактильные ощущения дорогой, статусной вещи.

Панель нашего первенца была отполирована до зеркального блеска и анодирована в глубокий, благородный графитово-черный цвет. Строгие стрелочные индикаторы уровня сигнала получили приятную, обволакивающую янтарно-оранжевую подсветку. Массивные алюминиевые ручки громкости вращались с плавным, тяжелым маслянистым ходом, а клавиши переключения входов срабатывали с мягким, породистым кликом.

В ночь на четверг, ровно в три часа утра, сборочные работы были полностью завершены.

В центре обесточенного, гулкого цеха, под одиноким хирургическим софитом, на столе стоял он. Мой первый готовый продукт.

Опытный образец стереокомплекса «ТехМаш-101». Строгий, хищный, безупречно элегантный аппарат. Он выглядел так, словно его только что доставили прямым рейсом из Токио с закрытой выставки Sony или Technics. К нему толстыми бескислородными кабелями были подключены две массивные трехполосные акустические колонки в тяжелых корпусах из натурального мореного дуба, ювелирно собранные по чертежам Штейна в нашем столярном цехе.

Вокруг стола, затаив дыхание, сгрудилась вся наша измотанная команда: Штейн с остывающим паяльником в руке, бледный как полотно Потапов, растрепанная, но счастливая Катя, сонная Лидочка в наброшенном на плечи мужском пиджаке и я.

– Включай, Аркадий Лазаревич. Давай послушаем, как звучат инвестиции, – тихо скомандовал я.

Штейн перекрестился (чего я от советского профессора никак не ожидал) и щелкнул тугим металлическим тумблером питания.

Янтарные огоньки индикаторов на черной матовой панели мягко вспыхнули теплым светом. Чувствительные стрелки чуть качнулись и замерли на нуле. Профессор дрожащими, изрезанными пальцами вставил в кассетоприемник импортную хромовую кассету BASF с записью Лондонского симфонического оркестра и плавно нажал клавишу Play.

Огромное, пустое пространство бетонного цеха мгновенно заполнилось звуком.

Это был не привычный плоский, грязный, хрипящий советский треск «Маяков» и «Вег». Это был невероятно глубокий, прозрачный, кристально чистый бархатный шквал! Плотные басы мягко, но мощно ударили прямо в грудную клетку и бетон пола. Высокие частоты рассыпались тончайшим серебряным звоном под самой крышей фонаря. Каждая скрипка, каждый легчайший удар тарелок прослушивались с идеальной, пугающей стереофонической детализацией.

Потапов от неожиданности аж сел мимо стула на край верстака, разинув рот. Лидочка восторженно прижала ладони к щекам, а профессор Штейн медленно снял толстые очки и не стесняясь вытер слезу, блеснувшую в свете софита.

– Боже мой… – прошептал Штейн, глядя на свое детище. – Это же акустический феномен… Ни один советский магнитофон высшего класса так не звучит! Это же студийный, европейский Hi-Fi уровень!

– Это не европейский уровень, Аркадий Лазаревич, – я подошел к комплексу и чуть убавил громкость, наслаждаясь идеальным ходом регулятора. – Это новый стандарт «ТехМаша».

Я развернулся к своей команде, одарив их самой яркой, искренней победной улыбкой:

– Вы создали абсолютный шедевр, господа инженеры. А теперь – всем марш спать. Завтра ровно в десять утра мы везем этот аппарат на закрытое заседание Обкома партии. Пора показать нашим замшелым партийным боссам, как звучит настоящая, высокомаржинальная перестройка!

Утро четверга встретило Новосибирск проливным, холодным весенним дождем, смывающим остатки серой зимы.

Черная, вымытая до блеска служебная «Волга» дяди Миши, разбрызгивая лужи, мягко затормозила у монументального парадного подъезда здания Обкома КПСС на Красном проспекте. Гигантское серое здание с массивными колоннами и гербом СССР над входом веяло строгим, бюрократическим холодом уходящей эпохи.

Я вышел из машины в своем безупречном темно-графитовом финском костюме, прикрываясь черным зонтом. Майор Петрович и двое крепких, вооруженных заводских парней осторожно, как хрустальную вазу, выгрузили из багажника два тяжелых деревянных кофра с аппаратурой и колонками.

На третьем этаже, в обшитом дубовыми панелями зале заседаний Бюро Обкома, царила душная, напряженная и тягучая атмосфера номенклатурного судилища. За длинным столом в форме буквы «Т», покрытым зеленым сукном, восседало все руководство области: Первый секретарь Обкома, председатель Горисполкома, знакомый мне завотделом Щербаков и еще десятка два строгих, насупленных партийных функционеров в одинаковых серых костюмах.

Когда мы с конвоем вошли в зал и начали быстро устанавливать на отдельном постаменте наш комплекс, по рядам чиновников прокатился недовольный шепоток.

– Это что еще за импортная показуха? – гулко буркнул усатый зампредисполкома, щурясь. – Этот щегол Крылов из Японии за валюту технику привез пыль в глаза пускать? За чьи государственные деньги гуляем, товарищи?

Лев Николаевич Щербаков, сидевший по правую руку от Первого секретаря, сдержанно, но многозначительно откашлялся и поднял пухлую руку:

– Товарищи! Прошу тишины! В рамках инициированной нами проверки выполнения директив ЦК КПСС по глубокой конверсии и самоокупаемости предприятий мы заслушиваем генерального директора завода «ТехМаш» Крылова Виктора Сергеевича. Виктор Сергеевич, вам слово. Регламент – пять минут.

Я неторопливо вышел на полированную трибуну. Спокойно, без единой шпаргалки в руках, обвел присутствующих своим фирменным, ироничным и гипнотизирующим взглядом альфа-менеджера. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы все замолчали.

– Уважаемые члены Бюро Обкома, – произнес я глубоким, чеканным баритоном, разносящимся по залу без микрофона. – Пока одни предприятия области пишут длинные отчеты о временных трудностях, требуют фонды и просят дотационные субсидии из Центра, завод «ТехМаш» перешел от слов к делу. Мы запускаем реальную, прибыльную программу конверсии. Представляю вам первый отечественный стереокомплекс высшего класса «ТехМаш-101».

По залу снова пробежал возмущенный гул.

– Какого еще высшего класса⁈ – раздраженно подал голос Первый секретарь – грузный, седой и очень уставший мужчина с въедливыми, умными глазами. – Крылов, ты нам здесь сказки венского леса не рассказывай! У нас гигантский Бердский радиозавод пятилетки проваливает по качеству акустики, брак гонит, а ты на полумертвом заводе за неделю сваял высший класс⁈ Чудес не бывает!

– А вы не верьте красивым словам, товарищ Первый секретарь, – я с располагающей улыбкой сошел с трибуны и подошел к аппарату. – Слова в экономике ничего не стоят. Вы верьте своим собственным ушам. В бизнесе работает только конечный продукт.

Я плавно, с театральным щелчком перевел тумблер.

Янтарные огоньки индикаторов мягко, по-импортному озарили полированный палисандр колонок и черный металл корпуса. Я нажал тугую металлическую кнопку на кассетнике и крутнул ручку громкости на три четверти.

Из мощных дубовых колонок на весь монументальный зал Обкома, сметая партийную скуку, в идеальном, кристально чистом качестве ударила бессмертная, мощная музыка Георгия Свиридова «Время, вперед!».

Зал Бюро буквально вздрогнул физически. Звук был настолько объемным, сочным и упругим, что тяжелые хрустальные подвески на громадной обкомовской люстре начали мелко вибрировать в такт раскатистым басам! Мелодия, прочно ассоциировавшаяся у этих людей с индустриальной, непобедимой мощью державы, заполняла каждый уголок строгой залы, пробирая до мурашек и заставляя партийных боссов невольно выпрямить спины и вжаться в кресла.

Первый секретарь от неожиданности аж подался вперед, опершись на локти и затаив дыхание. Щербаков победно, самодовольно сиял, поглядывая на коллег, словно он лично, по ночам, паял эти микросхемы.

Спустя минуту я мягко, одним пальцем плавно убавил звук, оставив лишь тихий, благородный фоновый аккомпанемент.

В зале повисла звенящая, абсолютно пораженная тишина. Система была взломана.

– Вот это… да-а-а… – тихо, нарушая протокол, протянул Первый секретарь, доставая платок и вытирая лоб. – Это… это точно наш? Новосибирский⁈ Не переклейка шильдиков?

– Чистейшая сибирская сборка, – отчеканил я, уверенно опираясь ладонью на холодный металл панели «ТехМаша-101». – Компонентная база – стопроцентно отечественная, разработка плат – нашего нового заводского ОКБ и лучших ученых Академгородка. Себестоимость – в два раза ниже японских аналогов даже при текущих ценах на медь. А качество звука с запасом перекрывает европейские стандарты качества. Через три недели мы готовы выдать на-гора первую промышленную партию в тысячу штук!

– Тысячу штук⁈ – словно ужаленный, вскочил Председатель Горисполкома. – Да их же в Торговле с руками вырвут по коммерческой цене! Это же живые валютные поступления! Это налоги в пустой городской бюджет!

– Именно так, товарищи, – я улыбнулся своей самой обворожительной, победной улыбкой. – Мы готовы стать локомотивом бюджета. Но для полного запуска линии «ТехМашу» нужна официальная регистрация как регионального конверсионного предприятия. С правом прямого, независимого выхода на Сибирскую товарно-сырьевую биржу и льготным налогообложением на ближайшие три года. Без бюрократических проволочек.

Первый секретарь медленно поднялся со своего массивного кресла. На его строгом, иссеченном морщинами лице появилось выражение глубокого, нескрываемого уважения к человеку, который в тотальном хаосе 1991 года показал настоящий, осязаемый, железобетонный результат.

– Товарищи члены Бюро! – громко, с металлом в голосе произнес Главный партиец области. – Вот это и есть настоящая Перестройка! Не пустая трепотня на митингах, не демагогия, а реальная сибирская экономика в действии! Товарищ Щербаков! Прямо сегодня до вечера подготовить постановление Бюро Обкома! Предоставить заводу «ТехМаш» особый статус экспериментального конверсионного центра! Дать директору Крылову зеленый свет по всем биржевым и банковским операциям!

– Будет сделано в лучшем виде, Виктор Иванович! Сегодня же подпишем! – резво, вытягиваясь по стойке смирно, отрапортовал Щербаков.

Первый секретарь сошел со своего президиума, подошел ко мне вплотную и крепко, по-медвежьи пожал мою руку:

– Молодец, Крылов! Удивил. Спасал завод и на деле доказал, что сибирскую промышленность со счетов списывать рано! Если какая-то гнида из проверяющих будет вставлять палки в колеса – дверь моего личного кабинета для тебя открыта круглосуточно.

– Спасибо за доверие, Виктор Иванович, – ответил я с холодным достоинством равного. – Можете не сомневаться. Мы не подведем область.

Из монументального здания Обкома я вышел во втором часу дня.

Дождь уже закончился, и над умытым Красным проспектом проглянуло яркое, слепящее майское солнце. Город жил своей суетливой, тревожной жизнью, а в моей руке лежала тяжелая красная папка с официально подписанным, скрепленным гербовой печатью Постановлением Бюро Обкома. Бесценный актив.

«ТехМаш» получил полную юридическую независимость, налоговые льготы и прямые, легальные права на любые биржевые сделки. Бюрократические кандалы были сброшены.

Я с наслаждением сел на мягкое заднее сиденье служебной «Волги».

– На завод, Виктор Сергеевич? – уважительно спросил водитель дядя Миша, заводя мотор.

– На базу, Миша. Домой, – ответил я, щелкая зажигалкой, закуривая «Кэмел» и выдыхая дым в приоткрытое окно.

Я смотрел на пролетающие мимо серые улицы Новосибирска. Третья, ключевая арка нашего промышленного пасьянса прошла идеально, без единой осечки. Завод был спасен от бунта, переоборудован и запущен на полную мощность. Наш новый стереокомплекс был готов агрессивно завоевать пустой союзный рынок, а партийная верхушка заглотила мою наживку конверсии целиком и просила добавки.

Но я, как кризис-менеджер из будущего, прекрасно знал: впереди меня ждал самый главный, кровавый и опасный этап. Грядущий августовский путч, осенний приватизационный шторм, гиперинфляция, появление безжалостных столичных рейдеров и смертельная борьба за ваучеры.

Я одарил свое жесткое отражение в боковом стекле машины хищной, озорной и предвкушающей улыбкой.

«Ну что ж, господа будущие олигархи и бандиты в малиновых пиджаках… Попробуйте теперь забрать у меня мой „ТехМаш“. Посмотрим, чьи корпоративные клыки окажутся острее».