Текст книги "Как я строил ТехМаш (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 28 страниц)

Как я строил ТехМаш

Глава 1
Сибирский гамбит и запах французского одеколона

Голова трещала так, будто по черепной коробке изнутри методично бил тяжелый кузнечный молот. Во рту стоял мерзкий, царапающий пищевод вкус дешевого коньяка и въедливой кислой гари от выкуренных до фильтра сигарет.

Первое, что нащупали пальцы, – шершавое, затертое на углах зеленое сукно массивного стола. В глаза ударил ядовитый майский свет, с трудом пробивающийся сквозь засиженные мухами пыльные тюлевые шторы.

– М-да… – хрипло выдохнул я, содрав с лица липкую холодную испарину. – Жесткий кассовый разрыв. И где это я?

Ответ пришел не извне. Он ударил по синапсам яркой вспышкой чужой памяти, намертво сплавляясь с моей собственной. Интеграция базы данных прошла без наркоза, но успешно.

Еще пять минут назад я был Павлом Ветровым. Тридцать восемь лет, старший партнер в консалтинговом бутике, зубастый кризис-менеджер и безжалостный корпоративный рейдер из 2026 года. В узких кругах я славился тем, что умел выпотрошить, переупаковать и с максимальной маржой продать любой тонущий холдинг. Последнее, что зафиксировал мозг: ночной серпантин под Сочи, внезапно провалившаяся в пол педаль тормоза новенького «Порше» и стремительно летящий навстречу шершавый бетон отбойника.

А сейчас… Система явно произвела перезагрузку. И выдала мне новые вводные.

Я тяжело поднялся с кресла, опираясь на столешницу, и подошел к полированному двухстворчатому шкафу. Из узкого, чуть мутноватого зеркала на дверце на меня смотрел незнакомый мужик. И, надо признать, чертовски породистый. Первичный аудит нового тела радовал.

Высокий, широкоплечий брюнет с волевым подбородком, жестко очерченными скулами и пронизывающим взглядом темных глаз. На вид лет тридцать – тридцать пять. Густые волосы, отличная, почти хищная стать… Но весь этот великолепный генетический фасад безжалостно портил убогий, мешковатый костюм мышиного цвета от местной фабрики «Сибирячка» и сбитый набок дешевый галстук из синтетики, похожий на удавку.

«Виктор Сергеевич Крылов, – автоматически вывела подкорка анкетные данные. – Тридцать два года. Новый генеральный директор Новосибирского электротехнического завода „ТехМаш“. Назначен месяц назад по прямой протекции тестя – важной шишки из областного комитета партии».

Цель назначения очевидна: посадили как послушного зицпредседателя, чтобы красиво и без лишнего шума обанкротить предприятие перед грядущей теневой приватизацией. Но проблема заключалась в том, что рафинированный мальчик-мажор Крылов вчера окончательно сломался. Испугался надвигающегося бунта рабочих, глушил животный страх «Плиской» прямиком из горла и благополучно отбыл к праотцам от остановки сердца, любезно освободив жилплощадь для меня.

– Ну, здравствуй, Витя, – усмехнулся я своему отражению, срывая с шеи уродливый галстук. – Спасибо за переданный актив. Дальше я сам.

За окном раздался гул. Не обычный фоновый шум промышленного района, а глухой, нарастающий, вибрирующий рокот сотен злых человеческих глоток. Звук, от которого у любого кабинетного червяка по спине течет ледяной пот.

– Зар-пла-ту! Зар-пла-ту! – долетел до кабинета слитный, первобытный рык.

– Крылов, выходи, гнида обкомовская!

– Ворьё! На столбы всех!

Я неторопливо подошел к окну и брезгливо, двумя пальцами отодвинул край шторы, оценивая диспозицию. На площади перед заводоуправлением кипела внушительная толпа. Человек пятьсот, не меньше. Насупленные сибирские мужики в промасленных робах, разъяренные женщины в синих халатах из сборочных цехов, хмурые мастера с монтировками и тяжелыми гаечными ключами наперевес. Градус социальной ненависти зашкаливал так, что, казалось, искрил воздух.

Завод «ТехМаш» – гордость советского машиностроения, производитель мощных трансформаторов и электродвигателей – стоял третью неделю. Зарплату людям не платили с февраля. На дворе стоял май тысяча девятьсот девяносто первого года. Идеальный шторм. Классический кризис ликвидности, помноженный на тотальное воровство топ-менеджмента на местах.

В массивную дубовую дверь кабинета даже не постучали. В нее буквально ввалились с разбегу, едва не высадив с петель.

На пороге застыла секретарша. Симпатичная девчонка лет двадцати пяти с пышной химической завивкой по моде тех лет и абсолютно чистой паникой в огромных карих глазах. В руках она дрожащими пальцами сжимала мельхиоровый поднос.

– Виктор Сергеевич! – отчаянно пискнула она, грохнув поднос на край стола так, что чай выплеснулся из граненого стакана. – Они… они сейчас стеклянные двери на проходной вышибут! Степанчук из третьего цеха сказал, что если вы не выйдете, они заводоуправление вместе с вами спалят! Милиция трубку не берет! Что делать-то⁈

Я не спеша отошел от окна. Подошел к столу, взял тяжелый подстаканник, отпил глоток обжигающего, сладкого чая с лимоном. Глюкоза прочистила мозги и смыла мерзкий вкус во рту. Затем я перевел взгляд на девушку.

– Как тебя зовут, радость моя? – спокойно, почти ласково поинтересовался я.

Секретарша поперхнулась воздухом, комично выпучив глаза.

– В ка-каком смысле? Лидочка я… Лидия. Виктор Сергеевич, вы что, после вчерашнего еще не протрезвели⁈ Там же люди! С арматурой! Они вахтера Кузьмича уже к стенке прижали!

– Отлично, Лидочка, – я одарил ее самой обаятельной, хищной и железобетонно-уверенной улыбкой из своего арсенала. Той самой, с которой в своем времени закрывал сделки по недружественным слияниям. – Отставить панику. Истерики повышают кортизол, портят цвет лица и ведут к раннему старению. Скажи мне лучше: где у нас прямо сейчас баррикадируются наш доблестный главбух и начальник снабжения?

Лидочка застыла, явно сбитая с толку. Вместо привычного визгливого лепета или трусливого скулежа директора, которого она втайне презирала, девушка увидела перед собой человека, от которого веяло абсолютной, подавляющей властью.

– А-анна Семеновна в бухгалтерии сидит, железную дверь изнутри шваброй подперла, плачет… – запинаясь, доложила секретарша. – А Николай Петрович Шевцов у себя в кабинете. Путевые листы какие-то в печке-буржуйке жжет. Сказал, что у него приступ язвы начался и ему срочно в больницу надо. Уезжать собрался.

– Приступ язвы, значит, – я холодно усмехнулся. – Понятно. Острое воспаление хитрости. Будем лечить хирургическим путем.

Я расстегнул две верхние пуговицы сорочки, расправил плечи, привычным жестом зачесал волосы назад. Выдвинул нижний ящик директорского стола. Среди кучи бессмысленных партийных циркуляров обнаружился заветный трофей прежнего хозяина, припрятанный «на особый случай» – нераспечатанная зеленая коробка с настоящим французским одеколоном Jacques Bogart. Дефицит высшей пробы.

Щедро плеснув на ладони, я растер терпкую жидкость по шее и скулам. Дорогой, тяжелый древесно-кожаный аромат мгновенно убил в кабинете запах перегара и страха.

– Виктор Сергеевич, вы куда⁈ – всплеснула руками Лидочка, когда я решительным шагом направился к выходу. – На балкон? К ним нельзя спускаться! Закидают камнями!

– На балкон выходят свадебные генералы и политические импотенты, Лидочка, – бросил я через плечо. – А мы пойдем делать из бунтующего пролетариата наших верных миноритарных акционеров. Иди за мной. И захвати из шкафа зеленую папку с ведомостями по остаткам продукции.

В коридоре второго этажа стояла звенящая тишина, резко контрастировавшая с ором улицы. Возле кабинета зама по снабжению, зажав под мышкой два пухлых кожаных портфеля, суетился сам хозяин – Николай Петрович Шевцов. Плешивый, с оплывшим багровым лицом и бегающими крысиными глазками, он трясущимися руками пытался закрыть дверь на два оборота ключа.

Из-за соседней бронированной двери аккуратно высунулся нос главного бухгалтера – Анны Семеновны Громовой. Женщина неопределенного возраста, затянутая в колючую мохеровую кофту, с монументальной прической «гнездо глухаря» и в роговых очках, выглядела так, будто ждала расстрельную команду.

– Виктор Сергеевич! – истерично зашипел Шевцов, едва не выронив ключи при моем появлении. – Вы с ума сошли⁈ Нам надо через задний ход уходить! Через котельную! Там у ворот мой дежурный «Рафик» прогретый стоит. Валить надо! Гегемоны совсем ошалели, они же нас на ремни порежут!

– На ремни? – я остановился в полуметре от Шевцова, небрежно засунув руки в карманы брюк, и смерил его ледяным, препарирующим взглядом. – А за что порежут, Николай Петрович? Уж не за то ли, что ты три дня назад «втихую» отгрузил в Кемерово партию из пятидесяти новых трансформаторов под честное слово какого-то мутного кооператива, а наличку случайно забыл донести до кассы?

Шевцов побледнел так стремительно, будто из него выкачали всю кровь. Его челюсть отвисла, а один из портфелей с глухим стуком упал на паркет.

– Ка… какие трансформаторы⁈ Виктор Сергеевич, вы что такое мелете⁈ Там же взаимозачет! Сложный бартер по линии министерства!

– Захлопни пасть, – коротко, тихо и без малейших эмоций произнес я. Точно так же я обрывал оправдания проворовавшихся директоров филиалов в своей прошлой жизни. И это работало безотказно. От этого тона Шевцов физически осел. – И ты, Анна Семеновна, выползай. Хватит косплеить партизана за косяком. Я тебя вижу.

Громова вздрогнула и неуклюже выкатилась в коридор, судорожно прижимая к необъятной груди амбарную книгу.

– Виктор Сергеевич, денег на счетах нет! – тоненько запричитала она фальцетом. – Промстройбанк заблокировал картотеку! Нам даже на аванс ни копейки не дают! Я же вам докладную писала!

– Денег нет у тех, у кого мозгов нет, – чеканно отрезал я, делая шаг к этой парочке. – Значит так, «эффективные менеджеры». Вы сейчас берете свои тушки и идете за мной. Встанете прямо за моей спиной на крыльце. Если кто-то из вас дернется в сторону котельной или попытается открыть рот без моей команды – я лично, сегодня же, сдам вас в ОБХСС с потрохами. Статья девяносто третья прим – хищение в особо крупных размерах. Расстрельная, между прочим. И поверьте, у меня в сейфе лежат адреса каждого вашего левого склада в Бердске. Я доступно излагаю?

Шевцов судорожно сглотнул, кадык нервно дернулся на дряблой шее. Громова поправила очки трясущимися пальцами. Моя внезапная трансформация, давящая харизма и точечное знание их главных грехов подействовали как удар током. Они увидели перед собой не прежнего мямлю, а сытого, опасного хищника.

– Д-доступно, – выдавил из себя снабженец.

– Вот и славно. Корпоративная этика – залог успеха. Лидочка, за нами. Выход на сцену.

Тяжелые двустворчатые дубовые двери центрального входа «ТехМаша» с протяжным скрипом распахнулись.

На массивное каменное крыльцо уверенно вышел я. За моей спиной, сжавшись в комок, жались Шевцов и Громова. Чуть поодаль замерла бледная, но сгорающая от любопытства секретарша.

Увидев руководство в полном составе, толпа на площади взревела с новой, первобытной силой. Сотни кулаков взметнулись в майское небо. В воздух полетел отборный многоэтажный мат, кто-то метнул в сторону крыльца тяжелую стальную гайку на тридцать два. Она с мерзким лязгом отскочила от гранитной ступени в полуметре от моего ботинка. Я даже не моргнул.

– Вылезла, контра обкомовская!

– Где наши деньги, тварь⁈ Детям жрать нечего!

– Крылова на вилы!

Вперед из гущи толпы, расталкивая плечами рабочих, выскочил гигантский мужик в синем засаленном комбинезоне. Лицо багровое от ярости, вены на шее вздулись канатами, в широкой, как совковая лопата, ладони зажат увесистый разводной ключ. Это был Захар Степанчук – неформальный лидер завода, авторитетный бригадир слесарей из третьего цеха.

– Ну что, директор⁈ – заорал гигант, брызгая слюной и подступая к самым ступеням. Охраны у крыльца, естественно, не было – ВОХРовцы благоразумно испарились. – Опять будешь сказки про ускорение и временные трудности петь⁈ Мы три месяца без копейки! Нам твой папочка из Обкома макароны пришлет, когда мы с голоду пухнуть начнем, а⁈

Толпа поддержала его густым, угрожающим гулом, подаваясь вперед. Ситуация балансировала на тонкой грани: одно неверное слово, малейший запах страха – и эта обезумевшая биомасса просто сомнет нас, размазав по бетону.

Я сделал три медленных, размеренных шага вперед. Вышел на самый край верхней ступени, прямо к каменному парапету.

И… широко улыбнулся.

Это была не виноватая ухмылка чиновника. Это была дерзкая, хищная, пугающе уверенная улыбка игрока, который держит на руках козыри и знает прикуп. Я неторопливо расправил плечи, поднял руки ладонями вниз, делая легкий, осаживающий жест, словно дирижер перед оркестром.

– Степанчук! – рявкнул я с металлической чеканкой.

Голосовые связки нового тела оказались феноменальными – глубокий, пробирающий до печенок баритон легко разрезал шум площади.

– Ты за словом в карман не лезешь, это я знаю! Но ори громче, Захар, а то в твоем литейном цехе не слышно, как ты тут связки рвешь!

Толпа на секунду поперхнулась собственным гневом. Произошел системный сбой шаблона. Работяги ожидали чего угодно: милиции, жалкого блеяния, партийных лозунгов. Но точно не наглого, спокойного подначивания от человека в дорогом костюме.

– Ты мне зубы не заговаривай, директор! – сбавил децибелы бригадир, тяжело дыша, но ключ не опустил. – Ты за бабки ответь! Куда фонды дел⁈

– За деньги? С удовольствием отвечу! – я перекинул ногу через нижнюю перекладину перил и оперся локтями, смотря на работяг сверху вниз, как опытный укротитель на расшалившихся тигров. – Твои деньги, Захар, между прочим, прямо сейчас стоят в виде новеньких светло-серых «Жигулей» седьмой модели во дворе вот этого замечательного гражданина!

Я резко развернулся и ткнул пальцем прямо в побелевшую физиономию Шевцова.

Зам по снабжению от неожиданности шатнулся назад, пискнул и оттоптал ногу Громовой.

– Чего-о-о⁈ – ахнула толпа. Гудок удивления и зарождающейся новой ярости прокатился по рядам. Вектор ненависти качнулся.

– А твоя законная премия за прошлый квартал, Степанчук, – продолжил я, вбивая слова как гвозди, – висит в виде импортного румынского гарнитура и хрустальных люстр в просторной гостиной нашей уважаемой Анны Семеновны!

Громова коротко взвизгнула и попыталась слиться с дубовой дверью.

– Вы что несете⁈ – сорвался на фальцет снабженец, обретая дар речи от страха за свою шкуру. – Виктор Сергеевич, это клевета! Провокация! Я на вас тестю вашему…

Я оказался рядом с ним молниеносно. Жестко ухватил за лацканы пиджака, рывком притянул к себе и тихо, но так, чтобы слышали первые ряды рабочих, прошипел:

– Еще один звук, Коля, и я прямо сейчас брошу этой толпе ключи от твоей «семерки». А потом в красках расскажу, почем ты толкал медь налево. Понял меня, гнида? Кивни, если понял.

Шевцов застыл со стеклянными глазами, судорожно сглотнул и заткнулся, мелко закивав.

Я отшвырнул его и снова развернулся к людям. Площадь замерла, ошарашенная откровенной и безжалостной расправой над заводским начальством. Старый слесарь в первом ряду даже рот разинул, забыв про зажатый в руке обрезок трубы.

– Слушайте меня сюда, мужики! – крикнул я, медленно сходя по ступеням вниз, прямо к толпе. Рабочие в передних рядах невольно качнулись назад, освобождая мне личное пространство. Авторитет вожака признают на животном уровне. – Вы думаете, завод «ТехМаш» сдох? Думаете, ваши электродвигатели никому в этой разваливающейся стране не нужны? Чушь собачья! Наша продукция нужна всем – от Кузбасса до Владивостока! Но пока вы тут молча ждали подачек от государства, отдельные «товарищи» в руководстве делали себе красивую жизнь. Продавая заводские фонды налево. За ваш счет!

– Так а ты-то где был, начальник⁈ – выкрикнул кто-то из глубины, но уже с требовательным любопытством, а не со злобой. – Ты же месяц тут в кресле сидишь! Твоя подпись везде!

– А я этот месяц сидел в архивах и искал, где крысы прогрызли дыры в днище нашего корабля! – парировал я, даже не моргнув. Ложь должна быть монументальной и уверенной. – И я их нашел. Вы пришли за зарплатой? Прекрасно. Законное требование. Я могу выгрести кассу и раздать вам сейчас по пятьдесят рублей – это все, что там наскребется. Вы радостно пропьете их за выходные с горя, а в понедельник завод остановят навсегда. Станки распилят на металл, а вас вышвырнут за забор с голым задом! Вы этого хотите⁈

– Нет! Денег давай полностью! Своё отдай! – зашумели в ответ.

– Полностью деньги будут! – рявкнул я так, что у ближайших работяг заложило уши. – Но не сегодня. А в пятницу!

По толпе снова прокатилась волна недовольного ропота.

– Опять завтраками кормит!

– Брешет! В пятницу он в Москву свалит!

– Молчать! – я шагнул вплотную к Степанчуку. Встал грудью к груди, бесцеремонно вторгаясь в его зону, и вперился взглядом в его налитые кровью глаза. Бригадир, хоть и был шире меня в плечах раза в полтора, под этим немигающим взглядом хищника дрогнул и невольно опустил свой инструмент. – Степанчук, давай с тобой договоримся как мужик с мужиком. Без бумажек. Сегодня среда. Если в пятницу, ровно в семнадцать ноль-ноль, каждый рабочий завода не получит на руки аванс наличкой – минимум по полторы сотни рублей, плюс талоны на дефицитные продукты из нашего спецраспределителя, – я лично, без всякой охраны, выхожу на эту площадь. И ты лично, вот этим самым разводным ключом, пробиваешь мне башку перед всем коллективом. Идет?

Степанчук опешил. На его суровом, измазанном солидолом лице отразилась сложнейшая работа мысли. Скрип шестеренок был почти слышен. Подобных раскладов от рафинированных партийных назначенцев он не видел ни разу в жизни. Это были понятные правила улицы, а не бюрократические отписки.

– По рукам, говоришь? – хрипло переспросил бригадир, недоверчиво щурясь.

– Слово пацана, – твердо подтвердил я и протянул ему ладонь. – Но у меня есть одно встречное условие.

– Какое еще условие? Нам тебе станки мыть?

– Через десять минут все цеха возвращаются на рабочие места и запускают станки. Если в пятницу к вечеру я увижу сорванный план по третьей производственной линии – зарплату получат только те, кто вкалывал. Бездельники, горлопаны и штрейкбрехеры пойдут торговать семечками на Центральный рынок по статье «за прогул». Договорились?

Толпа загудела, но тональность кардинально изменилась. Градус слепой, разрушительной агрессии сменился рабочим азартом и невольным уважением к дерзкому директору, который не зассал выйти к ним один на один и поставил на кон собственную жизнь.

Степанчук медленно переложил ключ в левую руку, тщательно вытер правую о штанину комбинезона и намертво стиснул мою ладонь. Хватка у него была стальная, но я ответил не менее жестко.

– Ладно, Сергеич… Слово ты бросил тяжелое. Стальное. Посмотрим, из какого ты теста. Но если обманешь – не обессудь. Я тебя из-под земли достану и здесь же в клумбе закопаю.

– В пятницу в семнадцать ноль-ноль, Захар. По цехам! – властно скомандовал я, резко разрывая рукопожатие, и повернулся спиной к толпе. Высшая форма демонстрации силы и контроля.

Люди медленно, хмуро переговариваясь и удивленно оглядываясь, начали растекаться по территории завода. Через пять минут площадь перед заводоуправлением заметно опустела. А еще через десять минут в воздухе, словно музыка для моих ушей, повис привычный мерный гул оживающих станков.

Я неторопливо, чеканя шаг, поднялся по ступеням обратно к дверям. Адреналин приятно пульсировал в крови.

Шевцов и Громова стояли на том же месте, слившись с обшарпанной стеной. Они выглядели так, будто по ним только что дважды проехался асфальтоукладчик. Лидочка же смотрела на меня глазами, полными абсолютного, влажного женского восхищения.

– Виктор Сергеевич… – с придыханием прошептала секретарша, прижимая папку к пышной груди. – Вы… вы просто Терминатор какой-то! Они же вас убить хотели!

– Это не Терминатор, Лидочка, это базовые принципы управления толпой и жесткий антикризисный пиар, – усмехнулся я, поправляя манжеты, от которых тонко тянуло французским парфюмом. – А теперь – за дело. Горе-руководители, марш за мной в кабинет. Живо. Время пошло.

Мы вошли в мою просторную, обшитую дубовыми панелями цитадель. Я небрежно сбросил уродливый пиджак на спинку кресла, оставшись в белоснежной рубашке с засученными по локоть рукавами. Уселся во главе длинного приставного стола для совещаний, по-хозяйски закинув ногу на ногу, и властно указал замам на стулья.

– Садитесь. В ногах правды нет. А в ваших бухгалтерских книгах – и подавно.

Шевцов и Громова боязливо присели на самые краешки стульев, словно те были смазаны скипидаром.

– Итак, – я ритмично постучал подушечками пальцев по полированной столешнице. – Фиксируем ситуацию. У нас есть ровно сорок восемь часов. Если через двое суток на балансе завода не будет живых денег – плохо будет всем. Но вам, мои дорогие расхитители социалистической собственности, будет хуже всех. На Колыме сейчас прохладно, а Степанчук шутить не станет.

– Виктор Сергеевич, богом клянусь, где мы возьмем нал⁈ – снова всплеснула руками Громова, на глазах которой выступили слезы. – На счетах ноль! В Промстройбанке товарищ Сидоров даже по телефону разговаривать со мной отказывается! У нас картотека долгов на полмиллиона рублей! Лимиты закрыты!

– Сидоров, говоришь? Управляющий областным филиалом? – я хищно прищурился. В кладовых памяти Виктора Крылова вовремя всплыли крайне пикантные детали. Обком всё-таки собирал досье на всех. – Тот самый старый партийный сухарь, который обожает разыгрывать сицилийскую защиту и тайно содержит молоденькую солистку из театра оперы и балета в ведомственной квартире?

Громова густо покраснела, словно гимназистка, и потупила взгляд.

– Ну… об этом в верхах слухи ходят, но вслух же не говорят… Это же номенклатура…

– С сегодняшнего дня правила поменялись. Говорим, – отрезал я. – Николай Петрович, теперь вопрос к твоей компетенции. Где лежат те пятьдесят дефицитных двигателей серии «АИР», которые ты якобы списал как производственный брак три недели назад?

Шевцов снова вздрогнул всем телом. Попытался нахмуриться, изображая праведное возмущение оскорбленного несуна:

– Да какой брак, Виктор Сергеевич! Ошибка в документах… Они на дальнем складе в Бердске… под ведомственным арестом…

– Коля, – перебил я его нежным, почти ласковым тоном психопата, от которого мороз пробирал по коже. – Если ты сейчас продолжишь играть со мной в наперстки, я вызову начальника заводского ВОХРа, и мы поедем в твой Бердск вместе с ОБХСС. И поверь, ты уедешь валить лес раньше, чем успеешь доесть свой обед в столовой. Где движки и под кого ты их готовил на левую продажу?

Снабженец сдулся прямо на глазах, словно проколотая шина. Плечи его опустились, крысиный взгляд уперся в пол.

– Для малого предприятия «Квант»… – глухо пробормотал он. – Там ребята ушлые крутятся… из горкома комсомола… Они готовы забрать их за черный нал. По пятьсот рублей за штуку. Деньги в дипломате.

– По пятьсот? – я откинулся в кресле и искренне рассмеялся. – Эти движки по госцене стоят тысячу двести! А на черном рынке, в условиях жесточайшего дефицита, – все три тысячи! Ты хотел слить высоколиквидный актив родного завода за шестую часть реальной цены, Коленька? За жалкий откат в конверте? Ай-яй-яй. Как мелко и бездарно.

Я легко поднялся из-за стола и подошел к огромному окну. На улице накрапывал мелкий сибирский дождик, смывая весеннюю пыль, но на душе у меня было удивительно светло. Кровь бурлила от адреналина. Это была моя стихия.

– Значит так, записывайте диспозицию на сегодня, – резко развернулся я к подчиненным. Голос лязгнул сталью. – Анна Семеновна, прямо сейчас связываешься с приемной Сидорова из Промстройбанка. Передашь его секретарше дословно: директор «ТехМаша» Крылов жаждет сыграть с ним партию в шахматы. Сегодня в девятнадцать ноль-ноль. В закрытом зале ресторана «Центральный». Намекнешь строго одну фразу: дело касается его личных перспектив остаться на должности после ликвидации союзных структур. И передай горячий привет его талантливой танцовщице.

Громова нервно сглотнула и закивала, судорожно строча карандашом в блокноте.

– Николай Петрович, – я навис над Шевцовым, упершись костяшками в стол. – Твои комсомольские коммерсанты из «Кванта» сегодня идут лесом. Ты немедленно отрываешь свою задницу от стула, берешь три «КамАЗа» из гаража и лично сопровождаешь все пятьдесят двигателей на товарную станцию «Новосибирск-Главный».

– Зачем на станцию⁈ – вылупил глаза снабженец.

– Затем, что в шестнадцать часов туда прибывает товарный состав из Кемерово. Нам нужен прокат, медь и трансформаторная сталь. Я утренние сводки смотрел: у Кемеровского угольного комбината завал по оборудованию, у них вентиляция в шахтах стоит из-за сгоревших движков. Мы меняем наши моторы на их металл. Прямым товарным бартером. Баш на баш, без участия министерских дармоедов и ваших комсомольских прокладок.

– Так а живые деньги на зарплату где⁈ – взвыла бухгалтерша, окончательно теряя нить моей логики. – Металлом рабочим платить прикажете⁈ Кастрюли им выдавать⁈

– Металл в пути – это наш железобетонный высоколиквидный залог для Сидорова, – я хищно обнажил зубы. – Под реальный товарный ресурс, который можно потрогать руками, банк мгновенно выдаст нам краткосрочный коммерческий кредит наличными. Сидоров подпишет всё как миленький. А если старый хрен заупрямится – мы вежливо напомним ему про махинации с фондами служебного жилья и устроим скандал на весь Обком.

Шевцов и Громова смотрели на меня как на пришельца с Альфы Центавра. В их советских, зажатых плановой экономикой мозгах подобные финансовые многоходовочки просто не укладывались. Для них существовала только директива сверху, спущенный план и дефицитные лимиты. А тут перед ними стоял человек, который играл по законам дикого, безжалостного капитализма, где правила создавал он сам.

– Виктор Сергеевич… – осторожно подал голос Шевцов. – А если комсомольцы из «Кванта» сильно обидятся за кидок? Они же не сами по себе… У них там серьезная «крыша»… Они ребятам из Кировской ОПГ долю заносят. «Ленинские» их в городе зовут. Серьезные парни, спортсмены, бывшие борцы… Опасно это. Убьют ведь.

Я подошел к Шевцову, снисходительно, по-дружески похлопал его по пухлой, влажной щеке и заглянул в его бегающие глазки:

– Коля, запомни сам и передай своим рэкетирам при встрече: завод «ТехМаш» с сегодняшнего дня больше никому не платит. С сегодняшнего дня платить будут нам. А если твои «ленинские» борцы захотят поговорить о бизнесе – пусть приходят на проходную. Я с детства уважаю спорт. Особенно стендовую стрельбу по движущимся мишеням.

Я отвернулся от него и щелкнул пальцами:

– Лидочка!

Секретарша тут же материализовалась на пороге кабинета.

– Да, Виктор Сергеевич!

– Налей-ка мне еще чаю. И принеси телефонную книгу Новосибирска и справочник предприятий. Нам пора налаживать связи с институтами Академгородка. Хватит клепать доисторические трансформаторы, построим на базе этого унылого завода кое-что поинтереснее.

Лидочка выпорхнула из приемной с грацией молодой лани.

Шевцов и Громова, пошатываясь, поплелись к выходу, переваривая полученные инструкции. На пороге снабженец задержался, обернулся и, не скрывая сомнения, тихо спросил:

– Виктор Сергеевич… А вы правда в пятницу выйдете к Степанчуку один? Если наша схема не выгорит с банком?

Я достал из лежащей на столе пачки сигарету «Космос», щелкнул чудом завалявшейся в кармане массивной импортной зажигалкой Zippo и пустил сизое кольцо дыма к высокому потолку.

– Николай Петрович, запомни раз и навсегда: в этой жизни выходят только два раза – замуж и в тираж. А мы с тобой с сегодняшнего дня начинаем строить новую финансовую империю. Бегом работать! Время пошло.

Когда массивная дубовая дверь за ними плотно закрылась, я подошел к огромной политической карте СССР, занимавшей половину стены.

На дворе стоял май тысячу девятьсот девяносто первого года. До исторического краха оставались считанные месяцы. Великая, но неповоротливая страна рушилась как карточный домик, гибла колоссальная плановая система, а миллионы людей пребывали в растерянности, нищете и липком страхе перед завтрашним днем.

Но для меня этот надвигающийся хаос был идеальной питательной средой. Чистым листом. Эпохой первоначального накопления капитала, где выживает не самый сильный, а самый умный, быстрый и беспринципный.

Я стряхнул пепел в массивную хрустальную пепельницу и усмехнулся своему жесткому отражению, блеснувшему в темном стекле, покрывавшем карту.

– Ну что ж, Советский Союз… Посмотрим, сколько ты стоишь, если тебя правильно упаковать.