Текст книги "Как я строил ТехМаш (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)

Глава 12
Рождение империи «ТехМаш»

Двадцать пятого декабря тысяча девятьсот девяносто первого года, в девятнадцать часов тридцать восемь минут по московскому времени, над седым Кремлем медленно, точно подкошенный невидимым снайпером, пополз вниз красный советский флаг.

Его место на обледенелом флагштоке торопливо занял российский триколор, а в телевизионном эфире уставший диктор зачитал сухое, историческое заявление Михаила Горбачева об отставке с поста Президента СССР. Огромная, неповоротливая сверхдержава, державшая в напряжении половину земного шара на протяжении семидесяти лет, рухнула на глазах у ошеломленного мира, издав напоследок тяжелый бумажный вздох. Без единого выстрела. От банального экономического банкротства.

Новосибирск накрыла волна глухой, морозной паники. По темным, усыпанным колючим декабрьским снегом улицам гуляли злые метели. У полупустых гастрономов еще с ночи выстраивались километровые, озлобленные очереди за серым хлебом, макаронами и спичками. На стихийных рынках ценники переписывали по два раза на дню. В стылом воздухе висело липкое, удушающее предчувствие грядущего гайдаровского отпуска цен, неконтролируемой гиперинфляции и абсолютной, пугающей неизвестности.

Но за высокими кирпичными стенами завода «ТехМаш» пульсировала совершенно иная жизнь.

В моем огромном, свежеотремонтированном директорском кабинете пахло не животным страхом и безнадегой, а свежей хвоей гигантской сибирской ели, установленной в углу, дорогим табаком, спелыми абхазскими мандаринами и тонким шлейфом элитных французских духов.

Я стоял у распахнутой форточки панорамного окна, с откровенным удовольствием вытягивая из сигареты «Кэмел» сизый, прохладный дым. В прошлой жизни я видел, как банкротятся и исчезают транснациональные корпорации. Теперь я наблюдал в прямом эфире банкротство целого государства. На мне сидел как влитой безупречный черный двубортный костюм индивидуального пошива от итальянских мастеров, ослепительно-белая сорочка и глухой шелковый галстук цвета спелой вишни.

За моей спиной на потертом, но все еще роскошном кожаном диване расположилась Елена Станиславовна Романова. Наша вице-президент по правовым вопросам выглядела под стать моменту: строгий, но подчеркивающий фигуру брючный костюм из василькового бархата, идеально уложенные темные волосы. И абсолютно спокойный, проницательный взгляд серо-зеленых глаз, в которых не отражалось ни капли всеобщей городской истерии.

– Конец эпохи, Виктор, – негромко произнесла Елена, пригубив из тяжелого хрустального снифтера подлинный французский «Мартель», добытый по нашим новым бартерным каналам. – Союза больше нет. Теперь официально. Мы проснулись в другой стране.

– Этот колосс умер бы в любом случае, Лена, – я неспешно повернулся к ней, опершись спиной о подоконник, и одарил визави своей фирменной – хищной, уверенной и чуть снисходительной – улыбкой. – Экономическая система, которая не умеет считать деньги, презирает частную инициативу и заставляет инженеров давиться в унизительных очередях за куском мыла, обречена по определению. Главное не то, что империя рухнула. Главное то, что на её остывающих обломках мы с тобой успели выстроить свой собственный, абсолютно автономный и жизнеспособный корпоративный анклав.

В этот момент массивные дубовые двери кабинета распахнулись почти без стука. На пороге нарисовался Николай Петрович Шевцов.

Наш зам по снабжению за последние месяцы эволюционировал из испуганного советского чинуши в сытого, лощеного коммерсанта в тяжелой импортной дубленке, но сейчас его рано полысевшая голова снова предательски блестела от холодного пота.

– Виктор Сергеевич! – захлебываясь словами, Шевцов потряс в воздухе свежим, пахнущим типографской краской выпуском газеты. – Всё! В Москве флаг спустили! Рубль валится в пропасть! На товарной бирже истерика, брокеры за сердце хватаются! Что делать-то будем⁈ Нам за отгруженные в Омск промышленные трансформаторы смежники еще три миллиона безналом не перевели! Они же завтра в резаную бумагу превратятся! На них даже вагон гвоздей не купишь!

– Николай Петрович. Выдохните, закройте дверь и снимите дубленку, – ровным, бархатным баритоном, в котором скользнула сталь, отрезал я. Выражение моего лица не изменилось ни на миллиметр.

Шевцов моргнул, проглотил ком в горле, но команду выполнил, тяжело опустившись на стул.

– Безналичные советские рубли, как финансовый инструмент, интересовали нас в августе, – я неспешно перебазировался в свое кресло, лениво перекатывая в пальцах золотую зажигалку «Зиппо». – Сейчас конец декабря. Вся наша ликвидная продукция отгружается строго по двум жестким каналам: либо за твердую валюту, либо за прямой, не подверженный инфляции сырьевой ресурс – медь, легированный прокат и кокс. На закрытых литерных счетах предприятия в коммерческом банке Сидорова сейчас аккумулировано ровно полтора миллиона долларов США.

Шевцов замер. Газета выскользнула из его ослабевших пальцев на ковер.

– Полтора… миллиона⁈ – одними губами прошептал снабженец. – Долларов⁈

– Именно, – щелкнула зажигалка, и я пустил дым к лепному потолку. – И пока весь миллионный город в панике гадает, чем кормить семьи в январе, на складах «ТехМаша» сформирован неприкосновенный трехмесячный запас продовольствия. Выменянный по умному бартеру у кузбасских и алтайских агрокомплексов в обмен на наши станки. Десятки тонн первосортного мяса, сливочного масла, гречи, сахара и тушенки. Завтра каждый рабочий нашего завода получит роскошный новогодний продовольственный паек. Бесплатно. За счет предприятия.

В дверь тихо, интеллигентно постучали. В кабинет буквально вплыли главный инженер Семен Игоревич Потапов и профессор Штейн. Оба выглядели осунувшимися из-за бессонных ночей, но глаза технарей горели фанатичным, священным огнем творцов.

– Виктор Сергеевич! – торжественно, как на вручении Нобелевской премии, произнес Потапов. Он бережно положил на мое зеленое сукно плоский, обтянутый черным кожзамом футляр. – КБ Аркадия Лазаревича закончило финальную сборку и тесты! Вы просили успеть до Нового года – мы успели. Первый предсерийный образец портативного кассетного плеера «ТехМаш-Спорт»! С импульсным подзарядом, автореверсом и стереозвуком высшего класса. Японцы нервно курят в сторонке!

Профессор Штейн поправил толстые роговые очки на переносице и гордо расправил сутулую спину:

– Полностью наша элементная база, Виктор Сергеевич! Ни единой импортной детали из-за кордона, зависимость от внешнего рынка – нулевая! В середине января запускаем конвейер в седьмом цехе. Поверьте моему слову, в Москве за такими плеерами коммерсанты будут в очереди ночевать!

– Видите, Николай Петрович? – я перевел насмешливый взгляд на окончательно обомлевшего Шевцова, стряхивая пепел в массивную хрустальную пепельницу. – Пока некогда великая держава рушится от собственной экономической безграмотности, наш «ТехМаш» запускает в серийное производство электронику завтрашнего дня. Так о чем нам с вами плакать?

Однако триумфальную идиллию предновогоднего вечера вспорол резкий, тревожный треск правительственного селектора связи.

– Виктор Сергеевич! – из динамика вырвался злой, напряженный бас начальника службы безопасности майора Петровича. – У нас в третьем сборочном цехе ЧП вырисовывается! Приперся какой-то заезжий демагог. Корочки сует от новоявленного «Независимого Профсоюза Трудящихся». С ним десяток местных горлопанов-активистов. Остановил конвейер, собрал рабочих второй смены, митинг на ящиках устроил! Требует немедленной деприватизации, раздела валютных касс и отмены коммерческих цен! Мужики напуганы телевизором, слушают его, шум поднимается серьезный!

Я чуть прищурился. В моих глазах мгновенно погасла расслабленность, уступив место ледяному, расчетливому и очень опасному азарту хищника, почуявшего чужака на своей территории.

– Вот как? – с легким сдержанным смешком протянул я, неторопливо поднимаясь из-за стола и застегивая верхнюю пуговицу пиджака. – Заезжие стервятники проснулись. Решили под шумок гибели Союза поиграть в народных трибунов и откусить кусок от моего пирога?

– Виктор, может, я дам отмашку Губе? Или вызовем милицию? – напряглась Елена, поднимаясь с дивана. – Это классическая провокация, незачем вам рисковать. Толпа – дело непредсказуемое.

– Зачем привлекать грубую силу там, где требуется точечная хирургическая операция на открытом мозге масс, Леночка? – озорно улыбнулся я, поправляя галстук перед зеркалом. – Насилие сделает из него мученика. Пойдемте-ка в третий цех. Пора показать этим столичным печальникам за народное горе, как должна разговаривать со своими подданными настоящая Власть.

Огромный сборочный цех № 3 встретил нас густым запахом машинного масла, разогретого припоя и тяжелым гулом сотен встревоженных человеческих голосов.

В центре колоссального промышленного пролета, прямо на сколоченном деревянном погрузочном поддоне, возвышался мужчина лет тридцати пяти. Помятое болоньевое пальто, мохерный шарф, растрепанная сальная шевелюра, бегающие глаза – классический портрет столичного интеллигента-грантоеда. Денис Коробов – заезжий гастролер из расплодившихся «демократических платформ», профессионально промышлявший организацией забастовок и раскачиванием лодок на еще живых заводах Сибири.

Вокруг него плотным кольцом сгрудилось около четырехсот рабочих второй смены в синих спецовках. В руках у Коробова надрывался импортный красный мегафон, и его визгливый, срывающийся на истерику голос гулко раскатывался под высокими бетонными сводами:

– … Товарищи рабочие! Братья! – вещал Коробов, обильно брызгая слюной. – Вас нагло, цинично обманывают! Дирекция завода во главе с этим бывшим партократом Крыловым выстроила здесь настоящий капиталистический анклав! Они гребут миллионы долларов за ваши магнитолы, пока в стране рушится рубль и нечего есть! По какому праву все валютные доходы оседают на секретных счетах их акционерного общества, а не делятся по справедливости между каждым честным тружеником у станка⁈

Рабочие хмуро, угрожающе гудели. Тема раздела мифических «валютных денег» в голодном декабре девяносто первого года действовала на дезориентированных людей как концентрированный спирт на пустой желудок.

– Крылов забрал себе контрольный пакет акций! – продолжал накручивать толпу активист. – Он ездит на служебных иномарках, жрет икру в ресторанах, а вам кидает с барского стола жалкие рублевые подачки, которые завтра сгорят! Мы должны требовать полной передачи имущества «ТехМаша» Рабочему Комитету! Все кассы – под жесткий контроль коллектива! Выдать каждому по тысяче долларов наличными прямо сегодня, до Нового Года! Это ваши деньги!

– А дело говорит! – выкрикнул кто-то из молодых, вечно пьяненьких слесарей с задних рядов. – Давай валюту на руки! Сами распорядимся!

– Пусть директор сюда идет! Пусть ответит!

Ситуация стремительно накалялась. Градус дешевого популистского психоза мог за пару минут сорвать смену и превратить идеально работающий, прибыльный производственный механизм в неуправляемый, бунтующий майдан, крушащий всё на своем пути.

Я не стал дожидаться, пока подтянувшаяся охрана Петровича начнет работать резиновыми дубинками и прочищать мне проход.

Неторопливо, с убийственным, леденящим спокойствием патриция, я пошел прямо сквозь ряды рабочих. Люди, видя мое лицо, невольно замолкали и расступались, образуя живой коридор. Контраст был разительным: моя белоснежная сорочка, строгий итальянский крой, запах дорогого парфюма и абсолютно уверенный, подавляющий взгляд подействовали на гудящую толпу как ушат ледяной воды из проруби.

Рядом со мной, как монолитная свита при императоре, чеканили шаг Елена Романова, Потапов и вовремя подоспевший бригадир Захар Степанчук.

Я подошел вплотную к погрузочному поддону. Остановился ровно в трех шагах от визжащего в мегафон Коробова. Медленно, театрально достал из пачки сигарету «Кэмел» и с сочным металлическим щелчком высек пламя из золотой «Зиппо». Огонек на секунду высветил мое волевое, насмешливое лицо.

– Закончил орать, гражданин митингующий? – негромко, но так, что бархатный баритон легко накрыл притихшие первые ряды без всякого мегафона, спросил я. Я глубоко затянулся.

Коробов опешил. Он явно ждал милицию или вопящего в панике директора, но не холодную, властную насмешку. На секунду захлебнувшись воздухом, он тут же попытался перехватить инициативу, наставив раструб мегафона прямо мне в лицо:

– А вот и сам директор-капиталист! Крылов! Отвечай перед рабочим классом! Где наши валютные миллионы⁈ Почему ты не делишь их поровну, как положено по совести⁈

Я посмотрел на него. И искренне, непринужденно расхохотался. В этом смехе было столько снисходительного презрения к скудоумию оппонента, что толпа растерянно замерла.

Затем я сделал шаг вперед, легко, по-спортивному взлетел на поддон и встал вплотную к активисту. При моем внушительном росте и широких плечах я нависал над сутулым столичным оратором, как гранитная скала над чахлым кустом.

Я жестко, без лишних слов, вырвал из его рук мегафон и отшвырнул в сторону.

– Мужики! – громко, с металлом в голосе обратился я к цеху, полностью игнорируя Коробова. – Вы этого залетного соловья сейчас внимательно слушали? Он вам красиво пел про «тысячу долларов каждому на руки» и «рабочий контроль»?

Цех настороженно загудел, ловя каждое мое слово. Рабочие ждали, как ответит Хозяин.

– Так вот, давайте с вами по-мужицки, без лозунгов, на пальцах посчитаем экономику, – я по-дружески, но жестко положил тяжелую ладонь на плечо Коробова. Да так, что тот пискнул и невольно присел под весом моей кисти. – Предположим, я поддаюсь на эту провокацию. Прямо сегодня мы закрываем счета завода. Выгребаем из кассы весь валютный запас до цента и раздаем каждому из трех тысяч рабочих по тысяче баксов. Ура, товарищи, праздник, все богаты! А теперь ответьте мне: что произойдет второго января⁈

В огромном цеху повисла абсолютная, звенящая тишина. Слышно было только мерное гудение трансформаторов под потолком.

– А я вам скажу, что произойдет, потому что этот балабол вам правды не скажет! – отчеканил я, рубя воздух свободной рукой. – Второй день нового года принесет правительственный отпуск цен по всей стране! Государственных расценок больше не будет! Булка хлеба будет стоить не пятьдесят копеек, а пятьдесят рублей! А потом – и все пятьсот! Литр молока – двести! Вы прожрете и пропьете эту свою «честно поделенную» тысячу долларов на рынке за полтора месяца! А дальше что?

Я обвел толпу жестким, сканирующим взглядом, встречаясь глазами с мастерами.

– А дальше – завод встанет намертво! Потому что у нас не останется ни цента оборотных средств на закупку медного проката в Свердловске! Не будет бартерного фонда на кокс из Кузбасса! Не на что будет купить микросхемы в Академгородке! Мы сорвем все контракты! Вы останетесь у разбитого корыта: в холодных, пустых цехах, у ржавеющих станков, без работы и без малейшего шанса прокормить свои семьи! И пойдете на мороз торговать с картонок собственными штанами! Вот что предлагает вам этот человек! Вы этого хотите⁈ Пустить под нож курицу, несущую золотые яйца⁈

Рабочие в передних рядах хмуро переглянулись. Логика выживания дошла до них мгновенно. Захар Степанчук – могучий бригадир третьей линии с руками кузнеца – вышагнул вперед:

– А ведь Сергеич дело говорит, мужики! Если оборотку с завода выдернем – мы ж весной всем скопом зубы на полку положим! Конвейер встанет!

– А теперь давайте спросим этого защитника угнетенных! – я рывком развернул Коробова к себе за лацканы его грязного пальто и заглянул в его бегающие, перепуганные глазки. – Ты сам-то, милый человек, на каком станке на нашем заводе сегодня смену отпахал? Сколько магнитол своими руками собрал, чтобы чужие деньги делить? Какую норму выдал?

Коробов побледнел и засуетился, пытаясь вырваться из моего железного захвата:

– Я… я освобожденный профсоюзный лидер! Я представитель демократической общественности! Я защищаю ваши права от номенклатуры! Пустите!

– Ты не права защищаешь, ты дешевый саботажник, тунеядец и провокатор! – рявкнул я на весь пролет. – Ты приехал на наш работающий завод, чтобы сорвать выполнение государственного сверхплана! Чтобы стравить людей и лишить наших рабочих тринадцатой зарплаты и новогодних премий, на которые они честно пахали весь декабрь! Тебе нужен бунт, чтобы сделать себе имя!

Я брезгливо отшвырнул активиста в сторону, вытащил из внутреннего кармана пиджака пухлый конверт с синими печатями и высоко поднял его над головой:

– Вот здесь – утвержденная мной финансовая ведомость! Завтра каждый, слышите, каждый рабочий «ТехМаша», отработавший месяц без брака и пьянства, получает специальную премию за декабрь! По тысяче рублей чистыми! Плюс к этому – новогодний паек на каждую семью из наших спецрезервов: пять килограммов отборного алтайского мяса, банка камчатской икры, палка сырокопченой колбасы, вологодское масло, мешок сахара и пакет дефицитных абхазских мандаринов для ваших детей! Бесплатно! За счет нашего капиталистического завода! Потому что мы эту валюту заработали и пустили в дело! Мы своих не бросаем!

Цех на долю секунды замер, переваривая масштаб услышанного. А в следующую секунду бетонная коробка здания буквально содрогнулась от оглушительного, яростного и радостного первобытного рева!

– Ура-а-а!!

– Вот это по-нашему! Вот это директор! Сергеич – кремень!

– Икра! Мандарины детям привез! Мужики, слыхали⁈ Да я за этот завод порву кого угодно!

– А этого столичного балабола – с поддона долой! Гнать в шею гниду!

Степанчук в два широких шага взлетел на штабель, сгреб визжащего Коробова за шиворот своей огромной, промасленной лапищей и, как паршивого котенка, сдернул его вниз.

– Вали отсюда, шестерка московская, пока ноги целы! – зарычал бригадир, от души придавая активисту ускорение тяжелым рабочим ботинком под зад. – Попробуй еще раз на нашу территорию сунуться со своими митингами – мы тебя в гальванической ванне с кислотой искупаем!

Несостоявшийся революционер, теряя на ходу шарф, под гомерический хохот, свист и улюлюканье сотен суровых мужиков позорно рванул к выходу из цеха, поскользнувшись и рухнув коленями прямо в мазутную лужу.

Я царственным жестом поднял руку, мгновенно успокаивая бушующую толпу:

– Мужики! Завтра – тридцатое декабря! Завод работает в укороченном режиме, до шестнадцати ноль-ноль! А в пять вечера я жду всех на нашей центральной заводской площади! Будем праздновать первый Новый Год нашего собственного, независимого Акционерного Общества «ТехМаш»!

– Да здравствует Крылов!

– Завод – наш!

– По местам, пацаны, план горит! Время – деньги!

Рабочие с небывалым азартом и ликованием бросились к своим рабочим местам. Станочный конвейер загудел с новой, сокрушительной силой – силой людей, которые поняли, что работают на себя.

Елена Романова подошла ко мне вплотную. Осторожно, будто смахивая невидимую пылинку с лацкана моего пиджака, она тихо, с нескрываемым, глубоким восхищением шепнула:

– Вы дьявольский гроссмейстер, Виктор. Вы разгромили их политический популизм за три минуты простой, грубой человеческой прагматикой.

– Прагматикой и сытым желудком, Лена, – усмехнулся я, щелчком отправляя окурок в урну. – Людям, у которых рухнула страна, давно не нужны абстрактные лозунги про демократию. В эпоху перемен им нужна железобетонная уверенность в том, что завтра их дети будут сыты. И тот, кто даст им эту уверенность, станет для них царем и богом.

Тридцатое декабря. Семнадцать часов ноль-ноль.

Центральная площадь завода «ТехМаш» стараниями Петровича и завхозов превратилась в настоящую, бьющую через край сибирскую новогоднюю сказку. В то время как за бетонным забором умирала советская эпоха, здесь рождалась корпоративная империя.

В самом центре заснеженной площади возвышалась исполинская, переливающаяся тысячами цветных дефицитных ламп ель. Вокруг нее правильным квадратом выстроились длинные ряды крытых армейских грузовиков. С их бортов румяные заводские кассиры и крепкие парни из ВОХРа деловито выдавали рабочим и их женам плотные, невероятно тяжелые картонные коробки с продовольствием.

В морозном воздухе висел невероятный для голодного 1991 года аромат: густой запах хвои, жареных на мангалах шашлыков, свежей сдобы и бензина. Из мощных концертных колонок, выставленных прямо из окон заводоуправления, на весь промышленный район гремели веселые новогодние хиты и шлягеры группы «Комбинация».

На праздничной сцене, наскоро сколоченной у парадного крыльца и украшенной кумачом, стояла вся верхушка нашей новоиспеченной корпоративной монополии.

Я – в распахнутом черном кашемировом пальто с дорогим каракулевым воротником. Рядом Елена Романова в ослепительной пушистой беличьей шубке. Потапов, расчувствовавшийся профессор Штейн, сияющий Шевцов, торжественный майор Петрович при параде и хмуро улыбающийся Губа, чьи парни сейчас незаметно, но жестко контролировали периметр.

Перед сценой колыхалось море людей – более четырех тысяч человек. Практически весь коллектив гиганта с женами, смеющимися детьми и приглашенными стариками-ветеранами труда.

Я подошел к стойке микрофона. На многотысячной площади мгновенно, по одному властному взмаху моей руки, установилась звенящая, почти религиозная тишина.

– Дорогие заводчане! Друзья! Коллеги! – мой глубокий баритон мощными волнами раскатывался над площадью, эхом отражаясь от монументальных кирпичных стен. – Уходящий год был самым тяжелым, переломным и страшным в новейшей истории нашей страны. На наших глазах рушились старые союзы, останавливались заводы-гиганты, пустели полки в магазинах, обесценивались деньги. Но мы с вами не поддались панике! Мы не стали скулить и ждать милости и подачек от разваливающегося, парализованного государства! Мы взяли судьбу завода в свои собственные мозолистые руки!

Площадь ответила слитным, могучим, одобряющим гулом, от которого дрогнул снег на ветвях елей!

– За эти короткие семь месяцев, – продолжал я, оглядывая тысячи родных, преданных и, главное, сытых лиц, смотревших на меня с искренней надеждой и верой, – мы с вами вытащили предприятие со дна! Мы погасили все старые долги! Мы запустили новые, не имеющие аналогов высокотехнологичные линии! Наш стереокомплекс завоевал всю Сибирь! Мы выбили для себя сырье и выкупили эту землю, станки и логистику! И сегодня «ТехМаш» – это не просто умирающее государственное предприятие. Это наше общее, закрытое от чужаков Акционерное Общество! Наша независимая, богатая и процветающая империя! И мы никому ее не отдадим!

– Ура-а-а-а!!! – раскатился над замерзающим Новосибирском многотысячный, потрясающий своей первобытной мощью рев победителей.

– А теперь – к приятному, ради чего мы все так упорно трудились! Праздничный распределительный аукцион! – скомандовал я, махнув рукой. – Семь новеньких, полученных по бартеру из Тольятти автомобилей «ВАЗ-2107», обретают своих полноправных хозяев среди лучших передовиков производства, мастеров и инженеров этого года! Вручаем ключи!

Под оглушительные овации, радостные крики и ослепительные вспышки фотоаппаратов местной прессы на сцену потянулись люди. Смущенный гигант Степанчук, наладчики из шестого цеха, пара молодых дерзких гениев-схемотехников из КБ Штейна… Получить новенькую «семерку» в конце девяносто первого года было равносильно выигрышу в космическую лотерею. Люди плакали, сжимая в руках ключи от машин, которые в рухнувшей стране стоили целое состояние.

А затем началась беспрецедентная массовая выдача предновогодних дивидендов и пайков. Каждая семья заводчанина уходила с площади, тяжело сгибаясь под тяжестью коробок с дефицитными продуктами, сжимая в карманах пухлые премиальные конверты с деньгами и унося в душе ощущение абсолютной, железобетонной защищенности.

В то время как весь остальный, огромный и растерянный Советский Союз с ужасом погружался во мрак страха перед январской катастрофой, люди корпорации «ТехМаш» вступали в новый, тысяча девятьсот девяносто второй год безоговорочными триумфаторами.

Тридцать первое декабря. Двадцать три часа пятьдесят минут.

За десять минут до того, как стрелки часов окончательно перечеркнут советскую эпоху, мы с Еленой Романовой поднялись на плоскую, очищенную от снега крышу главного корпуса заводоуправления.

Далеко внизу, погруженный в глубокие, колючие сибирские снега, покоился огромный, тяжело дышащий мегаполис. В темных окнах типовых панельных многоэтажек тускло горели редкие, тревожные огоньки. Над городом висела холодная, напряженная тишина – тишина страны, затаившей дыхание перед ударом.

А прямо под нашими ногами раскинулась гигантская, сверкающая огнями территория моего завода. В длинных цехах мерно, давая тепло, горели дежурные желтые огни, над трубой котельной ровно поднимался густой белый дым, а на пустой площади у наряженной ели уютно переливалась дорогая гирлянда. Это был наш бастион. Остров тепла, света и силы посреди океана разрухи.

Я стоял у самого края бетонного парапета в расстегнутом пальто, не чувствуя мороза, и держал в руке тонкий хрустальный бокал с играющим золотыми пузырьками коллекционным французским шампанским «Вдова Клико».

Елена плавно, почти бесшумно подошла ко мне со спины. Она скользнула руками под мое пальто, нежно обняла за талию и прижалась прохладной щекой к моей спине. На ней было роскошное, облегающее вечернее платье из черного бархата, едва скрытое под легкой меховой накидкой. От нее пахло морозом и сладкими, дурманящими духами.

– О чем ты думаешь, Виктор? – тихо, с интимной нежностью шепнула она, глядя на засыпающий, замерзающий город.

– Я думаю о том, Лена, что мы с тобой разыграли идеальную дебютную шахматную партию, – с легкой, довольной и хищной полуулыбкой ответил я. Свободной рукой я достал из кармана сигарету и щелкнул верной золотой зажигалкой. – В мае уходящего года этот завод был полумертвым, гниющим трупом с тридцатимиллионными долгами, бастующими маргиналами и вороватым партийным руководством в креслах. А сегодня… Сегодня это незаменимая, неприступная корпоративная крепость. Мы монополизировали лучшие ресурсы, создали передовые технологии и скупили умы лучших людей этого края. Мы создали инструмент абсолютной власти.

– Завтра начнется девяносто второй год, Витя, – чуть тревожно, с легкой дрожью предвкушения произнесла Елена, поднимая на меня свои бездонные серо-зеленые глаза. – Начнется дикий, кровавый капитализм. Ваучерная приватизация имени товарища Чубайса, малиновые пиджаки, стрельба на улицах, гиперинфляция. Начнется беспощадная бойня за крупные активы. Ставки взлетят до небес. Нас попытаются сожрать.

– Пускай только попробуют, милая, – я тихо, искренне и раскатисто рассмеялся. Мой смех подхватил ледяной ветер и унес в темноту. – Пусть столичные мальчики-реформаторы, чиновники, уличные бандиты и красные директора пробуют обломать свои гнилые зубы о наши бетонные стены. Мы готовы к любому шторму. Более того – мы этот шторм оседлаем. Мы научились побеждать по своим правилам. И мы заберем всё, до чего сможем дотянуться.

В этот самый момент в кабинете этажом ниже громко, торжественно, пробиваясь сквозь радиоэфир из столицы, ударили куранты, знаменуя окончательный уход советской эпохи и рождение первого января тысяча девятьсот девяносто второго года. Рубикон был перейден. Настало время хищников.

Со стороны заводского стадиона, по команде Петровича, в черное, бархатное зимнее небо один за другим с оглушительным, пушечным радостным треском рванули заряды мощного импортного фейерверка. Они распускались над заснеженными крышами огненными хризантемами, окрашивая территорию «ТехМаша» и лицо Елены в багровые, золотые и изумрудные тона триумфа Империи.

Я развернулся к Елене. Властно обнял её за стройную талию, притянул вплотную к себе и коснулся её прохладных, чувственных губ долгим, собственническим и страстным поцелуем, в котором смешались вкус дорогого вина и морозного адреналина.

Она ответила со всей сдерживаемой ранее страстью, обхватив руками мою шею.

– С Новым годом, Елена Станиславовна, – прошептал я, нехотя отстранившись и глядя в ее блестящие глаза. – С первым годом нашей новой корпоративной Эры.

– С Новым годом, мой Директор, – с лукавой, чарующей и абсолютно покорной улыбкой ответила она.

Я поднял хрустальный бокал, салютуя расцвеченному вспышками небу, сделал глоток обжигающе-ледяного искристого вина, глубоко затянулся сигаретой и смело, с предвкушением матерого хищника, взглянул на распахнувшийся перед нами дикий, опасный, но такой манящий новый мир больших возможностей.

Игра только начиналась.