Текст книги "Как я строил ТехМаш (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)

Глава 4
Сибирский заслон и обкомовский аудит

Утро понедельника на «ТехМаше» началось с давно забытого, почти сакрального звука – тяжелого, мерного, низкочастотного гула оживших заводских цехов. Музыки работающих активов.

На мощеной площадке перед центральной проходной больше не клубились злые, отчаявшиеся люди с гаечными ключами и сорванными глотками. Напротив, утренняя смена шагала сквозь чугунные вертушки с суровым, сдержанным достоинством. В карманах у каждого приятно грели бедро хрустящие купюры из разблокированной кассы. В огромной заводской столовой с самого утра пахло не привычной тоскливой вареной минтаевой чешуей, а наваристым борщом и гуляшом с подсобного хозяйства, за ударное созидание которого бывший парторг Богомолов теперь расплачивался стремительным похудением, нервным тиком и безвылазными выходными на свинокомплексе. Моя система жестких KPI работала безотказно.

Я сидел в своем необъятном кабинете, наслаждаясь чашкой крепкого двойного эспрессо, сваренного в чудом добытой Лидочкой финской кофеварке. На полированном дубовом столе лежал идеальный логистический отчет за выходные: сорок вагонов уральской меди и кузбасского сортового проката были полностью разгружены, приняты на баланс и аккуратно заштабелированы на складах. Рэкетиры из ОПГ «Ленинские» под чутким руководством авторитета Губы отработали каждый прописанный в нашей устной договоренности процент. Ни единого листа трансформаторного железа, ни одного мотка дефицитного кабеля не утекло за периметр. Теневой сектор оказался куда надежнее неповоротливого министерского Госснаба.

– Виктор Сергеевич! – в кабинет, словно всполошенная синица, влетела секретарша. Вид у нее был одновременно восторженный и до смерти перепуганный. – Там… там главный инженер пришел! Семен Игоревич Потапов. Требует экстренной аудиенции! Говорит, если вы его прямо сейчас не примете, у него случится обширный инфаркт от ваших темпов!

– Зови Семена Игоревича, Лидочка, – усмехнулся я, небрежно отодвигая чашку. – Инфаркты в руководящем составе нам сейчас совершенно не рентабельны.

Спустя секунду на пороге нарисовался главный инженер завода.

Потапов был человеком старой, фундаментальной советской закалки. Сутулый, жилистый пятидесятипятилетний упрямец с вихром седых волос, в слегка засаленном сером лабораторном халате поверх строгой сорочки. Под густыми, кустистыми бровями горели проницательные, воспаленные от недосыпа глаза. Честный, упертый технарь до мозга костей, который три долгих месяца пытался удержать сложное производство от полного паралича, пока прежний директор-мажор Крылов глушил тоску коньяком.

– Виктор Сергеевич, – без прелюдий и субординации прохрипел Потапов, тяжело рухнув в кресло для посетителей и шлепнув на мой стол пухлую картонную папку. – Я сорок лет на производстве. Я строил турбинные цеха в Красноярске, я запускал секретные линии в Братске… Но то, что происходит здесь последние трое суток, не поддается никакой здравой инженерной логике!

– А вы отложите логику планового советского Госплана в дальний ящик, Семен Игоревич, – я плавно откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. – И примените логику дикого капиталистического рынка. Что конкретно вас смущает?

– Какого еще рынка⁈ – главный инженер всплеснул руками, едва не смахнув малахитовую пепельницу. – У нас на складах лежит тридцать тонн отборного сортового проката и высокочистая медь! Без единого наряда из Минэлектротехпрома! Без спущенных сверху фондов! Нам за такую махновщину местное ОБХСС должно расстрельные статьи пришивать! А главное… намоточные станки в третьем цехе уже в три смены мотают катушки! Мужики от конвейера не отходят, в туалет бегом бегают, потому что вы им премию живым налом пообещали за перевыполнение нормо-часов!

– И вы считаете, что мотивированный рублем персонал и работающее на полную мощность производство – это повод для паники? – иронично хмыкнул я, прикуривая сигарету от массивной зажигалки.

– Я считаю, что вы сумасшедший, Виктор Сергеевич! – Потапов подался вперед, впившись узловатыми пальцами в край моего стола. – Сумасшедший, наглый и гениальный! Я за три месяца ни грамма сырья в министерстве выбить не мог, все пороги обил, а вы за одни сутки нагнули Кузбасс и вытрясли кэш из областного Госбанка! Но вы хоть понимаете, какие будут последствия? Обком проснется! В Горисполкоме уже слухи ходят, что молодой директор «ТехМаша» устроил на левом берегу Оби суверенный капиталистический анклав! Нас же сожрут с потрохами!

– А пусть ходят, Семен Игоревич. Слухи – это бесплатный маркетинг, – я с легким озорством выдохнул сизую струю дыма в потолок. – Чем гуще и страшнее эти слухи, тем сложнее нашим замшелым партийным боссам понять, с какой стороны к нам подступиться. Вы мне лучше скажите как технарь: сколько времени вашим наладчикам потребуется, чтобы переоснастить вторую сборочную линию под новые импульсные блоки питания от КБ профессора Штейна?

Потапов застыл с полуоткрытым ртом. Его густые брови медленно поползли вверх, обнажая искренний шок.

– Вы… вы уже и до Академгородка свои щупальца дотянули⁈ До лаборатории Штейна⁈ Но как⁈

– А вот так. Венчурные инвестиции. Академическая наука должна обслуживать реальное производство и генерировать прибыль, а не просить жалкие подачки у разваливающегося государства. Я взял их на аутсорсинг. Так сколько?

– Два дня… – пробормотал Потапов, механически доставая из кармана халата платочек и промокая вспотевший лоб. В глазах старого инженера внезапно зажегся фанатичный профессиональный блеск. – Если перевести людей на круглосуточный режим и отменить выходные… два-три дня. Завтра же утром лично встану у наладчиков! Эти блоки – это же революция в компонентной базе!

– Вот и отлично. Действуйте. И спите спокойно, Семен Игоревич: уголовные статьи нам с вами светить не будут. Мы скоро сами будем писать законы для этой экономики.

Не успел главный инженер оправиться от культурного шока и покинуть кабинет, как правительственный селектор на моем столе зашелся истеричным, надрывным писком.

– Виктор Сергеевич! – в голосе Лидочки звенела неконтролируемая, чистая паника. – К центральной проходной подкатила черная номенклатурная «Чайка» и две персональные «Волги» с мигалками! Из них вышли… из Обкома приехали! Лично заведующий отделом оборонной промышленности Лев Николаевич Щербаков! И с ним целая инспекция: из прокуратуры, из Комитета народного контроля!

– Ого. Хеджирование рисков отменяется, переходим в ближний бой, – я с предвкушающей хищной улыбкой поднялся из-за стола, привычным жестом одергивая пиджак и поправляя манжеты. – Тяжелая артиллерия выкатилась на позиции. Заждались мы их, родных.

– Они требуют шлагбаум снести! – верещала секретарша. – А майор Петрович, начальник ВОХРа, встал грудью и их не пускает! Говорит, спецпропусков нет, пусть идут в бюро пропусков в общую очередь стоять и фотографироваться! Щербаков там багровый весь, орет, что всех пересажает!

– Петрович – золото, а не безопасник. Выпиши ему двойную премию, – искренне восхитился я. – Но перегибать палку не будем, нам нужна конструктивная беседа. Лидочка, передай на пост: пусть пропустит кавалькаду. А дорогих гостей немедленно конвоируй ко мне. Да чай завари самый лучший, из директорских спецзапасов. И печенье достань.

Спустя пять минут массивные двери моего кабинета распахнулись с таким треском, словно их вынесли тараном.

На пороге, тяжело дыша, стоял Лев Николаевич Щербаков. Грузный, тучный чиновник лет пятидесяти в тяжелом драповом пальто (несмотря на майское тепло) и с лицом цвета залежалого сырого бетона. Человек, чьей фамилией в промышленном секторе Новосибирска было принято пугать строптивых директоров до нервного тика.

За его широкой спиной жалась целая карательная свита: строгий инспектор Горисполкома с пухлой кожаной папкой, молодой прокурорский следователь с бегающим, цепким взглядом и двое безликих специалистов в серых костюмах.

– Крылов! – загремел Щербаков прямо от порога, даже не давая себе труда снять велюровую шляпу. – Ты что здесь устроил, щенок⁈ Какую-то финансовую махновщину⁈ Твоя военизированная охрана на проходной смеет останавливать машину заведующего отделом Обкома партии⁈

Я не сдвинулся с места. Лишь неторопливо обошел свой стол, расслабленно оперся бедром о полированную столешницу и заложил руки в карманы брюк. Поза абсолютного доминирования на своей территории.

– Лев Николаевич, добрый день. Рад вас видеть в добром здравии, – произнес я ровным, бархатным баритоном, в котором не угадывалось ни миллиграмма привычного для советских чиновников холопского трепета. Уверенность бьет больнее крика. – Снимите шляпу, будьте любезны. В помещении женщина, да и портрет Ильича над вами висит, неудобно. А что касается проходной – у нас режимный объект. График работы завода восстановлен, цеха полны сырья, охрана бдит по уставу. Или вы хотите, чтобы у нас со складов дефицитную медь растащили в ваше отсутствие? Я действую строго по инструкции.

Щербаков физически опешил. Тяжелый партийный функционер, привыкший, что при одном звуке его голоса директора заводов бледнеют и судорожно глотают валидол, встретил перед собой абсолютно спокойного, холеного и уверенного в своей безнаказанности менеджера новой формации. Сбой системы.

– Ты мне зубы не заговаривай, Виктор! – Щербаков сделал грузный шаг вперед, яростно срывая шляпу и расстегивая пальто. – Мы сюда приехали не чаи с тобой гонять! В Обком поступили тревожные сигналы! Сигналы о вопиющих нарушениях финансовой дисциплины, самоуправстве и прямом сговоре руководства завода с криминальными структурами!

– Ух ты, – с легким, издевательским изумлением протянул я. – Сколько страшных терминов в одном предложении. И от кого же поступили эти чудесные сигналы? Уж не от Николая ли Петровича Шевцова, вашего бывшего подопечного, который прямо сейчас пишет в камере СИЗО чистосердечное признание о попытке хищения заводских фондов в особо крупных размерах?

Молодой прокурорский работник за спиной Щербакова при этих словах заметно вздрогнул и нервно переступил с ноги на ногу. Попадать под каток чужих уголовных дел ему явно не хотелось.

– Разговор сейчас идет о другом! – рявкнул Щербаков, в ярости взмахнув мясистой рукой. – Откуда на счетах полумертвого «ТехМаша» полмиллиона рублей наличными⁈ Откуда сорок вагонов металла без согласования с Госснабом СССР⁈ Кто разрешил вам проводить теневые бартерные операции с бастующим Кузбассом⁈ Это прямой подрыв основ социалистической плановой экономики! Вредительство!

– Это антикризисный менеджмент и спасение стратегического предприятия от полного социального краха, Лев Николаевич, – жестко, как бритвой, отрезал я.

Я сделал два чеканных шага навстречу партийному боссу, вторгаясь в его личное пространство. Мой взгляд стал ледяным и давящим.

– Если бы я три дня назад не выгрыз зубами эти деньги у банка и не пригнал этот металл – сегодня утром три тысячи голодных, разъяренных рабочих «ТехМаша» стояли бы не у своих токарных станков. Они стояли бы на центральной площади, прямо перед мраморными колоннами вашего Обкома. И поверьте мне на слово: они пришли бы туда не с транспарантами «Слава КПСС». Они пришли бы с ломами и арматурой. И первыми, кого они подняли бы на вилы за задержку зарплаты, были бы вы лично и ваш комфортный отдел оборонной промышленности.

Щербаков на секунду потерял дар речи. Краснота на его обвисших щеках стремительно сменилась нездоровой, восковой бледностью. Он не был дураком и прекрасно знал взрывоопасную ситуацию в стране: шахтерские бунты в Кузбассе и забастовки в Омске уже заставляли высшую номенклатуру в Москве трястись от животного страха перед толпой.

– Ты… ты мне бунтами не угрожай! – прохрипел заведующий отделом, инстинктивно пятясь назад. – По закону ты превысил должностные полномочия! Я прямо сейчас назначаю полную финансовую и производственную проверку! Мы опечатаем бухгалтерию и склады!

– Опечатайте, – легко, с пугающим равнодушием согласился я. Развернулся к столу, взял в руки изящную фарфоровую чашку и сделал глоток. – Опечатывайте прямо сейчас, Лев Николаевич. У вас же есть полномочия. Но делать это вы пойдете лично. Ножками. В цеха. На глазах у двухсот суровых мужиков тяжелой смены. А заодно объявите им в рупор, что производство снова останавливается, металл изымается, а их аванс за следующий месяц аннулируется из-за вашей партийной принципиальности. Уверен, бригадир Степанчук и его слесари по достоинству оценят вашу верность советским инструкциям. Скорая помощь до вас доехать просто не успеет.

Инспектор Горисполкома и прокурорский следователь переглянулись с нескрываемым, липким ужасом. Никому из этих кабинетных мальчиков категорически не улыбалась перспектива выходить к озверевшему гегемону с новостью о закрытии кормильца-завода.

– Лев Николаевич… – тихо, одними губами шепнул прокурорский, осторожно дернув Щербакова за рукав тяжелого пальто. – Может, мы сначала в кабинете все документы посмотрим? Без эксцессов и лишнего шума? Нам резонанс в прессе сейчас ни к чему…

Щербаков судорожно сглотнул, пытаясь сохранить лицо и хотя бы видимость контроля над ситуацией.

– Документы… Разумеется! Мы начнем с бумаг! – прокашлявшись, заявил он, старательно избегая моего взгляда. – Показывай всю бухгалтерию, Крылов! Кредитный договор с Госбанком, накладные на металл, договоры обмена с Кузбассом! Если хоть в одной цифре будет фальшь или нецелевое расходование – вылетишь из партии и из кресла прямиком на нары!

– С превеликим удовольствием, господа аудиторы, – с хищной, но безупречно вежливой улыбкой произнес я. – Лидочка! Организуй нашим гостям чай. И срочно вызови ко мне из Особого КБ профессора Штейна. Пора показать областному руководству, как выглядит настоящее, высокомаржинальное будущее сибирской промышленности.

Следующие два часа мой кабинет напоминал поле жестокой позиционной битвы между отживающей, неповоротливой советской машиной и новой, дерзкой эпохой эффективного риск-менеджмента.

Обкомовские инспекторы с лупами ползали по бухгалтерским ведомостям, пытались найти юридические зацепки в кредитном договоре Сидорова и маниакально придирались к каждой печати на накладных. Но схема, которую я выстроил, была железобетонной. Кредит был официально оформлен под реальный, твердый товарный залог в пути. Металл принят на баланс завода по акту экстренной производственной необходимости, спасающему госзаказ. А выплата зарплаты прошла строго по ведомостям, без единой «серой» копейки. Придраться было физически не к чему.

А когда в кабинет робко вошел профессор Штейн – худой, взъерошенный, как безумный гений, но с горящими фанатичным огнем глазами, бережно держа в руках аккуратный металлический корпус первого опытного образца, – игра окончательно и бесповоротно перешла на мое поле. Поле продажи выгод.

– Вот, извольте видеть, Лев Николаевич, – я бесшумно, как величайшую драгоценность, опустил перед Щербаковым компактную матово-черную коробочку с идеальной пайкой печатных плат. – Гордость нашей инженерной мысли. Уникальная разработка нашего нового Особого Конструкторского Бюро, созданного на базе завода. Импульсный блок питания нового поколения. Габариты – в три раза меньше громоздких советских аналогов. КПД – девяносто четыре процента. Себестоимость при массовой сборке – копеечная.

Щербаков недоверчиво, словно неразорвавшуюся бомбу, покрутил прибор в пухлых пальцах:

– И что эта ваша пищалка дает экономике? Кому она вообще нужна?

– Кому? – я чуть подался вперед, нависая над столом и понизив голос до заговорщицкого, интимного полушепота. Так продают инсайды на миллиард. – Каждому заводу радиоэлектроники в разваливающемся Союзе. И каждому советскому гражданину, который спит и видит качественную отечественную видео– и аудиоаппаратуре. Через два месяца «ТехМаш» начинает конвейерный, серийный выпуск этих блоков. Мы в одиночку перекрываем жесточайший дефицит по всей Сибири и Дальнему Востоку. А чистая маржа от реализации первой же партии даст заводу столько валюты и безнала, что мы сможем навсегда отказаться от жалких государственных дотаций. Мы станем финансовыми донорами областного бюджета.

В тусклых глазах Щербакова внезапно зажглась сложнейшая гамма чувств. Классовая ненависть к молодому выскочке боролась в нем с сугубо чиновничьей, аппаратной жадностью. В 1991 году любой региональный руководитель, способный красиво отчитаться перед Москвой о «внедрении передовых технологий, реальном хозрасчете и успешной конверсии оборонки», мгновенно получал ордена, повышение и билет в высший эшелон власти. Это был беспроигрышный лотерейный билет. Я предлагал ему золотой парашют.

– Вы… вы хотите сказать, что это ваша собственная конверсионная программа? – медленно, тщательно подбирая слова, спросил партийный босс, начиная улавливать колоссальную политическую выгоду.

– Именно так, Лев Николаевич! – горячо подхватил я с пафосом настоящего прожженного трибуна, вбивая гвоздь в его сомнения. – Настоящая, глубокая, инновационная конверсия! Мы не собираемся клепать кастрюли из стратегического титана, как другие заводы! Мы запускаем высокотехнологичную микроэлектронику мирового уровня! И если Обком партии в вашем лице мудро возглавит и политически поддержит этот беспрецедентный эксперимент… Вы только представьте, как это мощно прозвучит в докладе в ЦК в Москве? «Новосибирский прорыв: опыт самоокупаемости и конверсии под руководством товарища Щербакова»! Это же гарантированная публикация на первой полосе «Правды»!

Щербаков окончательно замер. Пухлая кожаная папка с проектом протокола нарушений, которую еще час назад так сладострастно заполнял прокурорский работник, невольно сползла на край стола. Партийный мастодонт увидел перед собой не просто дерзкого директора-нарушителя, которого нужно распять. Он увидел спасательный круг в эпоху рушащегося строя.

– Хм… – Щербаков медленно снял очки, неторопливо протирая линзы замшевым платком. Это был жест капитуляции. – Конверсионный областной эксперимент, говоришь? Звучит масштабно и своевременно. А почему в отдел Обкома вовремя официальную заявку и сметы не подали?

– Так забастовка же была, Лев Николаевич! Жесточайший кризис! – с искренней горечью выдохнул я, мастерски изобразив глубокое партийное сожаление. – Саботаж и головотяпство прежнего руководства! Этот вор Шевцов и карьерист парторг Богомолов намеренно скрывали от нас реальные технологические возможности завода, готовя его к банкротству! Но сейчас, когда мы сплотили коллектив, вычистили ряды и навели железный порядок… Нам нужна только ваша мудрая, отеческая партийная поддержка. Без вашей административной крыши нам этот проект не вытянуть.

Инспекторы Горисполкома облегченно выдохнули и переглянулись, синхронно закрывая свои папки. Было абсолютно очевидно, что градус смертельной прокурорской проверки мгновенно снизился до нуля. Политика победила Уголовный кодекс.

– Ладно, Крылов… Убедил, чертяка языкастый, – Щербаков с кряхтением поднялся из-за стола, тяжело опираясь на руки. В его голосе зазвучали барские, покровительственные нотки. – Инспекцию и выемку документов мы пока приостановим. Ввиду вновь открывшихся перспектив. Но с одним жестким условием!

– Внимательно слушаю, – я вежливо склонил голову.

– Ровно через две недели ты кладешь мне на стол развернутый технико-экономический отчет по этой вашей… конверсионной линии. И первый рабочий, серийный образец этой аппаратуры привозишь ко мне в Обком. Лично! На закрытое заседание бюро! Если все твои сказки подтвердятся в железе – мы официально оформим «ТехМаш» как главную экспериментальную инновационную площадку Новосибирской области. Получишь от меня полный карт-бланш на прямые коммерческие поставки и зеленый свет в банках!

– Договорились, Лев Николаевич, – я крепко пожал его протянутую, влажную руку. – Поверьте моему слову инвестора, вы не пожалеете. «ТехМаш» еще заставит греметь рынки всего Союза!

Щербаков ответил на рукопожатие с невольным, тяжелым уважением. Настоящий, матерый номенклатурщик всегда чуял, откуда дует свежий ветер политических и экономических перемен. И сгорать в костре за мертвые советские инструкции категорически не собирался.

Когда массивная «Чайка» и черные «Волги» обкомовских гостей наконец скрылись за заводскими воротами, я выдохнул и вернулся в кабинет. Очередной раунд остался за мной.

День клонился к позднему вечеру. На рабочем столе уютно горела зеленым светом массивная настольная лампа. Лидочка тихо, почти на цыпочках наводила порядок, собирая кофейные чашки и улыбаясь так лучезарно, словно мы только что вдвоем взяли Рейхстаг.

– Виктор Сергеевич… Вы их просто танком раскатали! – с придыханием прошептала она, глядя на меня горящими глазами. – Щербаков же у нас во всем регионе считался самым страшным человеком, грозой директоров! А ушел, как миленький, бережно прижимая к груди вашу коробочку!

– Запомни базовое правило менеджмента, Лидочка: самый страшный человек – это не тот, кто громче орет. Это тот, у кого нет личной мотивации, – я устало опустился в кресло, ослабил шелковый галстук и глубоко затянулся «Кэмелом». – А у товарища Щербакова мотивация предельно простая, животная – удержаться в теплом кресле при любой грядущей смене власти. И пока мы даем ему конкретный финансовый результат и красивые инновационные отчеты для Москвы, он будет прикрывать наш бизнес лучше любой дивизии ОМОНа.

В дверь тихо, интеллигентно постучали. На пороге появился несменяемый майор Петрович.

– Виктор Сергеевич, не обессудьте за поздний визит. Там у проходной человек вас спрашивает. Из Академгородка примчался на такси. Говорит, от профессора Штейна. Привез чистовые чертежи пресс-форм для корпуса нашего нового импульсника. Пропустить?

– Зови, Петрович, немедленно зови, – я выдохнул красивое, ровное кольцо дыма в потолок. – Капитализм не спит, и мы не будем.

Я подошел к огромному окну. За стеклом холодная сибирская ночь медленно и властно накрывала гигантскую территорию завода «ТехМаш». В цехах горели тысячи ярких огней ртутных ламп, мощно гудели прессы, кипела настоящая, живая производственная жизнь.

Советская система, которая еще год назад казалась монолитной и нерушимой, с треском рвалась по всем швам. Но здесь, на этих гектарах бетона и стали, я уже начал строить свой собственный мир. Жесткий корпоративный мир, в котором не было места слабым, сомневающимся и закостенелым.

Я холодно улыбнулся своему уставшему, но хищному отражению в темном стекле.

«Ну что, тысяча девятьсот девяносто первый год… Разминка окончена. Теперь попрем захватывать рынки».