Текст книги "Как я строил ТехМаш (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц)

Глава 7
Инспекция из Обкома и женский фактор

К середине июня короткое, но яростное сибирское лето окончательно вступило в свои права, сбрасывая серую весеннюю хмарь.

Огромная территория завода «ТехМаш» за последний месяц преобразилась до неузнаваемости. Заброшенные десятилетиями газоны между бетонными цехами аккуратно выстригли, асфальтовые дорожки вычистили до блеска поливальными машинами, а на центральной площади перед заводоуправлением взорам всех входящих открывалась истинная, осязаемая гордость и главный мотиватор предприятия.

Семь новеньких, сверкающих акриловой эмалью бежевых и темно-синих экспортных автомобилей ВАЗ-2107 стояли ровным, идеальным строем, отражая хромированными бамперами яркое июньское солнце. Возле выставленных машин круглосуточно дежурил пост ВОХРа, а суровые рабочие первой и второй смен после гудка специально делали крюк, чтобы просто постоять, покурить и благоговейно посмотреть на стильные тольяттинские седаны. По заводу гулял здоровый, хищный спортивный азарт: распределительный аукцион за ударную, безбраковую сборку новой партии магнитол «ТехМаш-101» был официально назначен на следующую пятницу. Люди поверили в капитализм.

Я стоял у распахнутого окна своего монументального кабинета, с наслаждением вдыхая свежий запах тополиной листвы, перебивающий аромат крепкого, дорогого табака.

За моей спиной Лидочка, ритмично цокая каблучками, аккуратно раскладывала по кожаным папкам свежие финансовые сводки. Завод, еще месяц назад стоявший на грани бунта и банкротства, теперь работал как сверхточные швейцарские часы. Батареи уральского эмальпровода бесперебойно перерабатывались в силовые трансформаторы, Особое КБ профессора Штейна выдавало одну инновационную плату за другой, а бартерные цепочки через Кузбасс и Свердловск, находящиеся под зубастым присмотром бригад авторитета Губы, приносили «ТехМашу» непрерывный поток сырья и дефицитной наличности.

– Виктор Сергеевич, – тихо, заговорщицки позвала секретарша, вытирая тонкие пальчики салфеткой. – А парторг-то наш, Валерий Павлович Богомолов, какой-то очень странный последние два дня. Шебутной.

– И в чем же выражается его подозрительность, Лидочка? – не оборачиваясь, спросил я.

– Смывается куда-то в рабочее время в город на служебном «Москвиче». Шепчется по темным углам в коридорах с замом по кадрам. А сегодня на утренней планерке смотрел на вас… ну, прямо как сытый кот на сметану. С таким гаденьким торжеством. Затаился.

Я плавно развернулся, небрежно оперся бедром о подоконник и неторопливо прикурил сигарету от золотого Ronson.

– Кот на сметану, говоришь? Значит, наш дорогой Валерий Павлович искренне считает, что нащупал под нашим крейсером какую-то серьезную пробоину. Ну-ну. Старая советская партийная номенклатура предсказуема до тошноты, Лидочка. Когда эти аппаратчики не могут выиграть в открытом, честном производственном бою, они бегут строчить анонимные доносы в закрытые карательные инстанции. Это их генетический код.

– А вы… не боитесь? – с невольным, искренним трепетом в голосе спросила девушка, прижимая папку к груди.

– Бояться, милая моя, в бизнесе нужно только упущенной маржинальной выгоды и кассовых разрывов, – озорно, с легким прищуром подмигнул я ей. – А доносы… Грамотно спровоцированный донос – это просто прекрасный, легальный повод избавиться от управленческого балласта раз и навсегда. Чужими руками.

В этот момент правительственный селектор на столе зашелся сухим, надрывным, тревожным треском.

– Виктор Сергеевич! – в динамике прорезался басовитый, напряженный голос начальника СБ майора Петровича. – Шеф, к нам на внутреннюю территорию заезжает черная «Волга» с правительственными номерами спецсерии «НСО». Из машины вышли… Грозные гости, командир.

– Кто именно, Петрович? Опять горисполком на огонек заглянул? – прищурился я, стряхивая пепел.

– Берите выше. Сама Председатель комиссии партийного контроля Обкома КПСС. Романова. Елена Станиславовна лично. С ней двое крепких инспекторов в серых френчах с портфелями. А наш Богомолов их у ворот встречает, аж из штанов выпрыгивает от угодничества, чуть ли не кланяется!

– Ого. Вот это калибр, – я с предвкушающей, хищной улыбкой затушил сигарету в массивной хрустальной пепельнице. – Сама «Железная Елена» почтила нас визитом. А вот это становится по-настоящему интересным. Пропускай без задержек, Петрович.

Елена Станиславовна Романова в партийных и промышленных кругах всего региона имела железобетонную репутацию безжалостного, принципиального и абсолютно неподкупаемого инквизитора. Тридцативосьмилетняя вдова армейского генерала, сделавшая блестящую, жесткую карьеру в контрольно-ревизионных органах, она славилась острым мужским умом, абсолютной нетерпимостью к финансовым махинациям и бульдожьей хваткой. О её внезапных визитах на заводы-гиганты складывали мрачные легенды: после её въедливых проверок со скандалом снимали «неприкасаемых» директоров, ломали серые цеховые схемы, а виновные без лишних разговоров отправлялись сушить сухари по расстрельным статьям ОБХСС.

– Лидочка, – я провел ладонями по отворотам дорогого финского пиджака, проверяя идеальный узел шелкового бордового галстука. – Завари-ка нам настоящего зернового кофе. Двойного. И достань тот самый бельгийский шоколад из сейфа. К нам в гости пожаловала настоящая сибирская Афина Паллада с карающим мечом. Пойдем встречать на передовую.

Встреча двух миров состоялась на широкой, залитой светом мраморной лестнице второго этажа заводоуправления.

Навстречу мне, чеканя шаг, поднималась женщина, взглянув на которую я невольно, с эстетическим удовольствием оценил тонкую, ювелирную работу природы.

Елена Романова была высока, статна и чертовски хороша собой той строгой, холодной и породистой красотой, которую не в силах скрыть никакой унылый советский официоз. Густые темно-каштановые волосы уложены в безупречную, элегантную ракушку. Точеные, скульптурные черты лица, алебастровая кожа и невероятно выразительные, пронизывающие серо-зеленые глаза под изящными изгибами бровей. Строгий двубортный английский костюм глубокого темно-изумрудного цвета сидел на её великолепной фигуре с идеально выверенной, пугающей элегантностью.

Рядом с ней, на полшага позади, мелко семенил раскрасневшийся парторг Богомолов, суетливо размахивая пухлыми руками и подобострастно заглядывая гостье в глаза.

– … И я вам официально, со всей партийной ответственностью заявляю, Елена Станиславовна! – захлебывался желчью Богомолов, брызгая слюной. – Под видом так называемой лживой «конверсии» этот зарвавшийся гражданин Крылов развел на государственном заводе настоящий капиталистический притон! Живая наличность передается из рук в руки чемоданами, незаконные лотереи с экспортными машинами устроил, с дикими биржевыми спекулянтами и откровенным криминалом вась-вась! Это же прямой, наглый подрыв социалистических устоев! Диверсия!

Я неторопливо остановился на верхней площадке лестницы. Расслабленно заложил руки в карманы брюк, демонстрируя абсолютное превосходство хищника на своей территории, и с открытой, чарующей и откровенно издевательской улыбкой посмотрел на делегацию сверху вниз.

– Доброе утро, Елена Станиславовна, – мой глубокий, уверенный баритон гулко раскатился по лестничному пролету, мгновенно обрывая визг парторга. – Искренне приветствую вас на обновленном «ТехМаше». Хотя, признаться, о визите столь очаровательного главного инспектора меня могли бы предупредить заранее. Я бы хотя бы распорядился убрать с парадной площади наш скромный премиальный автопарк, дабы лишний раз не травмировать ранимую партийную совесть товарища Богомолова.

Романова остановилась на ступеньку ниже меня. Её строгий, сканирующий взгляд опытного следака въелся в мое лицо с хирургической точностью. В этих холодных серо-зеленых глазах читался огромный опыт допросов номенклатуры, привыкшей лебезить, заикаться или испуганно прятать бегающие глазки при виде ее мандата.

Но сейчас перед ней стоял мужчина из другой эпохи. Человек, в чьем взгляде не было ни капли чиновничьего страха – лишь ироничная, сытая уверенность, острый интеллект и откровенный, сильный мужской интерес. Сбой программы.

Елена чуть приподняла тонкую идеальную бровь.

– Крылов Виктор Сергеевич? – её голос звучал ровно, с красивыми, властными грудными нотками, от которых по спине бежали мурашки. – Вижу, вы не слишком обеспокоены внезапным приездом Окружной комиссии партийного контроля. У вас стальные нервы, директор.

– А почему я должен быть обеспокоен, Елена Станиславовна? Моя нервная система стоит слишком дорого, – я сделал медленный, пружинистый шаг навстречу, плавно сокращая дистанцию, и первым уверенно протянул руку. – Ревущее, работающее на полную мощность производство, выданная день в день зарплата, сытые рабочие и новые инновационные технологии – это не поводы для беспокойства инспекции. В нормальной экономике это поводы для гордости. И орденов.

Романова секунду медлила, оценивающе разглядывая мою открытую, сухую ладонь, затем аккуратно опустила в неё свои узкие, прохладные пальцы с безупречным маникюром. Наше рукопожатие затянулось ровно на одну лишнюю секунду. Невидимый, но мощный электрический разряд между нами пробежал настолько отчетливый, что парторг Богомолов рядом даже замялся и нервно поправил галстук.

– Гордость, говорите? Награды? – Романова плавно высвободила руку, не сводя с меня цепких, изучающих глаз. – А вот товарищ Богомолов в своем официальном сигнале на имя Первого секретаря пишет совсем о других достижениях. О незаконных, теневых бартерных схемах, нецелевом расходовании государственных фондов и вашем личном, беспрецедентном обогащении через распределение дефицитного автотранспорта.

– Товарищ Богомолов – нераскрытый, выдающийся писатель-фантаст нашего смутного времени. Ему бы книги писать, цены б не было, – с чарующей, издевательски-мягкой ухмылкой парировал я, одарив потеющего парторга взглядом, полным такого брезгливого, ледяного презрения, что тот попятился. – Если бы Валерий Павлович с такой же неукротимой творческой энергией занимался реальным снабжением нашей заводской столовой, наши свинарники уже превзошли бы показатели всей Сибири. Пройдемте ко мне в кабинет, Елена Станиславовна. Не будем обсуждать государственную безопасность на сквозняке. Прошу.

В моем просторном кабинете царил идеальный порядок. Уютно пахло свежесваренным зерновым кофе, дорогим табаком и теперь еще тонкими, изысканными французскими духами Climat, шлейф которых принесла с собой глава комиссии.

Елена Романова грациозно, по-хозяйски опустилась во главе приставного стола, привычным жестом расстегнув нижнюю пуговицу изумрудного пиджака. Двое её сопровождающих инспекторов с угрюмыми, непроницаемыми лицами синхронно выложили на стол пухлые папки с бланками проверок. Богомолов примостился на самом краешке стула, победно, в предвкушении скорой расправы потирая пухлые ручки.

– Итак, Виктор Сергеевич, приступим к фактам, – сухим, профессиональным тоном заговорила Романова, раскрывая доставленное заявление. – В сигнале указано, что на прошлой неделе на баланс «ТехМаша» прибыла партия автомобилей «ВАЗ-2107» экспортного исполнения в количестве пятнадцати штук. Без единого распределительного наряда Госкомитета по торговле. Без фондов. Это так?

– Абсолютно так. Факт подтверждаю, – свободно, не моргнув глазом кивнул я. Я вальяжно восседал в своем директорском кресле, небрежно и ритмично крутя в пальцах золотую зажигалку. – Только за этот блестящий маневр нужно не карательную комиссию вызывать, а выписывать квартальную премию нашему отделу коммерческого снабжения. За инициативу.

– Это прямая, махровая спекуляция! И грубейшее нарушение торгового баланса РСФСР! – визгливо ввернул Богомолов, вытягивая багровую шею. – Уголовщина!

– Валерий Павлович, – я взглянул на него так тяжело и холодно, что парторг невольно, судорожно сглотнув, вжал голову в плечи. – Запишите в свой блокнот агитатора: спекуляция по Уголовному кодексу – это когда покупают дешевле, а продают втридорога из-под полы, кладя разницу в свой личный, воровской карман. А когда гигантский казенный завод легально, по накладным меняет свои избыточные, никому не нужные на складе импульсные блоки питания на ликвидные машины исключительно для прямого стимулирования рабочих горячих цехов – это называется высокоэффективным стимулирующим менеджментом.

– Вы оперируете терминами дикого капиталистического рынка, Крылов! – строго, с ноткой прокурорского металла заметила Романова, но в её умных глазах мелькнула явная искорка профессионального интеллектуального интереса. – Советское госпредприятие не имеет права выстраивать прямые товарные цепи в обход Министерства и Госплана. Это анархия.

– Советское предприятие, Елена Станиславовна, в реалиях, когда неповоротливый Госплан не может выдать нам даже тонны медного провода для выполнения оборонного заказа ВМФ, имеет всего два выбора, – я резко подался вперед. Оперся локтями о полировку стола, вторгаясь в её пространство, и посмотрел Романовой прямо в расширившиеся зрачки. – Либо гордо встать колом, обанкротиться, распустить три тысячи голодных рабочих на улицу и ждать, пока они с арматурой пойдут громить ваш сытый Обком. Либо включать мозги, жестко находить ресурсы на открытом рынке и давать стране высококлассную продукцию. Какой выбор, по-вашему, должен сделать настоящий, болеющий за дело руководитель?

В кабинете повисла тяжелая, вязкая тишина. Суровые инспекторы комиссии неуверенно переглянулись.

Елена Романова молчала. Её блестящий, аналитический мозг мгновенно оценил и принял железобетонную, непрошибаемую логику моих слов. Она была слишком умна и слишком хорошо знала реальную ситуацию в стране, чтобы не видеть очевидного: старая плановая система снабжения мертва. А перед ней сидит человек новой формации, который в условиях тотального хаоса смог выстроить идеальный, легально работающий на благо людей финансовый механизм.

– Логика у вас железная и убедительная, Виктор Сергеевич, – наконец тихо, почти уважительно произнесла Елена, изящным жестом поправляя выбившуюся из прически темную прядь. – Но закон есть закон, пока он не отменен. Я должностное лицо и обязана отреагировать на сигнал. Проверить все ваши финансовые документы. Черную кассу, движение неучтенной наличности и досмотреть личные сейфы руководства завода.

– Пожалуйста. Я за абсолютную прозрачность, – я развел руками с победной, обезоруживающей искренностью человека, которому нечего скрывать. – Касса открыта, вся бухгалтерия в вашем полном распоряжении. Можете начинать прямо с этого кабинета.

– Вот! Вот именно с его личного директорского сейфа и надо немедленно начинать! – внезапно, истерично выкрикнул Богомолов, буквально подпрыгивая на стуле. Его лицо исказилось предвкушающим, мстительным злорадством. – Елена Станиславовна! Товарищи инспекторы! Я как парторг настаиваю на немедленном вскрытии и досмотре личного бронированного сейфа Крылова! В присутствии понятых!

Я чуть прищурился. Пазл окончательно сошелся.

В бегающих глазках парторга горел такой откровенный, сжигающий изнутри огонь предвкушения расправы, что мой тренированный мозг антикризисника мгновенно, за долю секунды выстроил полную логическую цепочку.

«Ах ты ж старая, примитивная гнида, – подумал я с ледяным, расчетливым азартом игрока. – Так вот где захлопывается твоя крысиная ловушка. Ты физически подложил что-то компрометирующее в мой сейф, пока я мотался в Бердск к полковнику Воронову. Устроил закладку».

– В личном сейфе? – с сомнением переспросила Романова, переведя строгий, подозрительный взгляд с брызжущего слюной парторга на меня. – Виктор Сергеевич, вы не возражаете против досмотра?

– Нисколько, – я легко, пружинисто поднялся из-за стола с самой невозмутимой, расслабленной и чуть озорной улыбкой иллюзиониста. – Если товарищ Богомолов так страстно, до дрожи в коленках жаждет заглянуть в мою святая святых – я с огромным удовольствием предоставлю комиссии такую легальную возможность. Но только с одним встречным, джентльменским условием. Справедливым.

– Каким же? – прищурилась Романова, чувствуя подвох.

– Если в моем сейфе инспекция найдет хоть что-то противозаконное – я прямо сегодня, при вас, пишу заявление об уходе по собственному желанию и покорно иду под прокурорский суд. Но если мой сейф окажется девственно чист, а вот при встречном обыске в сейфе кабинета самого товарища Богомолова инспекторы найдут вещи, о которых он предпочитает скромно умалчивать на партсобраниях… – я выдержал театральную паузу, впившись взглядом в парторга. – Валерий Павлович прямо из этого кабинета, в наручниках, отправляется в камеру СИЗО КГБ. Согласны? Пари?

Богомолов на долю секунды побледнел. Но тут же опомнился, свято уверившись в надежности и гениальности своей подставы. Брокер Вольфсон его явно обнадежил.

– Я согласен! Я чист перед партией! – гаркнул парторг, вытирая потные ладони о брюки. – Открывайте ваш сейф, Крылов! Хватит тянуть время!

Я медленно, чеканя шаг, подошел к массивному, встроенному в стену двухстворчатому огнеупорному сейфу «Парус», стоящему в углу кабинета.

За моей спиной плотной полусферой сгрудилась вся комиссия. Елена Романова стояла ближе всех, я физически ощущал тепло её тела, а тонкий, волнующий аромат ее дорогого парфюма слегка дразнил ноздри, добавляя адреналина в кровь.

Неторопливо набирая сложный шифр на потертом металлическом диске, я судорожно, по секундам прокручивал в памяти хронометраж событий последних двух суток. Вчера утром Богомолов заходил ко мне под благовидным предлогом «согласования» профсоюзных списков на дефицитное мясо из подсобного хозяйства. И он оставался в кабинете совершенно один ровно на три минуты, пока я выходил в приемную к Потапову расписаться в накладных. Замок сейфа был старый, примитивный, еще советских времен – для тертого, хозяйственного парторга-аппаратчика, наверняка имевшего дубликат ключа со времен прошлого директора, подкинуть туда фальшивку не составляло никакого труда.

«Что этот имбецил мог подкинуть? – холодно просчитывал я варианты на лету, сохраняя внешнее каменное спокойствие. – Валюту. Сто процентов валюту. Неучтенные американские доллары, немецкие марки или чеки „Внешпосылторга“. В девяносто первом году за хранение валюты без декларации дают от восьми до пятнадцати лет строгача с полной конфискацией по 88-й статье. Идеальное политическое убийство».

Диск издал финальный, сухой щелчок. Тяжелая, набитая песком стальная створка с протяжным скрипом подалась на себя.

Внутри сейфа, на средней полке, ровными, педантичными стопками лежали синие технические папки с грифом «ОКБ Штейна», толстый кредитный договор с Госбанком и две банковские упаковки новеньких советских сторублевок на текущие оперативные расходы. А прямо на самой верхней, синей папке, как на витрине, сиротливо покоился пухлый конверт из плотной коричневой крафтовой бумаги. Конверт, которого вчера утром здесь совершенно точно не было.

Богомолов громко, театрально ахнул, ткнул дрожащим пальцем в сейф и торжествующе завопил:

– Вот! Вот она, неучтенная грязная валюта! Конверт с американскими долларами! Я же в заявлении писал, Елена Станиславовна! Это черная плата Крылову от криминальных брокерских фирм за слив наших металлургических фондов! Взяточник! Изменник!

Елена Романова сурово нахмурилась, ее лицо окаменело. Она сделала решительный шаг к сейфу, инспекторы потянулись за протоколами изъятия.

– Отойдите, Крылов.

Я не стал касаться подозрительного конверта голыми руками. Спокойно, без лишней суеты достал из нагрудного кармана финского пиджака белый шелковый платок, изящно поддел им край крафтовой бумаги, вытащил на свет и небрежно развернул пухлый конверт прямо перед потрясенными глазами инспекции.

Внутри конверта, перехваченные банковскими резинками, аккуратными, тугими пачками лежали… новенькие, хрустящие стодолларовые купюры с надменными портретами Бенджамина Франклина. Навскидку – не меньше пяти тысяч баксов. Огромные, расстрельные по тем временам деньги.

Богомолов буквально зашелся в экстазе праведного, партийного гнева, брызгая слюной:

– Вы видели⁈ Товарищи инспекторы, вы все это фиксируете⁈ Это чистая государственная измена! Хищение в особо крупных! Вызывайте опергруппу КГБ! Крылов – шпион и расхититель! Наручники ему!

– Действительно, замечательная, весьма щедрая находка, – абсолютно ровно, академично, даже не моргнув глазом и не изменившись в лице, произнес я. – Только вот какая досада, Валерий Павлович… Вы так сильно торопились с триумфальным криком, так спешили меня посадить, что в суете забыли учесть одну крошечную, но фатальную канцелярскую деталь.

– Какую еще деталь⁈ Ты уже под статьей ходишь! – взвизгнул, срываясь на фальцет, парторг.

Я плавно повернулся к Романовой, посмотрев на нее с легким, ироничным и бесконечно снисходительным сожалением профессионала, поймавшего дешевого шулера за рукав:

– Елена Станиславовна, как опытный следователь, обратите ваше пристальное внимание на нижний угол этого замечательного крафтового конверта. Видите маленькую, чуть смазанную синюю печать в виде прямоугольного штампа?

Романова, прищурившись, наклонилась ближе, внимательно, профессиональным взглядом разглядывая плотную бумагу через платок. На самом уголке конверта, предательски просвечивая сквозь крафт, отчетливо, неопровержимо синел стандартный делопроизводственный штамп: «Канцелярия парткома завода „ТехМаш“. Входящий № 142».

В просторном директорском кабинете мгновенно наступила звенящая, ватная, гробовая тишина. Было слышно, как мерно тикают швейцарские часы на моем запястье.

Богомолов застыл изваянием с нелепо открытым ртом. Его поросячьи глазки медленно вылезли из орбит, а багровое лицо в секунду покрылось липким, крупным трупным потом. Осознание катастрофы накрыло его лавиной. Этот кабинетный идиот в спешке и панике схватил для подставы первый попавшийся чистый конверт из своего партийного стола, набил его купюрами, но от страха даже не подумал посмотреть на обратную сторону и заклеить заводской инвентарный штамп канцелярии!

Я тихо, весело, с искренним наслаждением расхохотался. Так смеются над поверженным клоуном:

– Ну надо же, Валерий Павлович! Какая у нас, оказывается, неприлично богатая и независимая партийная касса на заводе! Выходит, наш скромный, кристально честный секретарь парткома держит в своем столе казенные конверты, набитые тысячами нелегальных американских долларов! А потом, видимо, в состоянии глубокого помутнения рассудка, случайно путает кабинеты и по доброте душевной приносит их генеральному директору на ответственное хранение! Какая прелесть.

Оба инспектора партийной комиссии в шоке, как по команде, изумленно и враждебно уставились на парализованного парторга.

Елена Романова медленно, с грацией хищницы выпрямилась. Её серо-зеленые глаза вспыхнули таким ледяным, пронизывающим, арктическим гневом, что Богомолов невольно, с тихим скулежом шатнулся назад и едва не рухнул на приставной стеклянный столик.

– Ва-Валерий Павлович… – очень тихо, с опасной, режущей сталью в голосе произнесла Главный инспектор Обкома, чеканя каждый слог. – Вы хотите мне сказать, что этот валютный конверт – из вашей официальной канцелярии?

– Я… я ничего не знаю! Это грязная подстава! Это Крылов сам мою печать шлепнул, чтобы меня очернить! – заикаясь и брызгая слюной, заверещал Богомолов, судорожно вытирая заливающий глаза пот дрожащей ладонью о штаны. – Я не брал! Это не мое! Я вообще доллары в глаза не видел! Это заговор!

– А чтобы окончательно и бесповоротно снять все юридические вопросы комиссии, – я неторопливо подошел к двери, распахнул ее и властно выкликнул в пустой коридор. – Петрович! Приведи-ка сюда немедленно нашего дежурного вахтера со второго поста! Бегом!

Через пять секунд в кабинет быстрым, строевым шагом вошел майор Петрович, а за ним – бледный, вытянувшийся по струнке молоденький сержант-ВОХРовец с толстым прошнурованным журналом посещений в руках.

– Доложи инспекции Обкома четко и по уставу, боец, – жестко скомандовал я, указывая на парторга. – Кто конкретно вчера во время моего обеденного перерыва заходил в закрытый кабинет генерального директора, когда я лично выезжал на производственную линию в третий цех?

Охранник, поедая начальство глазами, бойко и громко отрапортовал:

– Товарищ парторг Богомолов заходил! Он своим личным ключом-дубликатом дубовые двери открывал. Мне сказал, что директору срочную секретную почту из Обкома на стол положить надо. У меня и строгая запись в вахтенном журнале имеется, с фиксацией времени под роспись! Вот, извольте убедиться, товарищи проверяющие!

Парторг Богомолов подкосился в ватных ногах, глухо, обреченно застонал и култышкой осел прямо на персидский ковер, обхватив голову руками. Игра была окончена. Шах и мат.

Романова повернулась и посмотрела на меня. В её умных глазах стальной, чиновничий гнев мгновенно, как по волшебству, сменился невольным, глубоким женским восхищением. Она была блестящим профессионалом и прекрасно, до мельчайших деталей поняла весь красивый, изящный расклад: молодой, циничный, чертовски обаятельный директор за пять минут, не испачкав рук и не повышая голоса, на её глазах разгромил и уничтожил топорную, грязную аппаратную провокацию партийного функционера, обратив ее против него самого.

– Товарищи инспекторы! – жестко, как бьет кнут, отчеканила Романова. – Немедленно изъять конверт с иностранной валютой в качестве вещдока в присутствии двух независимых понятых. Составить протокол выемки. Опечатать сургучом кабинет парткома завода «ТехМаш» и все его сейфы. Гражданина Богомолова отстранить от занимаемой должности с лишением партбилета прямо здесь и сейчас. Взять под конвой и передать все материалы в Следственное управление Прокуратуры области для возбуждения уголовного дела за организацию должностной провокации, клевету и незаконные валютные операции в особо крупных размерах!

– Есть, товарищ председатель комиссии! – слаженно гаркнули двое сопровождающих. Они жестко подхватили занемогшего, скулящего Богомолова под мышки и, не обращая внимания на его жалкое блеяние, как куль с мусором, поволокли к выходу.

Спустя полчаса оформления протоколов и суеты огромный кабинет наконец опустел.

За распахнутым окном мерно, успокаивающе гудели цеха гиганта. В кабинете остались только мы вдвоем – я и Елена Романова.

Лидочка, умница, уже оперативно унесла опечатанные папки с актами, принесла две чашки свежего эспрессо и незаметно, тактично прикрыла за собой тяжелые дубовые двери, отрезая нас от внешнего мира.

Елена стояла у окна, грациозно опираясь тонкими руками о подоконник и задумчиво смотря на индустриальную панораму работающего на полную мощь завода. Адреналиновое напряжение прошлых, взрывоопасных минут спало, строгий панцирь исчез, и в её силуэте появилось нечто невероятно женственное, мягкое и глубоко, пронзительно уставшее от этой бесконечной бюрократической грязи и подковерных интриг.

Я медленно, бесшумным шагом хищника подошел к ней со спины. Не переходя границ приличия, но находясь достаточно близко, чтобы кожей чувствовать исходящее от нее тепло и пьянящий аромат духов Climat. Достал из пачки сигарету, с тихим звоном открыл золотую зажигалку.

– Вы не против, Елена Станиславовна?

– Не против, Виктор Сергеевич, курите, – она плавно повернулась ко мне, чуть прислонившись прямой спиной к подоконнику. В её серо-зеленых глазах больше не было льда – там плясали теплые, живые и очень умные искорки. – Вы разыграли эту шахматную партию просто виртуозно. Как гроссмейстер. Скажите мне честно, только между нами: вы знали про этот конверт с долларами в сейфе заранее?

– Настоящий кризис-менеджер, Елена, никогда не знает будущего наверняка, – с чарующей, слегка озорной полуулыбкой ответил я, выдыхая тонкую струйку дыма в сторону. – Он просто умеет хладнокровно, вовремя и с максимальной выгодой поворачивать чужую тупость и жадность в свою абсолютную пользу. Богомолов был опасным, гнилым балластом. Он мешал заводу выживать и развиваться. Я лишь вежливо дал ему прекрасную возможность споткнуться о собственные кривые ноги.

Романова тихо, с легкой грустью усмехнулась:

– А вы ведь совершенно не похожи на остальных «красных директоров», Крылов. В вас абсолютно нет этого липкого, генетического рабского страха перед партийными креслами и корочками. Вы действуете, говорите и дышите так нагло и уверенно, будто за вашей спиной стоит… не знаю, целая транснациональная финансовая империя. Или мафия.

– За моей спиной стоит этот завод, – я чуть подался вперед, посмотрев ей прямо в глубокие глаза. Взгляд у меня был искренним, сканирующим и очень опасным для женского сердца, уставшего от слабых мужчин. – И стоят тысячи людей, которые впервые за годы снова поверили, что они не рабы и нужны этой рушащейся стране, а не выброшены на помойку. Я просто не имею права дать им погибнуть и превратиться в нищих в том экономическом хаосе, который неотвратимо надвигается на наш Союз. Я их защищаю.

Елена смотрела на меня молча, долгие, тягучие пять секунд. В её глазах строгий, застегнутый на все пуговицы партийный ревизор окончательно уступил место красивой, невероятно умной, одинокой женщине. Женщине, которая наконец встретила равного себе мужчину. Сильного, способного защитить, решить проблемы и доминировать в любом жизненном шторме.

– Хаос действительно надвигается, Виктор, – тихо произнесла она, впервые назвав меня по имени, отбросив официальный тон. – В Москве сейчас, в верхах, творится нечто страшное и неконтролируемое. Партия стремительно теряет власть над страной. Скоро все эти наши строгие инструкции, Госснабы и комиссии просто перестанут существовать. Мы останемся один на один с улицей.

– Тем более в такие шторма нам нужно держаться вместе, Елена, – я плавно, уверенным жестом накрыл её тонкую, прохладную ладонь, лежащую на подоконнике, своей сильной, горячей кистью.

Романова не отняла руку. Её длинные пальцы чуть вздрогнули, инстинктивно отвечая на мое прикосновение легким пожатием.

– И что же вы конкретно предлагаете, Виктор Сергеевич? – с легким, интригующим, чисто женским прищуром спросила она, не разрывая зрительного контакта.

– Я предлагаю вам стать не моим временным проверяющим, а моим постоянным, стратегическим союзником, – с неотразимым, искренним артистизмом и деловым цинизмом ответил я. – Председатель комиссии контроля Обкома – это огромная политическая и информационная сила. Вы знаете все скелеты в шкафах области. А мой «ТехМаш» – это уже сегодня крупнейшая независимая финансовая и производственная площадка в регионе с живыми деньгами. Если мы грамотно объединим ваш административный, инсайдерский ресурс и мои жесткие рыночные комбинации – мы сможем не просто пережить любой надвигающийся политический катаклизм. Мы сможем стать хозяевами ситуации.