Текст книги "Чародей выходит на охоту (СИ)"

Автор книги: Сергей Рюмин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Глава 19

Глава 19.

Переславль

Клиенты и женихи

Апрель 1982 года

Нужные мне магазины на следующий день я объехал на машине, хотя и заказов на этот раз было не так уж и мало: два ящика водки, три мешка сахара, две десятилитровых канистры растительного масла, «кубик» сливочного масла, ну и по «мелочам», конфеты, печенье, колбасы, немного муки, крупы и т.д.

После магазинов машину снова отогнал в гараж вместе с покупками. На холоде не пропадут! К Зинаиде Михайловне я направился с комфортом на такси.

На часах было без двадцати три, а клиент (или пациент), видимо, уже пришел. Возле двери квартиры на лестничной площадке отирались два здоровенных плечистых охранника-амбала. Один из них с наглым видом смолил сигарету. Я попытался пройти мимо них, зайти в квартиру. Они пресекли мою попытку самым решительным образом. Некурящий, перехватил мою руку у самого звонка, грубовато ухмыляясь, поинтересовался с наглым выражением лица:

– Пацан, ты кто такой? Чего надо?

– Тебе знать не надо!

Я пустил в руку энергию магии Жизни, легко перехватил кисть охранника, завернул ему руку за спину и толкнул вниз. Он споткнулся, упал на колени и с громкими матюгами покатился вниз. Второй от неожиданности замер, чуть не проглотив сигарету, потом размахнулся и ударил меня в лицо. Я присел, в результате этого его кулак встретился с каменной стеной. Амбал взвыл во весь голос.

Дверь распахнулась. На площадку выглянула Зинаида Михайловна:

– Что такое?

Я демонстративно нахмурился, сведя брови в нитку, показал на стоящего на коленях пролетом ниже амбала, потирающего голову, пояснил:

– По лестнице всякая шелупонь носится. Чуть с ног не сбил.

– А этот, – я указал на второго, трясущего рукой, – вообще в подъезде курил. А здесь дети ходят. Безобразие! Участкового надо вызвать! У вас телефон имеется?

– Курить нехорошо, – едва сдерживая смех, выдавила Зинаида Михайловна и открыла дверь пошире. – Заходи! Тебя уже заждались!

В зале сидел клиент (или пациент) – крупный мужик лет под 50 с явными признаками ожирения. Его лицо чем-то смахивало на поросячью морду: нос, до того курносый, что ноздри «смотрели» вперед, мелкие белесые глазки, светлые брови, вислые щеки-брыли и обширная лысина, как у вождя мирового пролетариата. При этом он был одет в костюм-тройку, причем с наглухо застегнутой жилеткой, туго стягивающей ему животик.

Прежде, чем зайти в зал, я разделся, вымыл руки и прямо у порога, не здороваясь, поинтересовался у него:

– Ваши гаврики на лестнице отираются?

– Мои, – осторожно ответил он. – А что?

– Стоимость процедур увеличивается в два раза! – заявил я. – Скажите спасибо их невоспитанности.

Толстяк резво вскочил, рванулся в прихожую, выскочил из квартиры. Ругался он на них громко и затейливо. Мы с Зинаидой Михайловной аж заслушались.

– Учительница русского языка, проходя возле кабинета трудовика, наступила на гвоздь! – задумчиво сказал я. – Трудовик был в шоке: таких деепричастных оборотов на русском матерном он никогда не слышал!

Зинаида Михайловна захохотала. Толстяк зашел в квартиру, мрачно оглядел нас, подошел ко мне и злобно поинтересовался:

– Ты меня лечить будешь?

– Я, – кивнул я и, улыбаясь, развёл руками, – других, увы, нету. Пошли!

Он снова уселся на диван.

– Костюм, жилетку снимайте! – скомандовал я. – Ложитесь на спину.

Повернулся к Зинаиде Михайловне, попросил:

– Чаю покрепче и бутербродов, пожалуйста, Зинаида Михайловна…

– Всё готово, – ответила она и направилась на кухню.

Кроме ожирения у толстяка обнаружился диабет, проблемы с сердцем и печенью, о чём я ему и сообщил.

– Я это знаю, – раздраженно громко ответил он. – Мне давно про это врачи сказали.

– Не надо на меня повышать голос, – посоветовал я. – Хотите от всего этого избавиться, ведите себя повежливей.

– Хорошо, хорошо, – сварливо согласился он, но уже потише. – А вы гарантируете мне выздоровление?

– Каждый раз одно и то же! – буркнул я и поправил. – Исцеление. Я не доктор, не врач. Я целитель. Исцеление гарантирую. Здоровое сердце, отсутствие всех болячек, включая диабет, цирроз и ожирение. Вам это будет стоить десять тысяч рублей.

– Сколько? – толстяк сел на диване, спустил ноги на пол. – Десять тысяч?

– Зато будете снова молодым и красивым, – холодно пояснил я. – Обычно это стоит пять. Ваши преторианцы попытались меня избить. Цена выросла. Скажите спасибо, что я их оставил целыми! Будем здоровье возвращать? Нет?

Толстяк встал, подошел ко мне вплотную и, глядя мне в глаза, сурово (как ему казалось) заявил:

– Если ты меня обманешь, я тебя найду… Понял?

– Деньги вперёд! – жестко в ответ потребовал я.

Он встал. В кресле по соседству стоял большой черный портфель. Он взял его, раскрыл, вытащил две пачки из разномастных купюр, перевязанные черными резинками для волос.

– Здесь пять! – бросил он. – Считать будете?

– Если вы меня обманете, – осклабился я, – я ведь вас найду быстрее…

Он усмехнулся, пару раз вдохнул-выдохнул и сказал:

– Ладно. Мои ребята погорячились, ты разозлился. Короче, всё ровно.

Он протянул мне руку. Я усмехнулся, пожал, но, тем не менее, обозначил:

– С вас еще пять тысяч.

Он, не выпуская моей руки, покачал головой с осуждением, видимо, не прошло. Но вдруг замер, повернул мою кисть тыльной стороной вверх, уставился на перстень Борджиа и выдохнул:

– Продай! Три штуки дам!

Я высвободил руку:

– Нет. Фамильная реликвия. Не продается.

– Четыре! – алчно предложил он. На его лице проступили капельки пота.

– Нет! – отрезал я. – Не продаётся! Давайте закончим на этом!

Он замер, потом, словно, нырнув в прорубь, выдохнул:

– Десять!

Я махнул рукой:

– Чувствую, у нас сегодня не получится ни разговора, ни процедур. Давайте собираться и по домам. Каждый в свою сторону.

– Ладно, ладно, – он положил мне руки на плечи. – Извини. Просто такая редкость. Я сейчас к ребятам схожу, попрошу, чтобы они остальные пять тысяч привезли. За лечение.

– За исцеление, – поправил я. Толстяк недовольно кивнул, подтверждая мои слова. Интерес к перстню у него вроде бы пропал, но аура у пылала желто-красными всполохами. Либо соврал насчет остальных денег, либо пакость задумал.

Пока его не было, в комнату зашла встревоженная Зинаида Михайловна.

– Что у вас произошло? – она кивнула в сторону двери.

– Денег у него не хватило, – объяснил я. – Пошел у своих бодигардам заём просить, наверное.

– Ты с ним поосторожнее, – зашептала она. – Его даже «там», – она подняла палец вверх, – побаиваются.

– Там это где? – тоже шепотом спросил я, едва сдерживая улыбку. – На небесах что ли?

– В исполкоме, – раздраженно прошипела директриса. – Божечки мои, и зачем я с тобой связалась?

Хлопнула дверь. Зинаида Михайловна враз изменилась из напуганной раздраженной мадамы в жизнерадостную радушную хозяйку.

Толстяк вошел в комнату, оглядел нас, хмыкнул:

– Сейчас остаток привезут. Ну, смотри, парень…

Он погрозил мне пальцем.

– Занимайтесь, я пойду! – фальшиво весело сказала Зинаида Михайловна, выходя в прихожую. Толстяк бросил взгляд ей вслед, восхищенно буркнул:

– Какая задница…

И повернулся в мою сторону, ухмыляясь:

– Давай, Пилюлькин, исцеляй!

– Ложись, толстый, на спину, – не остался я в долгу. – Худеть будешь!

Он злобно посмотрен на меня, но смолчал и послушно лег на диван поросячьей мордой вверх. В целях предупреждения дальнейшей эскалации взаимоотношений я вогнал в его конструкт сна.

Исцеление капризного толстяка заняла полчаса. Болячки все его я выяснил. Осталось только подпитать больные органы «живой» энергией да наложить конструкты «айболит» и «хвост ящерицы». Ничего критического у него, вроде онкологии или какого-нибудь там некроза органов я не заметил. Хотя по совокупности, без моего вмешательства мужик протянул бы не больше года: диабет да плюс изношенное сердечко шансов протянуть дольше не давали.

Пока он спал, я проткнул ему палец, выдавил кровушки на носовой платок, который завернул в полиэтиленовый и спрятал в карман. Уж очень мне поведение этого знатока старины не понравилось. Еще бы не помешало сцедить кровушки у его «телков». Да ну ладно, обойдусь и этим.

Я его разбудил. Толстяк сразу же метнулся в сортир выводить шлаки. А я направился на кухню. С каждым разом целительские процедуры мне давались всё легче и легче. Сейчас, например, я почти не запыхался. Раньше бы, наверное, с часок отлёживался-отъедался. Сердце, поджелудочная, печень, почки – с треть «живой» силы на него точно потратил! И ничего, даже не почувствовал, что устал. Ну, разве что самую малость.

Зинаида Михайловна пододвинула мне чашку с черным чаем. До бутерброда на тарелке я дотянулся сам.

– Всё нормально? – спросила она, прислушиваясь к звукам из туалета. – Что ты с ним сделал?

– Шлаки, – пояснил я и запихал в рот хлеб с колбасой. – Вся гадость из организма выходит.

– А почему у других так не было? – удивилась она. – Блин! Долго он… И неприлично!

Действительно, из туалета доносились характерные звуки, только уж очень они были громкими.

– У каждого свои болячки, – пожал плечами я. – Некоторые до дома терпели.

Толстяк вышел из туалета, облегченно вздохнул, улыбнулся нам – мы дверь на кухню не прикрыли – и зашел в ванную. Зинаида Михайловна поморщилась:

– Надо бы освежитель воздуха купить… После такого-то приключения…

– Брызни «Шипра» в унитаз, – посоветовал я. – Я у тебя флакон его в ванной видел. Результат тот же.

– Это одеколон Алексея Степановича, – хихикнула Зинаида Михайловна. – Жениха моего. Он после бритья им поливается. Обидится еще…

Я тоже хохотнул в ответ. Оказывается, у них серьёзные отношения – у Зинаиды Михайловны и Алексея Степановича, раз он у неё уже и бреется! Значит, ведь и ночует…

Толстяк вышел из ванной, зашел на кухню, уселся рядом:

– Фффух! Благодать!

– Шлаки из вас выходили, Владислав Анатольевич, – многозначительно пояснила Зинаида Михайловна.

Стало быть, толстяка звали Владиславом Анатольевичем. Почему-то при встрече директриса его мне не представила. Да и он сам не обозвался. Впрочем, моё имя тоже ему не сказали.

– В ближайшие дни ты похудеешь, – сообщил я, отставляя пустую чашку. – До нормального состояния, которое запрограммировано твоим организмом. Никаких болезней у тебя больше нет. Можешь себя не ограничивать ни в еде, ни в напитках. В ближайшее время будут сильные неудобства, даже очень неприятные неудобства: вставные и зубы с удаленными нервами будут выпадать. На их месте вырастут новые. Волосы тоже вырастут.

Он слушал меня, раскрыв рот. Когда я закончил, он выдал:

– Ну, прямо сказка какая-то.

– Сказка, – согласился я. – С тебя еще пять тысяч.

Он совсем уже не обращал внимания на моё «тыканье».

– Конечно, конечно! – энергично закивал он. Потом вдруг вскочил, бросил «извините!» и рванулся опять в туалет.

Зинаида Михайловна вздохнула:

– Если б знала…

Она жалобно посмотрела на меня и сообщила:

– Я очень… люблю чистоплотность… А сейчас еще и кавалер придет!

– Ничего, – утешил я её. – Пациент сейчас закончит. Я так думаю.

Через несколько минут пациент вышел, снова облегченно вздохнул, зашел в ванную. Помыл руки и вернулся к нам.

– Хочу сказать, – продолжил я. – Рассказать обо мне, о своём исцелении ты никому не сможешь…

– Понимаю, – согласился толстяк. – Гипноз, да?

– Почти, – я не стал его разубеждать. – А если не захочешь заплатить остальное, все болезни вернутся обратно. Но тогда я уже помочь ничем не смогу. Увы…

Я осклабился и развел руками.

– Да как можно⁈ – толстяк изобразил обиду. – Мои друзья сейчас всё должны привезти!

Я кивнул, мол, верю, верю, пусть везут. Толстяк ушел в комнату переодеваться. Я попросил еще чаю. До прихода жениха оставалось чуть менее часа.

Странно, но толстячок не обманул. Он уже оделся, обулся, как звякнул дверной звонок. Пациент открыл дверь сам, принял черный непрозрачный пакет через порог, невзирая на приметы, протянул мне:

– Должок!

И при этом улыбнулся. Потом демонстративно дернул себя за жилетку спереди и довольно заметил:

– Гляди-ка, вроде посвободнее стала. А ведь утром еле застегнул!

Мы распрощались. Директриса закрыла за ним дверь, многозначительно посмотрела на меня и задумчиво выдала:

– А вроде нормальный мужичок. Капризный немного… Мне про него другое говорили. Мол, осторожнее с ним, долги не любит возвращать. Резкий, злопамятный, мстительный. С ним даже милиция связываться не хочет. Он же потом жалобами всех замучит. Устроили у него проверку, так он до Щелокова дошел!

Мне так не показалось. Несмотря на потепление взаимоотношений в конце нашего знакомства, аура полыхала у него багровым огнем ненависти. Магию не обманешь!

Кавалер директрисы оказался точен, как швейцарские часы. Дверной звонок оповестил о его приходе ровно в 16.30. Зинаида Михайловна бросилась открывать входную дверь. Едва открыв, пискнула – вошедший стремительно сгреб её в объятия, сжал.

– Ух, ты моя сладкая! – услышал я.

– Тише, тише! – простонала директриса. – Задушишь, медведь!

И вполголоса сообщила (но я услышал):

– У нас гости.

Вошедший, не разуваясь, прошел на кухню, авторитетно взглянул на меня сверху вниз, протянул руку:

– Алексей Степанович Богров, сотрудник военкомата!

Я встал, приветствуя его, пожал протянутую руку, представился:

– Ковалёв Антон Николаевич.

Надо сказать, что мне понравилось, что жених Зинаиды Михайловны не стал хвастаться ни званием, ни должностью: представился просто и скромно «сотрудник военкомата», а не «полковник» и «начальник военкомата».

Когда он зашел на кухню, я понял причину писка директрисы: Алексей Степанович был двухметрового роста, косая сажень в плечах, грубые, словно вырубленные топором черты лица и командирский голос. Одним словом, настоящий полковник гренадерских войск, хотя и был в штатском: костюм, рубашка, галстук.

Пока он переодевался в комнате (ну, точно, даже уже не ночует, а живёт!), Зинаида Михайловна снова накрыла на стол. Правда, накрыла она не ужин, а так, лёгкий перекус: нарезка колбасы, нарезка сыра, бутерброды с маслом, нарезка лимона и – украшение стола – бутылка коньяка «Юбилейный» 10-летнего возраста.

Алексей Степанович даже крякнул от удовольствия, когда рассмотрел бутылку. Он встряхнул ее, посмотрел на свет, восхищенно цокнул языком:

– Зиночка! Ты меня балуешь!

Взглянул в мою сторону:

– Сколько лет?

– Восемнадцать! – доложил я.

– Почему не в армии? – удивился Алексей Степанович.

– Студент!

– Понятно. Будешь?

– Я за рулем, – уклончиво отказался я.

Полковник налил темно-янтарную жидкость в два бокала: себе и Зинаиде Михайловне. Мне директриса опять налила чаю. Они чокнулись. Алексей Степанович сделал глоток, точнее, влил коньяк в рот, но проглотил не сразу. Прикрыл глаза от удовольствия.

– Ммм… Великолепно! – сообщил он после глотка. Взял с блюдечка дольку лимона, которую Зинаида Михайловна посыпала молотым кофе, закусил.

– Божественно!

После второй рюмки я, пустив в Алексея Степановича конструкт правды с небольшим наполнением силы, вроде как вскользь поинтересовался:

– Алексей Степанович, а как получилось, что вы в таком солидном возрасте и не женаты?

Полковник с некоторой долей покровительства посмотрел на меня и ответил:

– Эх, молодежь, молодежь! Ничего вы в жизни не понимаете! Редкая женщина сегодня замуж за военного пойдёт! Я два раза женат был. И ни первая, ни вторая не выдержали гарнизонной жизни, командировок, ночных дежурств. Первая от меня сбежала, как только меня по распределению в тайгу на «точку» отправили, сказала, что не хочет такой жизни. Вторую я сам выставил. Пока я на дежурстве был, она с другими романы крутила.

Зинаида Михайловна ошеломленно молчала, по-девичьи прижав кулачок ко рту, слушая откровения Алексея Степановича. Он взял бутылку, плеснул себе одному, залпом выпил. Закусывать не стал.

– Степаныч, – по-свойски продолжил я. – А с Зинаидой Михайловной ты серьезно или так?

Он хмуро посмотрел на меня, но под действием заклинания смолчать не смог:

– Любовь у меня к ней. Согласится выйти за меня, женюсь тут же! Я ж уже без пяти минут пенсионер, теперь уж никуда не пошлют. Верно?

Он бросил взгляд в сторону Зинаиды Михайловны. Она робко кивнула головой. Я тоже посмотрел на неё. Она кивнула и мне. Я снова обратился к полковнику:

– Алексей Степанович! Как только я выйду из квартиры, ты забудешь про меня и наш разговор.

Я развел руками и сказал уже Зинаиде Михайловне:

– Вроде всё. Я, пожалуй, пойду.

Директриса встала, чтобы меня проводить. Алексей Степанович остался на кухне. Я тронул его за плечо:

– Счастливо. И удачи вам!

– Спасибо! – шепнула мне в прихожей Зинаида Михайловна и добавила. – Ты страшный человек, Антон!

– А так? – я скорчил рожу. Она засмеялась. Я шагнул на лестничную площадку.

Глава 20

Глава 20.

Переславль

Коварство и любовь

Апрель 1982 года

На улице, прямо на выходе из подъезда меня с двух сторон крепко подхватили под руки, выдернули сумку из рук. К спине прижалось что-то твердое металлическое.

– Стой смирно, не дёргайся, – посоветовал знакомый голос сзади. – Тогда будешь жить. И не крути головой! Шагай вперед.

Меня повели вперед, где стояла красная «копейка». Мне даже стало немного смешно. Неужели антиквар катается на заурядном «Жигулёнке»?

– Шагай, шагай! – повторил знакомый голос сзади. – Перед собой смотри!

Совсем обнаглели: нападают белым днем, на глазах у людей тащат, точнее, ведут к машине… И никому из окружающих до этого нет дела. Интересно, а будет дело, если я начну их обижать?

Я покосился глазами влево-вправо. Сзади, понятно, был тот самый амбал, которого я уронил с лестницы. Справа меня удерживал тот, что пытался на лестничной площадке пробить стену кулаком. Слева тип был мне не знаком.

Меня довели до машины. Тот, что слева, открыл мне заднюю дверь. Открыл и повалился, как и остальные мои сопровождающие. Я обернулся, улыбнулся: тот, кто мне тыкал сзади пистолетом (я угадал, это был всё-таки самый настоящий пистолет!), в руках держал мою сумку с деньгами. Я нагнулся, вытащил пистолет из руки, сунул в карман. Подхватил сумку, чуть тряхнул: вроде тяжелая, значит, деньги целы.

– Ну, и что с вами теперь делать? – сказал вслух. – Вопрос риторический, можете не отвечать.

Лежащие и не смогли бы ответить. В конструкты паралича я вложил магической силы больше обычного, опасаясь, что тот, который был сзади успеет нажать на спусковой крючок. Очень уж не хотелось зашивать куртку.

– Кто водитель? – спросил я у «заднего», убирая у него паралич. Он осторожно встал сначала на колени, попытался подняться на ноги.

– Не вставай! – приказал я. – Кто водитель?

– Он! – «задний» показал мне рукой на «незнакомого».

– Забери у него ключи от машины, передай мне! – приказал я, накладывая конструкт подчинения. – Этих обоих в багажник!

Амбал послушно выполнил мой приказ, свалив обездвиженных коллег в багажник машины, хлопнул крышкой и замер.

– Садись в машину! – снова приказал я. – Не за руль. Рядом. Рядом, я сказал!

Я сел за руль. Амбал послушно уселся рядом на пассажирское сиденье.

– Теперь рассказывай, – приказал я. – Кто дал команду напасть на меня? Зачем? Всё рассказывай!

Как я и предполагал, команду схватить меня, отобрать старинный перстень и деньги дал Владислав Анатольевич. Причем приказал, когда отправил курьера за деньгами. После исцеления он уже не смог бы этого сделать, так как получил приказ меня забыть. Мужичок, видимо, запал на перстенек всерьёз да к тому же обиделся на повышение цены за лечение. После лечения толстяк уехал на своей «волге», не обращая внимания на охрану, которая осталась ждать меня.

Я задумался. Спускать такое было нельзя. При этом толстяк уже забыл про меня напрочь. Но бандитизм в любом случае должен был быть наказан! Тем более, что вряд ли они меня собирались оставлять в живых.

– Что вы со мной собирались сделать потом? – на всякий случай уточнил я.

– Убить, – спокойно подтвердил амбал. – Потом отвезти в крематорий и сжечь.

– И много вы так отвезли в крематорий? – поинтересовался я.

– Троих, – его спокойный ответ заставил меня содрогнуться.

После этого все сомнения рассеялись. Вопросов более не возникло, вариантов, как поступить дальше мне тоже.

– Вышел из машины! – приказал я. – Вытаскивай из багажника своих подельников!

Я наложил на всех конструкт подчинения и приказал:

– Приказываю забыть про меня, Зинаиду Михайловну, про все события сегодняшнего дня. Езжайте домой к своему хозяину…

Я тщательно проинструктировал телохранителей, что они должны сделать, в том числе со своим хозяином. Нет, не убивать. Ни в коем случае! А вот руки-ноги поломать, да погром в квартире устроить, а после прямиком в милицию и писать явку с повинной про все и свои, и хозяйские дела.

Я передал пистолет (обычный пистолет Макарова, ничего особенного или интересного) его прежнему хозяину:

– Прострели Владиславу Анатольевичу обе ноги!

Налетчики сели в машину, уехали. А я, устроив, таким образом, сюрприз-ответку толстяку, направился домой, как обычно, на троллейбусе. Только Зинаиду Михайловну надо предупредить, чтобы больше антиквару не звонила.

* * *

На следующий день я отправился в поселок Химик к Мишке в гости. Пешком. В смысле, на автобусе.

Выдержал 30 минут тряски в пропахшем соляркой «Икарусе», не спеша прошелся пешочком по знакомым улицам поселка, слегка ностальгируя по школьным временам и периодически здороваясь со встречными прохожими. У Мишкиного дома меня неожиданно остановила и почти с пристрастием допросила о перипетиях своей жизни Блинкова Галька. Та самая, которую пытались в школе выгнать из комсомола, а мы сумели отстоять.

Галька здорово изменилась, немного поправилась, чуть покруглела, впрочем, в нужных местах, став из угловатой девчонки-подростка во вполне привлекательную молодую женщину.

– А я замуж вышла, родила мальчика, – радостно сообщила она после того, как я ответил на все вопросы, касающиеся моей жизни. – Мы уже в садик ходим, в ясельную группу. Я в техникуме учусь на товароведа. Муж водителем работает в автоколонне 1310. Знаешь?

Про автоколонну 1310 я знал только то, что она находится на улице Максимовской. Но, чтобы её не разочаровывать, кивнул, мол, знаю.

– Я сейчас в магазин собралась. – продолжала Галька. – Вовочку с мужем оставила. Мы здесь живем, с моими родителями пока. Мужу должны квартиру дать в этом году. Ждём вот пока.

Она тараторила, вываливая на меня подробности своей жизни, а я откровенно любовался ей. Что говорить, похорошела Галька здорово. Роды и замужество определенно пошли ей на пользу. И в магическом зрении она выглядела вполне здоровой, а аура лучилась удовольствием.

– Ты, говорят, на Наталье Михайловне женился? – вычленил я вопрос из её болтовни. Вычленил и поперхнулся.

– Что?

Я закашлялся.

– Что за глупости? – наконец прокашлялся я. – Кто говорит?

Она замялась, видимо, не желая выдавать свой источник информации. Возможно, кто-то из подружек? А ведь самой близкой подругой в школе у неё была Лариска Рысакова, бывшая пассия моего приятеля Андрюхи Комарова.

– Лариска что ли напела? – наугад сказал я и угадал. Галька смутилась.

– Врёт твоя Лариска, – ухмыльнулся я. – Это она потому, что Андрюха, её бывший, мой друг. Ничего у нас с Наташкой нет. Только работаем вместе.

Однако смущенная Галька меня не дослушала. Засобиралась, вспомнив, что спешила в магазин, а муж дома засиделся, и ребенок тоже…

– Пока-пока! – она поспешила в сторону поселкового универсама «Восток». Я даже попрощаться не успел.

Мишка встретил меня у двери словами:

– Ну, сколько можно языки трепать? Я уже тебя заждался совсем! Все жданки съел!

И пояснил:

– Срисовал тебя в окно, как ты с Галькой стоял, трепался. Минут пятнадцать, не меньше!

– И что? – демонстративно возмутился я. – Может, я её клеил? Может, я ей… то самое хочу?

Мишка заржал во весь голос. Из комнаты выглянул его отец.

– Здрасьте, дядь Толь! – поздоровался я.

– Вы тут не это! – в ответ буркнул Мишкин родитель и снова скрылся в комнате.

– Ой, не могу… – Мишка чуть ли не рыдал от смеха. – Гальку он клеил!

– Ну, а что? – смутился я.

– Пошли ко мне, – Мишка наконец отсмеялся, хлопнул меня по плечу. – Погутарим, чтоб нам никто не мешал.

– Кофе неси! – шутливо приказал я. Мишка улыбнулся, ушел на кухню. Я услышал, как зашумел на газу чайник. Он вернулся, поинтересовался:

– Сахар? Молоко?

Я кивнул, разглядывая обстановку в комнате. Даже с появлением постоянной подруги, в комнате мало, что поменялось. Те же провода, валяющиеся по углам в беспорядке. Магнитофонные катушки, лежащие стопочками на столе, на полу, даже на колонках. Правда, теперь здесь добавились всякие учебники, тетради, ручки-карандаши-линейки, тоже складированные без какой-либо системы. Одним словом, творческий беспорядок. Кстати, Алёнки в квартире не наблюдалось. Я хмыкнул.

Мишка принес два бокала, протянул один мне. Сам он употреблял кофе чистым, без сахара и молока.

– Рассказывай! – потребовал я, усаживаясь поудобнее в старое продавленное кресло.

– Что рассказывать? – лениво переспросил Мишка, растягиваясь на диване.

– Как живешь? Какие новости? Кого из наших видел? – я сделал глоток и довольно осклабился. Кофе оказался не каким-нибудь растворимым, а самым что ни есть натуральным, заварным.

– С запасом помолол еще вчера, – заметил мой восторг Мишка.

– Алёнку куда дел? – лениво поинтересовался я между глотками. Кофе мы с приятелем пили большими кружками, а не напёрстками. Глотков было много, хватало на всю беседу…

Мишка мрачно отмахнулся.

– Что случилось? – удивился я. – Поругались?

– Если бы, – вздохнул мой приятель. – В Москву с матерью поехала.

– Ну и что? Приедет. Не насовсем же.

Мишка поморщился:

– Да хрен его знает! К ним родич из Москвы приехал, на «Мосфильме» работает, попутно во ВГИКе преподает.

– Где?

– Во ВГИКе, во Всесоюзном государственном институте кинематографии, – сердито рыкнул Мишка. – Уговорил Алёнку с матерью съездить к ним, обещал протекцию, мол, на актёрский факультет сразу зачислит.

– А как же мединститут?

Мишка отмахнулся:

– Как, как? Вот так!

Он помолчал, добавил:

– Не, она приедет, конечно. Через недельку-другую. Всё равно зачисление летом, в августе. Но чую, что…

Он вздохнул. Я промолчал, мысленно сочувствуя другу.

– Ладно, фигня! – он встал, забрал у меня из рук пустую кружку, отнёс вместе со своей на кухню, вернулся. – Погряз я, Тоха, в учебе! Совсем погряз. Зимнюю сессию сдал. Не ожидал, что так сурово будет. Поначалу вроде свобода, хочешь ходи на лекции, хочешь не ходи… Преподы на «вы» да по имени-отчеству называют. А как зачёты пошли, сессия настала, хоть вешайся! Вся демократия кончилась. Ничего. Вроде без трояков обошлось. Степуха будет.

– Наших иногда встречаю, – продолжил он, – утром на остановке. Да пару раз на дискотеках. А! У Демьяна отец с зоны откинулся, а его на днях грохнули. Говорят, свои за какие-то косяки. Мать Коляна в больничку загремела сразу с инфарктом. Юрец с Коляном в трансе сейчас. На работу пристроились оба. На асфальтобетонный завод. Знаешь?

Я кивнул. Еще бы не знать? Туда мой батя как-то в своё время устраивался. Поработал с полгода, сбежал. Зарплаты большие, только уж больно тяжко приходится. На химзаводе, несмотря на вредность, трудиться оказалось легче и проще. Правда, на АБЗ он работал бетонщиком, а на химзаводе инженером.

– Слушай анекдот! – воскликнул Мишка. – Помнишь, ты мне с Андрэ по монете презентовал? Дрюня свою продал, да неудачно. Помнишь?

– Ну, – «вспомнил» я. – И что?

– С неделю назад подваливает ко мне Андрэ и рассказывает, что этот самый коллекционер разыскал его. Аж в технарь к нему приходил. Три тысячи целковых ему отдал. Даже извинился. Прикинь?

– Да ладно? – «не поверил» я. – Не может быть!

– Блин буду! – засмеялся Мишка. – Андрэ в шоке. Деньги с испугу сразу на книжку положил, родителям сказал. Они ему втык дали, но не сильно.

– Понятно, – кивнул я, вытаскивая из кармана золотую монету. – Держи братский подгон для поднятия морального духа!

– Это что? – восхищенно спросил Мишка, осторожно принимая монету двумя пальцами.

– Флорин конца тринадцатого века, – сообщил я. – Смотри, монетка ценная. Решишь продать, осторожней. Очень она редкая!

– Да ну нафиг! – выдохнул Мишка. – Я её себе оставлю. А ты что, клад нашёл?

– Клад? – засмеялся я. – Не, не клад. От бабки-соседки осталось. В деревне по сундукам что только не лежит!