Текст книги "Чародей выходит на охоту (СИ)"

Автор книги: Сергей Рюмин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

– Селифан! – повысил я голос. – Куда все подевались? Наталья, Авдей Евсеевич, Федул… Где все?

– Не уберегли мы твою Наталью, – наконец выдавил он.

– Чего? – не понял я. – Как это, не уберегли? Ну-ка, – я встал, легко поднял его за грудки одной рукой (откуда только сила взялась!). – Объясни!

– Наталья на Велесову ночь в лес ушла, – выдавил Селифан и поправился. – Она сказала, что в лес. А куда на самом деле, не знаю.

– И что? – прорычал я. Но оборотня отпустил. Он рухнул на табурет.

– В Велесову ночь ведьмы шабаш устраивают. Скорее всего, она и попала к ним на шабаш.

– Они что, её убили? – не выдержал я его паузы.

– Нет, – отрицательно покачал он головой. – У неё всё нормально прошло. Инициировало её. Только вот утром она пришла и заявила, что уходит. Совсем. Мы её пытались не пустить…

– Подожди, подожди, – перебил я, совершенно не понимая его объяснений. – Куда она собралась уходить?

Селифан скривился, неопределенно пожал плечами:

– Ты об этом у домового спроси. А еще лучше тебе лесной хозяин объяснит!

– Нету домового! – поморщился я. – И банника нету. И ведьмин кот куда-то тоже подевался.

– Известно куда! – невесело засмеялся Селифан. – Они тебя боятся! Ты ж теперь главный волхв у Перуна и Велеса. Волхв-воин, волхв-пастух. А они твоё задание не выполнили.

– Какое задание? – не понял я.

– Когда ты уезжал, ты приказал присмотреть за Натальей, позаботиться о ней. Так?

Я пожал плечами: возможно, дескать, не отрицаю. Вообще-то, к слову пришлось.

– Ты – главный волхв двух верховных богов, – объяснил Селифан. – Твоя просьба – это приказ. А они его не выполнили. Поэтому в твоем праве их наказать, развоплотить, развеять, а то еще хуже – прогнать, отвадить от дома, обречь на вечное скитание. Вот они и попрятались.

– Ну, ладно, – согласился я. – С домовым понятно. А банник тут причём? И ведьмин кот?

– Они тоже у тебя в услужении, – ухмыльнулся оборотень. – Видел бы ты, что здесь творилось утром первого мая! Они твою Наталью и уговаривали, и задабривали, даже усыпить попытались! Меня позвали на помощь. Куда там!

Он допил чай, поставил кружку. Встал, вытащил из авоськи бутылку водки, ловко содрал алюминиевую пробку, налил прямо в туда, в кружку, из которой только что пил чай.

– Будешь? – протянул бутылку мне.

Выпить мне хотелось. И не только выпить. Сначала Герис, теперь Наталья. Было горько, обидно и почему-то противно. И немного жаль. Всё-таки надо было с Наташкой переспать! Она ж отвадила от меня всех девчонок напрочь. Хотя, каких-таких всех? Последнее время мне только Ленка-Жазиль глазки строила. Память тут же услужливо подсказала про Алинку Ким, которая тоже была со мной не прочь переспать.

Я посмотрел на Селифана:

– А смысл?

– Точно! – согласился Селифан. – Она ж тебя всё равно не берет!

Я встал, вздохнул, направился на выход. Открыл дверь, обернулся, криво улыбнувшись, спросил:

– Ну, а ты-то что распереживался так?

Селифан встал, неторопливо подошел ко мне и ответил:

– Дурак ты бестолковый!

Я почему-то на него не обиделся.

Дома по-прежнему было тихо. Я проверил баню. Можно было идти париться. Я вытащил из шкафа полотенце, простыню, рявкнул:

– Авдей Евсеич! Неси квас в баню! И не дай Велес, он теплым будет!

Я не успел дойти из дома до бани, квас в глиняном кувшине в предбаннике уже стоял на столе. Сам Евсеич, как и Федул, показаться мне на глаза так не рискнули.

Я принял душ, сделал в парилку один заход, отдохнул, посидел под холодный ядрёный квас, не утруждаясь завернуться в простыню. Кого теперь стесняться-то? Зашел второй раз. Дубовый веник уже запарился. Кое-как похлестал сам себя, куда дотянулся. Осмотрелся и рявкнул:

– Федул! Ну-ка, иди сюда! Помощь твоя нужна!

В парной, словно из воздуха, появился банник. Он осторожно подошел ко мне. Я лег на полку, скомандовал:

– Давай, работай!

Он взял в руки веник…

В очередной раз, отдыхая в предбаннике, я попросил:

– Федул, будь другом, дай команду Авдей Евсеичу, чтоб чай покрепче заварил. Такой, какой он всегда мне после бани заваривает.

Банник исчез, словно испарился. Я вздохнул. Тему ухода Натальи я с ним даже и не думал поднимать, понимая, что она для них, для него и домового, достаточно болезненная. Хотя они здесь целиком и полностью не при делах. Если соседушка Селифан не соврал, что вряд ли, то Наташка прошла инициацию, получила дополнительные способности, выросла в силе. А может быть, и перешла в другую ипостась. Кто знает? Куда уж домовому с банником да мелкому бесу ей противостоять! Только ведь у них, что у банника, что у домового, что у шерстяного, психология совершенно другая, чем у людей. Раз хозяин приказал, значит, в доску разбейся, но сделай! Тем более, что я тоже вроде как в другую ипостась переметнулся: первым волхвом у Перуна с Велесом стал. А они как раз самые главные авторитеты местной нечисти.

Появившемуся баннику я приказал:

– Со мной в дом пойдешь! Чай пить будем.

Федул ослушаться не посмел.

Они, домовой и банник, скромно притулились с краю стола, не осмеливаясь ни чаю себе налить, ни сахару положить. Оба сидели, нахмурившись, молчали, виновато опустив головы.

– Ну-ка, домочадцы мои, хватит горе горевать! – не выдержал я. – Ушла и ушла. И дело с концом. Баба с возу, кобыле в радость!

Евсеич хихикнул, но тут же снова замкнулся.

– Наливайте чай, пейте, не стесняйтесь! – снова приказал я. – Что, как не родные?

Домовой потянулся к чайнику.

После чаепития я потребовал:

– Давайте, рассказывайте, какие новости у нас, в деревне! Ну, кроме этого побега из курятника…

Банник пожал плечами, смолчал. Домовой вздохнул, ответил:

– Сначала, хозяин, я всё-таки тебе хочу сказать. То есть, передать просьбу Натальину. Она перед уходом просила, чтоб ты её вещи отвез в город, на квартиру, а ключ под коврик положил.

– О, как! – восхитился я. – Ключ под коврик… Как в старое доброе время. Заходите, люди добрые, берите, что хотите!

– Зря ты так, батюшка-хозяин, – покачал головой Евсеич. – Она на него отвод глаз наложила. Его никто взять не сможет.

– Разве что с её разрешения либо кто сильнее её, – добавил Федул.

– Отвезу, – отмахнулся я. – Фиг с ней! Рассказывайте, что у нас тут еще без меня случилось.

– Два раза лесник приезжал. Телефон звонил каждый день. Убери ты его, хозяин! – испуганно взмолился Евсеич. – У меня волосы от него седые стали. Трещит и трещит! И под печку не спрячешься… Всю душу вынимает.

Банник захихикал. Я развел руками:

– Никак нельзя, Авдей Евсеич, его убирать! Звук потише сделаю.

– Мишка в лес ушел, – продолжил Евсеич. – Теперь до осени не появится. Дрова нужны. Мало осталось.

– Как это мало? – возмутился я. – Почти полный дровяник! На две зимы уж точно хватит.

– Если холодно будет, то не хватит! – возразил домовой. – Да и помощник еще один нужен.

– Какой помощник? – удивился я.

– Дворовый! – обстоятельно пояснил мне Евсеич. – Чтоб двор в порядке содержал: подметал, деревья-цветы поливал, зимой снег чистил.

– Это вроде тебя что ли? – спросил я. Домовой кивнул.

– У меня есть один на примете… – хитро улыбаясь, сообщил домовой.

– Ладно, – согласился я. – Бери. На испытательный срок.

Наутро, прихватив обычные для лесного хозяина гостинцы, я направился на встречу с Силантием Еремеевичем.

Ни вечером, ни утром на следующий день я так в Астрал и не зашел: не было ни желания, ни настроения. Вчерашние переживания, смешанные с горечью, обидой и даже, пожалуй, злобой сменились апатией. Еле-еле я заставил себя встать, умыться и собраться в поход в гости к лесовику.

Выйдя за ограду своего участка, приложился рукой к дубу за моим огородом, выпустив в него немного энергии магии Жизни, постоял рядом, держась за его рельефно-каменную кору. Дерево, разумеется, откликнулось. Я улыбнулся, пошел дальше. Подошел к краю леса, произнес заклинание «короткой дороги» к капищу.

Первым делом подошел к идолам: сначала к Перуну, потом к Велесу, затем к Хорсу. На алтарный камень каждого положил подношение: Перуну небольшой кусок свежего сырого мяса, Велесу – ломоть посоленного черного хлеба, Хорсу – пару конфет. Чем угостить его, я не знал. А Силантий Еремеевич на его счет меня просвещать не стал. После этого, обернулся, огляделся, нашел подходящий пенек, положил на него гостинец для Еремеича. Иначе нельзя. Субординация – она вещь такая, суровая.

После всей этой процедуры я подошел к дубу-гиганту, обнял его, насколько хватило рук, прислонившись к стволу всем телом, закрыл глаза. Я даже не успел поделиться «живой» силой, дерево откликнулось само, без этого. В меня плеснуло теплой волной радости, умиротворения, уверенного спокойствия. От апатии не осталось и следа. Переживания, равно как и образ Наташки ушли куда-то даже не второй план сознания, а дальше, вглубь.

– Спасибо тебе, – мысленно сообщил я лесному великану. Меня снова обдало теплой волной, словно он мне ответил. Впрочем, почему словно? Именно ответил.

Я отошел на шаг, склонил голову, уткнувшись лбом в ствол. Мне показалось, что я ткнулся головой в мягкую подушку.

– Спасибо! – повторил я еще раз.

– Успокоился? – раздался сзади скрипучий голос. Я повернулся. На пеньке сидел Еремеич и уплетал хлеб, что я принес ему в качестве гостинца.

– А то Авдей с Федулом страх, как боялись твоего возвращения! –добавил он. – Вот зачем ты им приказал Наталью свою оберегать, а?

– Надо было тебе это поручить! – огрызнулся я. – Давай, рассказывай, что произошло, пока меня не было!

– Ишь, ты, деловой какой! – притворно возмутился лесовик. – Раскомандовался тут!

– Ну, как хочешь, – я развернулся и собрался уходить, бросив. – Если тебе уже и Мокошь, Лада не нужны, да и заповедные дубравы перестали интересовать…

– Погоди, погоди, Антон! – занервничал Еремеич. – Я ж пошутил. Ты что ж, как маленький, шуток не понимаешь?

– Шутки, говоришь? – теперь уже я возмутился, тоже, впрочем, притворно. – От меня девушка, практически жена, ушла! А ему шутки… Рассказывай давай! А то нажалуюсь на тебя Перуну…

– Эй, не вздумай! – всерьез испугался Еремеич. Он замолчал, огляделся. Из-под молодого дубка струился ручеек. Лесовик вскочил с пенька подошел к нему, наклонился, зачерпнул ладошкой воды, сглотнул.

– Наталья отворила, – пояснил он. – Вода чистая, целебная, но до живой ей еще далеко…

Я сел на пенек, молча уставился на Еремеича в ожидании продолжения повествования.

– Берегиней твоя Наталья стала, – заявил Еремеич. – Целиком и полностью. Накануне Велесовой ночи пришла сюда, отворила родник. Тут её и закружило. На выходе из леса с ведьмами встретилась. Те её хотели в свой хоровод закружить да на Лысую гору забрать. Ох, и покуражилась она над ними… Это ж надо так сглупить, берегиню за простую девку принять!

Он улыбнулся воспоминаниям, продолжил:

– Так что на Авдея с Федулом зла не держи. Даже ты бы её не удержал. Видно ей на роду написано воплощением богини быть. Заклад у неё такой. Цветана чувствовала. Недаром её обучала природу чуять, а не своему ведовству.

– Цветана знала? – усмехнулся я.

– Наверняка знала, – согласился лсеовик. – Вот и своё проклятье вместе с силой не захотела ей передавать. А то бы ей в Нави-то икнулось…

Я показал Еремеичу кулак левой руки, продемонстрировав цыганский перстень на пальце.

– Я у неё поспрошаю, – хмуро пообещал я, почувствовав, как поднимается в груди волна злобы. – Почему она мне сразу про это не сказала.

Однако Еремеич уставился на перстень и поинтересовался:

– Ты так с ним и ходишь?

Он ухватил меня за руку, потянул на себя.

– Никто не замечает? – ухмыльнулся он. – Удивительно!

Вообще-то я перстень надел на палец сегодня утром. До этого я таскал только перстенек с душой Сонечки.

Лесовик подтянул руку поближе, дунул на перстень, что-то прошептал и сообщил:

– Всё. Теперь его на руке у тебя никто не увидит!

– Отвод глаз? – поинтересовался я. – Спасибо! Удружил.

– Да чего уж, – смутился лесовик.

С этой просьбой я хотел обратиться к Макарычу, но, вне всякого сомнения, у Силантия Еремеевича заклятье отвода глаз от вещей будет посильнее, чем у сельского колдуна.

Кстати, злость и раздражение на Цветану быстро схлынули, угасли, сменившись пониманием, что ведьма есть ведьма, и суть её не переделать. Надо воспринимать её такой, как она есть, и это уже вообще не так уж и важно. Спокойствие и умиротворение, которые во мне сейчас преобладали, явно были не мои… Я повернулся к лесному великану, улыбаясь, покачал головой. Ну, конечно, что значили эти «мелочи» на фоне тысячелетий?

Молодые дубки на поляне наливались силой. Я прошелся мимо них, едва касаясь каждого рукой, вливая толику силы. То же самое проделал с соснами на другой стороне поляны.

Их было пока мало: всего десяток дубов, высаженных полукружием, и шесть саженцев сосны, которые я высадил метрах в тридцати, напротив.

По замыслу Еремеича и дубрава, и бор пойдут от поляны в глубь леса в противоположные стороны. А их началом будет капище старых богов.

Я предложил ему чистить лес и высаживать саженцы дуба и сосен самому, а потом уже подпитывать их «живой» силой и конструктами буду я. С моей точки зрения это был самый оптимальный вариант.

Еремеич после недолгих раздумий согласился. Я его предупредил, что уеду в город на пару недель на учёбу, вернусь и сразу займусь энергетической подпиткой саженцев, чтобы к моему приезду было всё готово. По крайней мере, хотя бы с десяток саженце и там, и там. Лесовик в ответ усмехнулся:

– Сделаем, сделаем! Ты только приезжай!

Потом он замолк, словно к чему-то прислушиваясь и сообщил:

– Домой возвращайся. Гости к тебе едут.

Глава 45

Глава 45.

Кочары.

Дела колдовские и очень магические.

У калитки стоял лесниковский замызганный «уазик». Во двор ни Макарыч, ни его спутник не заходили. Евсеич не дал. В соответствии с полученными указаниями он в моё отсутствие пускал в дом только соседа Селифана, не делая исключения даже для Макарыча.

Калитка не открывалась. Лесник-то сразу понял, а вот директор лесхоза, который с ним приехал, попыток открыть её не оставлял. Со стороны это выглядело очень даже странно, а мне весело: ни замка, ни запора, петля снята, а дверца не открывается, словно гвоздями прибита к столбу.

Забор у меня стоял двухметровый, из плотно пригнанных друг к другу струганых досок, а вот калитка пониже, полтора метра высотой. Поэтому кто пришел в гости, я вполне видел. Равно, впрочем, как и гости могли увидеть двор перед домом поверх калитки.

Димитрий Михайлович подергал её на себя, попытался толкнуть от себя, да еще с силой – плечом. Увы, калитку словно заклинило. Василий Макарович стоял сзади и ухмылялся. Он-то ситуацию с действиями домового просёк. Но когда Мамаев повернулся к нему, обращаясь за помощью, улыбку с его лица словно ветром сдуло.

– Ну, чего вам? – поинтересовался я нарочито грубоватым тоном, лицезрея директора лесхоза. – Что вам не спится, не дремлется.

– У тебя калитку заело! – Мамаев отошел на шаг.

– Да ладно? – с деланным удивлением я толкнул её от себя. Калитка легко, разумеется, распахнулась. Директор лесхоза судорожно сглотнул комок в горле. Лесник закашлялся, пытаясь сдержать смех.

Мы поздоровались. Директор лесхоза попытался пройти во двор. Я не пустил, встав в дверном проеме. Василий Макарович с демонстративным равнодушием остался стоять сзади, не предпринимая никаких действий.

– Может, пустишь в дом? – не выдержал Мамаев.

– Зачем? – удивился я. – У меня там не прибрано.

Я вышел на улицу, показал рукой на скамейку:

– Присаживайтесь!

И уселся первым, с самого краю. Василий Макарович, не чинясь, сел рядом. Мамаев потоптался, поморщился, примостился за ним.

– Ну, рассказывайте, – предложил я, поворачиваясь к ним вполоборота. – Какая обстановка в стране и в мире?

Мамаев дернулся, Макарыч очередной раз усмехнулся в усы.

– Какая обстановка, Антон? – взвился директор лесхоза. – Ты о чём?

– О чём? – осклабился я. – Это вы ко мне приехали. Верно? Верно! Я от вас вчера уволился. Так, спрашивается, зачем вы приехали? Сам собой напрашивается вывод: за жизнь поговорить!

Макарыч опять засмеялся. Мамаев покачал головой, но тоже присоединился к нему.

– Ладно, – просмеявшись, сказал он. – Хватит дурака валять, забирай своё заявление и выходи на работу! Завтра с Василием Макаровичем выезжаете на дальний кордон. Там кто-то рубит лес. К сожалению, милиция нам помогать отказалась. И без нас, дескать, дел полно. Работы вам на пару дней…

Он протянул мне сложенный листок моего заявления. Я вежливо оттолкнул его руку.

– Не-не-не! – отказался я. – Умерла так умерла! Уволился так уволился, Димитрий Михайлович.

Я развел руками.

– Мне на учебу надо ехать, – хмыкнул я. – Не успеваю я учиться и работать одновременно.

Мамаев нахмурился, скривился:

– Это из-за Цецилии Львовны что ли? Что она тебе вчера наговорила?

Ого как! Новая секретарша у него – Цецилия Львовна! Не Львовна, а скорее, тигра лютая да еще представитель богоизбранного народа.

Я вздохнул, криво улыбнулся, повторил, стараясь быть максимально убедительным:

– Димитрий Михайлович! Я вам еще раз говорю: мне тяжело совмещать работу и учёбу! Поймите меня правильно!

– Мне сказали, что вы вчера ругались, – настаивал Мамаев. – из-за этого что ли? Зря. Не обращай на неё внимания.

Я отрицательно покачал головой.

– Михалыч! – встрял лесник. – Я тебе говорил, не стоит эту мегеру брать на работу. Он не первый и даже не второй, на кого твоя секретутка нагавкала и довела до увольнения.

Директор лесхоза побагровел, вскочил со скамейки, вытаращился на Макарыча, перевел взгляд на меня, судорожно сглотнул, снова взглянул на лесника. Василий Макарович только отмахнулся.

– Тебе вон какой дом отгрохали! – сказал вдруг мне Мамаев. – Дворец, блин. Мебель тебе сделали. Навстречу пошли. Хоть совесть поимел бы… Совсем уже…

– Я не понял, – удивился я, сдерживая растущее раздражение. – Я что, разве не заплатил за материалы? За работу? Или вы мне это всё презентовали забесплатно и красивые глаза?

Я не стал напоминать ему про жену и дочь. Встал, глубоко вдохнул-выдохнул, успокаиваясь, ответил, тщательно выговаривая каждое слово:

– Я уволился. Всё. До свидания. За расчетом приду на днях.

– Михалыч, – лесник тоже поднялся со скамейки. – Знаешь, пожалуй, я тоже сегодня заявление на увольнение напишу. Тем более, что у меня и так возраст пенсионный…

– Вот и поговорили! – заявил я, улыбаясь. Открыл калитку, шутливо поклонился:

– Привет честной компании! Деньги будут, заходите!

Мамаев смолчал. Макарыч подошел ко мне, вполголоса сказал:

– Поговорить бы, Антон. Дело есть.

– Без проблем, Макарыч, – ответил я. – Приезжай вечерком. Или мне к тебе зайти?

– Да лучше ты, – усмехнулся лесник. – Тебе проще добираться. Это мне сюда на выселки окольными путями через болото часа полтора ехать. Кстати, а подружка твоя где?

– Домой уехала, – равнодушно бросил я.

– Что хотели? – поинтересовался Селифан, когда я после отъезда Мамаева и Макарыча зашел к нему. Он наблюдал за нами со своего подворья.

– Уволился я вчера из лесхоза, – сообщил я. – Уговаривали вернуться.

– Работать где-то надо, – назидательно заметил Селифан. – Иначе в тунеядцы запишут, а это статья. В стране Советов должны работать все.

– Плевать, – отмахнулся я. – Разберусь по мере необходимости. Я тут к тебе по другой причине зашел.

Я вытащил из кармана пачку сторублевок, трофей из недавней поездки на юг, протянул оборотню:

– Попробуй выкупить дом у москвичей. Ну, которые приезжают сюда.

Пояснил:

– Ты-то их знаешь. А я всё время в разъездах. Вот и сейчас на сессию собираюсь.

– Да это многовато будет, – Селифан задумчиво покрутил пачку денег в руках. – Сколько здесь? Десять тысяч?

– Я хочу закрыть сюда дорогу для чужих, – сообщил я. – Чтоб только свои ходили-ездили. Ну, еще Макарыч и автолавка. Да и то автолавка особо не нужна: в магазин и ты можешь съездить, и я, если что надо, запросто привезу.

– Опасаешься кого-то? – Селифан внимательно посмотрел мне в глаза.

– Есть такое дело, – согласился я. – Не опасаюсь, но не хочу, чтоб беспокоили.

– Сам давно хотел, – пробурчал Селифан, небрежно бросив деньги на полку в «красный угол», где, видимо, у прежних хозяев стоял иконы. От них осталось светлое квадратное пятно на темном фоне.

– Оформляй на себя, – посоветовал я и пошутил. – Будешь богатым домовладельцем.

Оборотень кивнул головой. Мы распрощались.

Я давно вынашивал эту идею: закрыть Кочары окончательно для всех, кроме «своих». Еремеич меня поддержал, обещал помочь: шутя предложил, используя свои возможности, огородить деревушку частоколом по периметру. Я в ответ выдал:

– Только чтоб ночью частокол ставили, нечего днем народ пугать!

Бревна таскать, обтесывать да в землю втыкать его лешие будут. Пока разговоры остались только разговорами, идея своего развития не получила. А деревушка, огороженная частоколом, смотрелась бы неплохо.

К Макарычу я выдвинулся на велосипеде в семь вечера. Вроде вечер, но еще светло. По «короткой дорожке» доехал за десять минут. Проехал по Бахмачеевке мимо дома деда Паши, дома Лехи Длинного. В деревне было шумно: у дома Комаровых играла гармошка, на лавочке сидели пара девчонок и тройка парней вместе с гармонистом; на другой стороне в доме Феоктистовых в открытое окно высунули колонки от магнитофона, пытаясь переорать музыкой соседей. У закрытого магазина за самодельным деревянным столом на лавочках сидели четыре молодых парня. Перед ними красовалась большая бутылка темно-красного вина, из которой они по очереди делали глотки.

Одним словом, сплошная летняя пастораль и идиллия!

Шишок открыл калитку прямо перед моим носом и тут же мне поклонился в пояс:

– Здрав будь, батюшка волхв!

Я закашлялся. На крыльце, глядя на это, засмеялся лесник.

– Заходи, заходи! – он весело махнул рукой.

В террасе за столом мы просидели с полчаса, обсуждая новости. Шишок притащил с улицы и поставил на стол самовар, чайник. Василий Макарович махнул рукой в сторону чашек, сказал:

– Наливай сам!

Заварка оказалась смесью индийского чая и трав: мяты, зверобоя, еще чего-то душистого, и бодрила почище кофе.

Лесник опять поинтересовался Натальей. На этот раз я ему ответил правду, но не вдаваясь в подробности: за время моего отсутствия девушка инициировалась в берегиню и ушла. Всё равно шишок расскажет. Макарыч неопределенно кивнул: то ли посочувствовал, то ли просто принял к сведению.

– Что на работе-то стряслось? – спросил я. – Что это вдруг Мамаев ко мне заявился?

– Да он на тебя виды имел, – отмахнулся Макарыч. – Во-первых, контакт с тобой не хотел терять. К тебе ж теперь ему не обратиться. Во-вторых, народу у нас не хватает, работать некому. Сейчас на три лесничества один лесник остался, да и тот пенсионер со стажем. Живет в Макеевке, за десять вёрст отсюда, через день на больничный уходит.

– Ты тоже, что ли, уволился? – засмеялся я.

Василий Макарович кивнул:

– Да надоело! Как эту стервозную мегеру приняли на работу, так совсем покоя никакого нет. Она ж действительно меня с участковым к тебе домой пыталась отправить! Дескать, почему на работе не показываешься? Положено четыре часа в день отработать, будь добр появиться и показаться! А товарищ директор ей слова боится сказать.

– Откуда она такая взялась? – удивился я.

– С райисполкома перевели к нам, – поморщился Макарыч. – Она там завотделом работала. На неё и народ жаловался давно, и со своими коллегами она переругалась. А уволить ну никак нельзя. Сам понимаешь: государство у нас такое, профсоюзы, гострудинспекция – все на страже интересов человека труда. Вот и нашли способ избавиться: к нам перевели, как только узнали, что в приемной вакансия секретаря появилась. Михалыч даже пикнуть не успел. Вызвали в райисполком, приказали принять на работу и всё. Он только под козырёк отдал.

Мы налили по второй чашке то ли чая, то ли настоя. Я бросил в чашку один кусочек сахара, помешал ложечкой. Макарыч пил вприкуску, по очереди макая в чай и откусывая то кусок сахара, то сушку. Сушки у него были твердые, как камень. Зубы сломаешь.

– Чем заниматься будешь? – спросил я.

Макарыч пожал плечами:

– У меня дел много: дом, сад, огород. Машину свою подшаманить тоже надо. «Уазик-то» казенный сдать придется.

– А какую же ты машину шаманить собрался? – удивился я.

– Так «Нива» у меня стоит в гараже, – ответил лесник. – Года два на ней не ездил. Теперь восстанавливать буду. Впрочем, у меня еще две недели отработки. На дальний кордон всё равно придется ехать.

– Поехали вместе, – предложил я. – Мало ли что. Я заодно проветрюсь.

– Там сосны строевые, – заметил лесник. – Из них бревна на срубы отличные получаются. От нас далеко. Их в соседний район вывозят. Так безопаснее. Составишь компанию, от помощи не откажусь. Честно скажу, одному туда опасно соваться.

Мы договорились выехать завтра, на следующий день, утром в семь часов. Я засобирался уходить, встал, но Макарыч смущенно остановил меня:

– Антон, тут дело есть к тебе…

В принципе, я этого «дела» ждал весь вечер. Полагаю, что все наши разговоры были лишь прелюдией к нему.

– Сделай еще десяток «карандашей», – попросил Василий Макарович, протягивая мне картонную коробку с обломками. – Это, как ты просил, использованные.

Я взял в руки коробку, вытащил один обломок, другой, третий.

– Макарыч, – усмехнулся я. – Это не мои карандаши. Это пустышки. Тебя, видимо, ввели в заблуждение, подсунув фальшивки.

– Да ладно? – не поверил он. – Не может быть!

Желтых цветов в его ауре не наблюдалось.

– Ну, что, я свои амулеты не определю? – засмеялся я. – Ты кому их передавал?

Василий Макарович поморщился, не желая отвечать.

– Макарыч! – повысил голос я, потом махнул рукой. – Ну, не хочешь говорить, как хочешь. Но амулетов больше не будет. Я предупреждал. Извини.

Опрашивать его под заклинанием я не рискнул. Трудно было предугадать, как себя поведет его слуга шишок, когда увидит моё воздействие на хозяина. И рисковать не хотелось. Да я и так догадывался: к Ганиной Марии Кирилловне уходили артефакты. А уж куда от неё?.. Да мне, собственно, это было уже не важно, совсем не важно.

– До завтра! – распрощался я с лесником.

Наталья появилась как раз в момент моего движения «короткой дорогой» от Бахмачеевки домой, в Кочары. Прямо передо мной из темноты леса на тропе, по которой я ехал на велосипеде, возник светящийся силуэт женщины в старинном длинном сером платье-рубахе с вышивкой. От неожиданности я выкрутил рулем в сторону, нажал тормоз. Переднее колесо врезалось в корень дерева. Я вылетел из седла, больно ударился обо что-то твердое локтем и левым боком. Однако тут же вскочил на ноги. Прямо передо мной стояла бывшая моя возлюбленная Наталья. Негоже валяться у неё в ногах-то!

– Млиат! – выругался я во весь голос. – Наташка! Нельзя так шутить! Так и убиться недолго.

Я потер локоть, ребра слева, одновременно накладывая конструкт «айболит» и туда, и сюда. Вроде полегчало.

– Чего тебе, болезная? – нарочито грубо осклабился я. – Забыла что-то, а?

– Прости меня, любимый мой! – она замерла в паре шагов от меня, протягивая руки. – Так нам написано на роду! Прости. Иди ко мне скорее!

Наталья стояла, протянув ко мне руки, не двигаясь, молча, как будто ожидая моих ответных действий.

– Наташ, ну так нельзя! – повторил я и шагнул к ней, протягивая руку навстречу. Её улыбка вдруг превратилась в оскал. Она рванулась ко мне, стремясь заключить меня в объятия. Ей навстречу вылетел конструкт оцепенения, которым я сковывал души.

Я угадал. Фигура Натальи мгновенно стала бесплотной, полупрозрачной. По ушам ударил громкий вой, переходящий в визг до ультразвука. Я невольно рухнул на колени, зажимая уши, зажмурился.

«Так визжат баньши», – мелькнула мысль.

На секунду вой стих, сменившись издевательским смехом. Это дало мне немного времени для передышки. Я ударил «дротиком». Привидение или призрак замер. Черты Натальи сгладились, исчезли. Сейчас передо мной стояла бесплотная фигура неизвестной мне девушки или женщины, вместо лица у которой был голый череп с пустыми глазницами и развивающимися редкими длинными волосами. Призрак завис. Осталось только развеять его, что я и не замедлил сделать.

Я облегченно вздохнул. Поднял велосипед, перекинул ногу через раму, собираясь ехать дальше, как на дороге возник Еремеич.

– Что тут такое? – гневно возопил он. – Ты вызвал нежить?

– Какое, нафиг, вызвал⁈ – в ответ возмутился я. – Меня самого чуть не сожрали! Чучело, на баньши похожее, только бесплотное. Орёт, как потерпевшая, уши в трубочку свернулись.

Еремеич задумался, почесал затылок. Я обратил внимание на его всклокоченный вид, отсутствие шляпы. Видимо, собирался впопыхах, как по тревоге.

Он склонился, чуть ли не обнюхал землю вокруг меня, тропинку, распрямился и довольно улыбнулся.

– Это Вторуша была! – заявил он. – Душа девицы замученной. Ее давно, еще до татар здесь снасильничали да убили лихие люди. А тело так и бросили в лесу. Косточки-то её я потом прикопал, чтоб лесные звери не растащили, да она по всему лесу не шлялась. Она до смерти своей у ведьмы в ученицах ходила. Так-то останки её в чащобе лежат, бурьяном поросли: не дойти, не пройти. А вот «короткая тропа», которую ты проложил, магию свою в неё вложил, случайно прямо по её косточкам и прошла.

Он хмыкнул.

– Ей же, почитай, почти тысяча лет! – чуть ли не восхитился он. – Её при жизни Род силой колдовской не обделил, а тут еще она и мертвецкой силы скопила за тыщщу лет! И ведь никого до тебя не тронула, со свету не сжила… Ну, ты силён, Антоха!

Он цепко взглянул на меня, удивленно покачал головой.

– И много у тебя таких сюрпризов по лесу прикопано? – спросил я. – Душ неприкаянных тысячелетней давности?

Еремеич согнал улыбку с лица, вздохнул:

– Лес у меня старый, даже, пожалуй, древний. В нём еще волхвы от княжьих крестителей прятались. А уж сколько здесь лихих людей прошло, сколько они народу сгубили да закопали, перечесть невозможно.

– Так, что если вдруг столкнешься с умертвием, – продолжил Еремеич, – не удивляйся. Помни, что они облик дорогих тебе людей перенимают, чтоб тебя отвлечь и быстрей душу твою выпить.

Я кивнул, садясь на велосипед. Мы попрощались. Лесовик исчез. Я покатил дальше.

Ночное происшествие меня особо не взволновало. Вернувшись, памятуя про обломки «артефактов», предъявленные мне Макарычем, я нырнул в Астрал. Сюрприз будем делать!

Я представил себе тот же самый учебный класс, в котором я занимался с Герисом. Вместо доски на стене висела карта мира. Горящими красными точками высветились маячки, внедренные в конструкты. Маячки должны были сработать, в данном случае, засветиться, как только артефакт будет активирован. Я насчитал на карте десять маячков – все карандаши, переданные Макарычу около месяца назад, были сломаны, конструкты запущены в дело.