Текст книги "Месть Рима (ЛП)"

Автор книги: Саймон Скэрроу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

– Я сам принес жертву и помолился, моя царица.

Боудикка слегка улыбнулась в знак благодарности.

– Я благодарю тебя. Теперь иди и скажи им, что я иду. Нет, подожди.

Она встала так, чтобы сравняться с ним ростом. Хотя народ с готовностью принял ее как свою царицу и военачальника, она уже давно открыла для себя дополнительное преимущество – использовать свой рост для повышения статуса.

– Скажи мне, кузен, как, по-твоему, они отреагируют?

Сифодубн заколебался, и она увидела сомнение в его выражении лица.

– Не ужели все так плохо? Ты мой ближайший советник, раз все остальные потеряны. Будь честен со мной.

Он кивнул.

– Ну что же, хорошо. Я не говорил со всеми, но скажу, что, возможно, треть из них готова продолжать борьбу. Треть не будет поддерживать восстание дальше, а остальные не определились. Их-то и нужно убедить. Если вы их переубедите, есть шанс, что многие из тех, кто сейчас желает мира, все же найдут в себе силы продолжать сопротивление. Но предупреждаю вас, что моральный дух низок даже среди тех, кто будет сражаться дальше. После такого поражения, которое мы потерпели, в каждом городе, поселении и на каждой хозяйстве есть скорбящие родственники. Урожай и без того был скудным, а тут еще осталось так мало людей. Этой зимой будет голод.

– Многие говорят, что врага невозможно победить. Они лучше обучены и вооружены, они безжалостны и неумолимы. Единственное, что может противостоять этим настроениям, – это глубокая, неугасающая ненависть к Риму и возмущение тем, как обошлись с тобой и твоими дочерьми. Это будет передаваться из поколения в поколение и никогда не ослабнет. – Он улыбнулся. – Ты же знаешь, как мы, ицены, любим обижаться.

– И эту обиду Рим заслужил тысячу раз, – с горечью сказала Боудикка. – Даже если мне не удастся убедить народ, клянусь Андрасте, я никогда не буду знать покоя. Пока я могу держать в руках меч, я буду сражаться с ними до последней капли крови и последнего вздоха. Другого пути для меня нет.

Холодная ярость ее слов почто что с осязаемой силой ударила по советнику, и он поднял руки, чтобы оттолкнуть ее. – Тебе не нужно меня убеждать. Я пойду за тобой до конца.

– Это радует меня, – сказала Боудикка. – Было время, когда после смерти моего мужа ты пытался сместить меня в сторону и заменить его.

– Я был не прав, моя царица. Никто другой не смог бы сплотить наше племя на борьбу с врагом так, как это сделала ты. Никто другой не смог бы проявить такую храбрость и лидерство, как ты. Никто другой не смог бы убедить соседние племена подняться и присоединиться к нам. Наши воины сражались с твоим именем на устах, бросаясь на римлян. Клянусь всеми богами, видела ли ты когда-нибудь такую храбрость? Раз за разом они атаковали римские ряды, несмотря на то, что их косили, как спелую пшеницу. Они перелезали через павших, чтобы добраться до врага, до последнего веря, что еще одна атака принесет победу. Победа никогда не была так близка...

– И вот пока все что у нас есть сейчас, – заключила Боудикка. – Недостаток храбрости никогда не был нашей слабостью. Но для победы над Римом одного мужества недостаточно. Мы должны найти новый путь. Мы должны изменить нашу тактику. Но сначала мы должны дать отдых тем, кто остался в живых, и набрать и обучить гораздо больше людей. Когда мы будем готовы, мы снова начнем войну с ними, и в следующий раз победа будет за нами.

– Я молюсь об этом, моя царица. Может, нам теперь пойти к ним в зал?

– Ты иди. Сначала я должна увидеть Мериду.

Сифодубн склонил голову и вынырнул из низкого входа в хижину. Боудикка улучила момент, чтобы разгладить складки своей туники и плаща, а затем потянулась к небольшому сундуку под табуретом, чтобы достать золотые торки ²⁰ и ленту, опоясывающую ее лоб. Ей нужно было выглядеть царственно, когда она предстанет перед собравшимися вождями. Посмотрев на свое отражение в зеркале из полированной бронзы, она удовлетворенно кивнула.

Снаружи дождь утих, но плащ все же успел намокнуть, пока она добиралась до небольшой хижины неподалеку. При свете костра она разглядела свою младшую дочь, укрытую мехами и одеялами, но дрожащую и тихонько стонущую в бреду. Бардея присела на корточки рядом с сестрой, держа ее за руку. Она подняла глаза, когда вошла мать.

– Как она?

– Слабее, чем когда-либо. – Бардея сдвинулась, освобождая место, и Боудикка, посмотрев вниз, увидела, как трепещет пульс на тонкой шее Мериды.

Старшая дочь откинула покров, обнажив гротескную морщинистую плоть и черно-фиолетовый оттенок кожи. Засохшая кровь образовала пятна, вокруг которых блестел гной, а тошнотворный запах заставил Боудикку вздрогнуть.

– Я не знаю, сколько она еще протянет, мама. Это чудо, что она продержалась так долго.

– Не чудо. Она обладает силой своего отца. Никогда не было царя племени, который мог бы сравниться с ним. Прасутаг гордился бы ею, как гордился бы любым сыном. Он так хотел мальчика, но в конце концов понял, что у него родился самый лучший ребенок, на которого только может надеяться воин. – Боудикка бросила быстрый взгляд на старшую дочь. – И он любил тебя не меньше. Будь уверена в этом.

Бардея кивнула и убрала покрывало, после чего приложила ладонь ко лбу сестры. Боудикка почувствовала облегчение и в то же время отвращение к себе за тайну, которую она хранила столько лет. Бардея не была дочерью Прасутага. Семя произошло от другого мужчины, которого Боудикка знала недолго, прежде чем обручиться с иценским вождем. Это не было бы таким скандалом, если бы отец был членом племени, но он был римлянином. Центурион Макрон. Сейчас она думала о нем со смесью остаточной привязанности и ярости. Насколько ей было известно, он один разделял эту тайну. Раз за разом она желала, чтобы это был не он, но прошлое нельзя было изменить. А это означало, что она обременена знаниями, которыми не смеет делиться ни с кем из своего народа, и в первую очередь с Бардеей. Как она могла быть защитницей иценов, если сама отдалась римлянину?

Тогда они были союзниками, но теперь Макрон был таким же ее врагом, как и любой солдат Рима. Если судьбе будет угодно, чтобы они встретились на поле боя, Боудикка была полна решимости убить его без колебаний. Она выбросила эту мысль из головы.

– Я должна идти. Останься с ней.

– Конечно.

Она наклонилась, чтобы поцеловать темные кудри дочери, а затем вышла и направилась по грязной земле в зал старейшин. Вокруг нее во все стороны разбегались хижины, пока те не исчезали в тумане, скрывавшем поселение Лингомара. За ним на многие километры простирались болота. К укрепленному поселению можно было добраться только по узкой тропе, проложенной через болота. К побережью вел водный путь в одном дне пути на север, но его было трудно проследить сквозь высокие камыши, и лишь немногие местные жители знали его достаточно хорошо, чтобы пользоваться этим маршрутом. Лингомара стояла на скромном островке среди этой дикой природы, окруженная природной крепостью.

Когда-то он служил домом для культа друидов, покинувшего его несколько поколений назад по причинам, о которых никто не помнит. Остался лишь каменный алтарь среди круга высоких деревянных столбов, поросших мхом и лишайником. С тех пор это место стало убежищем для иценов в трудные времена. Боудикка бывала там лишь однажды, во время восстания против Рима, вспыхнувшего около двенадцати лет назад. Она не любила это место, находя его частые туманы и отсутствие дальних горизонтов угнетающими. С наступлением осени обстановка стала еще более унылой. Тем не менее это было надежное убежище, о котором не знал ни один римлянин. Даже если бы они прознали о его существовании, внезапная атака была невозможна, поскольку громоздкое снаряжение противника замедлило бы продвижение сквозь болота. В этом было некоторое облегчение, и Боудикка намеревалась воспользоваться передышкой, чтобы восстановить свои силы и дать отпор римским захватчикам.

Проходя через поселение, она обменивалась приветствиями с мужчинами и женщинами, которые последовали за ней сюда. Их тон был достаточно уважительным, но трудно было не заметить упадка духа. Чуть больше месяца назад их надежда и радость всколыхнулись на гребне волны, которая захлестнула римлян и разрушила их города, фермы и крепости, оставив после себя дымящиеся руины и обугленные тела. Каждая победа укрепляла в их сердцах уверенность в том, что победа возможна, а затем и несомненна. Ничто не могло остановить триумф, к которому их вела царица. Последняя битва сокрушила этот дух, и теперь остатки ее армии следовали за ней, руководствуясь твердой преданностью и неугасающей ненавистью к Риму. Она понимала, что ей нужно найти нечто большее, чем это, чтобы вернуть огонь в их сердца и возродить веру в победу. Она должна была найти эту искру сейчас, когда перед ней стояли самые важные вожди и предводители воинов ее племени.

Перед ней возвышался зал старейшин, и она замедлила шаг, приближаясь к нему, чтобы привести мысли в порядок и успокоить нервы. Двое мужчин из ее телохранителей стояли у открытого входа, сквозь который виднелись отблески очагов. Вокруг них, в румяном свете пламени, стояли те, кто пришел ее выслушать. Она слышала их приглушенные голоса и ощутила их тревогу и сомнения еще до того, как зашла.

Разговоры смолкли, как только она вошла в зал. Когда она прошла мимо жаровень к низкому помосту в дальнем конце, где стояло дубовый трон правителя иценов, ее вельможи почтительно расступились перед ней и склонили головы в знак почтения. Отсутствие стольких знакомых лиц, погибших в боях, тяготило ее. Взойдя на помост, она опустилась на стул и вытянулась во весь рост, глядя в лицо собравшимся. Сифодубн занял свое место с одной стороны.

Боудикка дождалась полной тишины и неподвижности, если не считать шипения отсыревших поленьев в жаровнях. Затем она глубоко вздохнула и начала.

– Я приветствую всех вас в Лингомаре и выражаю вам свою благодарность за то, что вы откликнулись на этот призыв. Вам сказали, что причина этого собрания в том, чтобы обсудить, какой путь выберет наше племя после недавнего поражения наших сил. Многие из вас, несомненно, считают, что настало время признать, что восстание окончено, и мы должны просить мира и сдаться на милость врага. Вы скажете, что Рим нельзя победить и мы должны признать императора нашим владыкой.

Пока я жива, пока я ваша царица, пока в сердцах нашего народа еще теплится хоть капля чести и гордости, войне с Римом не будет конца. Мир с Римом – это не более чем согласие на уничтожение. Римляне будут удовлетворены лишь уничтожением нашего племени. Их месть будет ужасной. Это безжалостный народ, который опустится до любого варварства и жестокости, чтобы достичь своих целей. Они не успокоятся, пока не разыщут всех нас и не убьют тех, кого найдут. Вот почему я говорю, что мира быть не может. Никаких попыток договориться о капитуляции. Нет никакой надежды на то, что они простят нас и будут уважать как союзников. Поэтому мы должны сражаться или умереть, как псы без чести. Это наши земли, наши дома, наши фермы, наши семьи, наши дети. Если они не стоят того, чтобы за них сражаться, то что же мы за люди? Если мы откажемся защищать их, мы будем не лучше рабов в цепях. Я не приму такой участи, и я знаю, что вы, кто с гордостью называет себя иценами, поймете это и разделите мою решимость продолжать борьбу.

Она окинула взглядом присутствующих и окинула их лица, ожидая, осмелится ли кто-то бросить ей вызов. Затем, сменив тон, она продолжила.

      – Итак, к цели этого собрания. Мне нужно больше воинов, чтобы заменить тех, кого мы потеряли. Мне нужно оружие. Мне нужны припасы. Но прежде всего мне нужна ваша верность, ваша дисциплина и ваша убежденность в справедливости нашего дела. Найдутся те, чьи сердца дрогнут от огромности задачи, стоящей перед нашим народом. Я понимаю это. Еще больше из нас погибнет. Наши фермы и поселения будут разорены врагом. Но такова природа войны, и все победы достаются такой ценой. Я говорю вам, что римлян можно победить, потому что ненависть, которую мы испытываем к ним, находит отклик в сердцах других людей во всех племенах Британии. Мы уже доказали, что можем созвать великое войско, в рядах которого есть воины со всех уголков острова. Мы можем сделать это снова. Мы сможем делать это до тех пор, пока захватчик не будет изгнан с наших земель. И тогда мы обретем мир. Мир с честью. Это я обещаю вам своей самой священной клятвой. Но только если мы будем поддерживать огонь восстания. Эта обязанность возложена на иценов. Мы – последняя надежда всех тех племен, что живут под пятой Рима. На это уйдет много лет, много битв, проигранных и выигранных, но мы можем – мы победим. Это будет победа, о которой будут рассказывать и пересказывать в веках. Наш враг будет бояться и уважать нас. В Риме они будут содрогаться при воспоминании о поражении, а имя нашего племени будет преследовать их до того дня, когда их империя окончательно рассыплется в прах. Мы станем их эпитафией.

Она сделала паузу, чтобы дать возможность собравшимся обдумать ее речь. Затем она откинулась на троне и кивнула Сифодубну. Он сделал шаг вперед и обратился к собравшимся.

– Вы слышали слова нашей царицы. Есть ли здесь желающие говорить?

Толпа зашевелилась, люди оглядывались по сторонам, некоторые переговаривались со своими рядом стоящими соседями. Затем один из вождей, пожилой мужчина, которого Боудикка знала совсем немного, вышел вперед, в отблеск ближайшего из костров. Вид у него был изможденный.

– Моя царица, здесь нет ни одного человека, который не разделял бы вашу ненависть к римлянам. Они пришли на наш остров как чума, поработив наш народ и наши традиции. Они украли наши земли, заставили нас платить непосильные налоги и оставили многих из нас голодать. Мы – гордый народ. Наши воины – лучшие среди племен Британии, и мы – ваши верные последователи...

Боудикка наклонилась вперед.

– Но?

Взгляд старика ускользнул от ее решительного взгляда.

– Говори. Говори громче!

Он поднял голову и напряг спину.

– Но мы потерпели поражение. Не просто побеждены. Мы раздавлены. Лучшие из наших воинов мертвы. Вместе с бесчисленными тысячами мужчин, которые оставили свои семьи, чтобы взять в руки оружие и присоединиться к вашему восстанию.

– Нашему восстанию, – вклинилась Боудикка.

Старик взял себя в руки и продолжил.

– Они отдали свои жизни, чтобы освободить нас от римского ига. А теперь их жены и дети голодают, потому что нас осталось слишком мало, чтобы убирать урожай и ухаживать за нашими посевами и стадами. Если вы попытаетесь собрать новую армию, чтобы продолжить войну, она будет состоять из стариков и мальчиков. Какой у них шанс против легионов?

– Напомни мне свое имя, – приказным тоном обратилась Боудикка к старику.

– Ганомен, ваше величество. Глава поселения в Бранодунуме.

      – Ганомен, ты говоришь об иценских стариках и мальчиках. Любой из них равен любому бойцу из другого племени. – Это было преувеличением, но Боудикка должна была взывать к высокомерной гордости своего народа, если был шанс использовать ее.

– Старики и мальчишки – все одинаковы, – ответил он. – Они крестьяне, не обученные военному делу. Даже если бы они и согласились взять в руки оружие, чтобы поддержать восстание, они не воины и пойдут на смерть без всякой цели. Наш народ уже пролил достаточно крови. Мы не можем победить Рим. Для чего продолжать войну, в которой у нас нет реальной надежды победить?

– Какой у нас выбор? – возразила Боудикка. – Неужели ты не слушал меня раньше? Неужели ты думаешь, что римляне будут довольны тем, что наши люди вернутся на свои поля и будут спокойно ухаживать за урожаем? Они хотят уничтожить нас. Единственное, что мы можем сделать сейчас, – это попытаться помешать им. Пока живы мы, живет и восстание. Возможно, мы никогда не победим их в открытом бою, но мы можем преследовать их, заманивать в ловушки и устраивать засады. Пусть они медленно, но верно истекают кровью. Нам не нужно одерживать великую победу. Мы просто должны пережить их. Наша война будет долгой. Многие из нас не доживут до ее окончания, но пока мы сражаемся, наш народ когда-нибудь станет свободным. Почему ты так слабо веришь в себя, Ганомен? Разве мы не доказали, чего могут добиться иценские воины?

Она повернулась к Сифодубну.

– Думаю, настало время напомнить им, на что способна иценская храбрость.

Он кивнул и отошел за трон, чтобы достать сверток темной ткани. Пройдя к помосту, он откинул ткань и обнажил позолоченную фигуру орла, в когтях которого сжимались молнии. Он поднял его вверх, чтобы все увидели.

– Это священный символ римских легионов. Он был взят из рук центуриона после того, как его убили наши воины. Для римского солдата нет большего позора, чем позволить захватить его. Это доказательство того, что даже их хваленые легионы могут быть разбиты нашими людьми. Наш враг не является непобедимым. Поражение, которое мы нанесли Девятому легиону, могут разделить все их легионы. Если мы будем верить в себя, то сможем делать это снова и снова, пока орел каждого легиона в Британии не станет трофеем иценов, а хижины наших воинов не украсят головы их солдат. Их золото и серебро станут нашими богатствами. Их оружие и доспехи мы принесем в дар нашим богам в честь побед, которые мы одержим!

Зал наполнился радостными возгласами и криками неповиновения: толпа била кулаками по воздуху и била ногами по земле. Боудикка с удовлетворением отметила, что даже те, кто уже много раз видел этот трофей во время парада мятежной армии, кричали в знак триумфа. Захваченный орел все еще действовал на ее последователей и заряжал их новой надеждой и решимостью.

Сифодубн сошел с помоста и медленно прошел по залу, толпа теснилась вокруг него, желая прикоснуться к орлу, чтобы его мистическая сила прошла и через них. В конце концов он вернулся на свое место рядом с Боудиккой. Радостные крики стихли, но в зале уже царило другое настроение. На смену угрюмому унынию пришли воодушевление и решимость. Однако некоторые все еще выглядели настороженно, качая головами и переговариваясь друг с другом. С ними придется разбираться позже, это понимала Боудикка. Во время восстания определенную степень инакомыслия или отсутствие рвения можно было терпеть. Но теперь это было уже не так. Теперь отчаянная ситуация требовала, чтобы каждый член племени играл свою роль и жертвовал собой ради продолжения войны с Римом. Меньшее было невозможно.

Она поднялась со своего места и заговорила с ледяной твердостью, чтобы убедиться, что ее приказы поняты.

– Не заблуждайтесь. Мы ведем смертельную борьбу. Война – это все, и мы должны сделать все возможное, чтобы продолжать ее до победы. Вы вернетесь к своему народу с этим посланием и пришлете ко мне всех трудоспособных мужчин, чтобы восстановить нашу армию. Им понадобятся оружие и продовольствие, которые вы также пришлете сюда. Другие запасы будут храниться в зерновых ямах, скрытых от глаз Рима. Они будут использоваться для питания наших людей в трудные времена. Хотя голодать никто не будет, нам всем лучше привыкнуть к голоду. Голод – это хорошо. Он обостряет ум и повышает решимость выжить.

Прежде чем вы уйдете отсюда, каждый из вас должен дать полный отчет о количестве людей, за которых вы отвечаете, и о том, сколько из ваших людей достигли боевого возраста. Бладок, он главный среди моих друидов, запишет все подробности. Время от времени я буду посылать к вам людей за припасами и новобранцами. Если они обнаружат какое-либо несоответствие в сведениях, которые вы предоставите Бладоку, ваши жизни будут потеряны, а ваши люди будут вынуждены поставлять вдвое больше недостающего. Я не допущу обмана, пораженчества, бесчестия или предательства. Если кто-то из вас или ваших людей попытается брататься с римлянами, снабжать их или как-то сотрудничать с ними, вас постигнет участь, уготованная всем тем, кто предает наше дело. Вы знаете ставки и знаете свой долг. Теперь вы можете покинуть зал. Вернетесь завтра с первыми лучами солнца и явитесь к Бладоку.

Она села на свое место, когда толпа стала протискиваться к выходу. Сифодубн завернул орла в ткань и положил его в небольшой сундук.

– Они все еще верны тебе, моя царица. Это было очевидно.

– Но как долго это будет продолжаться? Из нашего воинского сословия осталось так мало людей. Остальные – фермеры, земледельцы. Пока они могут быть верны, но их мужество хрупко. Они живут от сезона к сезону, лишь смутно представляя себе долгосрочную перспективу. Вот почему мне, возможно, придется заставить их бояться меня так же сильно, как они боялись бы Рима. А может, и больше, если мы хотим продолжать восстание бесконечно долго.

– Думаю, ты недооцениваешь их качества, – мягко сказал Сифодубн. – Они ицены и гордятся этим. Они уважают наши традиции и повиновение, которым они обязаны своей царице. Думаю, в будущем они тебя удивят.

– Надеюсь на это. Более того, я надеюсь, что они удивят римлян. – Боудикка неподвижно смотрела в зал. – Они придут за нами очень скоро. Мы должны быть готовы к этому. С того момента, как они войдут в наши земли, они должны жить в постоянном страхе перед нами. Мы будем изматывать их одного за другим. Каждый их шаг на иценскую территорию будет приближать их к могиле.

– Есть еще один вопрос, который необходимо решить, – сказал Сифодубн. – Человек, которого мы ожидали, прибыл как раз перед твоим выступлением перед вождями. Я распорядился, чтобы ему дали немного еды, пока ты будешь говорить. Послать ли мне за ним сейчас?

Боудикка с готовностью кивнула.

– Приведи его ко мне. Пора выяснить, насколько далеко продвинулись планы римлян в отношении нас.

******

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Комбретовиум

Хирург восьмой когорты прибыл поздно утром в сопровождении посланного за ним ауксилария. Катон с облегчением встретил его, когда тот вошел в зал. Ауксилариев перевели в сараи рядом с конюшнями, чтобы он не отвлекался от работы. Все утро Катон и Макрон наблюдали за тем, как Веллокат сидит в одиночестве и с нетерпением ожидает прибытия человека.

– Ты успел вовремя, Фриген.

Хирург, темнокожий сириец, отсалютовал.

– В вашем приказе сказано, что это срочно. Вопрос жизни и смерти. Я ехал так быстро, как только мог.

– Ты хороший парень. Но на самом деле это вопрос многих жизней и смертей, как это часто бывает. – Катон указал на занавес, который был задернут в конце чертога. – У вождя этого поселения рана в боку. Он в плохом состоянии. Если ты сможешь спасти его, мы заручимся поддержкой его людей. Если он умрет, многие из них станут открытыми врагами Рима.

Фриген закатил глаза и фыркнув произнес. – Значит, на меня не будут оказывать никакого давления… Так, а что за рана?

– От копья. Насколько я могу судить, осколок древка все еще находится в ране.

– Никто не пытался удалить его? – удивленно спросил хирург. – А что для него было сделано?

– Припарки и заклинания, – сказал Макрон. – Удивительно, но это не сработало для старика.

Фриген собирался продолжить, но остановился и нахмурился.

– Копье, говорите?

Катон кивнул.

– Верно. Одно из наших. Я знаю, о чем ты думаешь, но мы можем сделать из этого врага союзника, если ты сможешь его спасти. – Он кивнул в сторону Веллоката, когда тот подошел. – Это его сын. Сделай все возможное, чтобы успокоить его.

– Это он, твой целитель? – требовательным тоном спросил Веллокат. Он с тревогой оглядел стройного восточной вшености человека и его медицинский сундучок.

Катон кивнул. – Фриген – один из лучших хирургов в армии. Если кто-то и может спасти твоего отца, так это он.

Веллокат настойчиво махнул рукой в сторону занавески.

– Скажи ему, чтобы он приступил к работе.

Катон подвел остальных к занавесу и отдернул его, открыв взору старика, лежащего на одре. Глаза Тасциована были закрыты, но он не спал. Его губы шевелились, и он что-то бессвязно бормотал. Его мать, сидевшая на дальнем конце помоста, поднялась и хотела было запротестовать, но отрывистое слово внука заставило ее замолчать. Она повернулась, чтобы уйти через дверной проем, остановившись на пороге, чтобы нахмуриться на римлян, прежде чем исчезнуть.

Фриген поставил сундучок на пол, наклонился к старику и принюхался.

– Плохо дело.

Он приподнял одеяла, чтобы обнажить рану, и присел, чтобы внимательно осмотреть ее, прежде чем подняться и обратиться к Катону.

– Придется его резать и доставать то, что там застряло. Нужно было сделать это гораздо раньше. Видите, как сжалась плоть вокруг входной раны? Придется ее вскрыть. Он потеряет много крови, а он и так очень слаб. Рану нужно будет очистить, прежде чем снова закрыть. После этого ему потребуется некоторое время, чтобы восстановиться. При условии, что он вообще выживет после этой процедуры.

– Каковы шансы, что он переживет все это? – спросил Макрон.

– Шансы?

– Если бы ты делал ставку, – терпеливо спросил Макрон.

Хирург недолго размышлял над этим, прежде чем ответить. – Я бы сказал... пять к одному против того, что он выживет.

– Тогда я не буду принимать это пари.

Веллокат с растущим беспокойством следил за быстрым обменом репликами между римлянами и теперь вмешался.

– Что говорит ваш целитель? Он может это сделать? Сможет ли он спасти моего отца?

Катон повернулся к нему с таким ободряющим выражением лица, на какое только был способен.

– Он говорит, что у него есть все шансы на полное выздоровление, если ему сразу же разрешат приступить к работе и не будут прерывать, пока он лечит пациента.

К его чести, Макрон сумел прикусить язык и кивнуть.

– Очень хорошо, – с облегчением сказал Веллокат. – Скажи ему, что у него будет все, что нужно. Ему стоит только попросить, и все будет сделано. Если он будет так хорош, как ты говоришь, то я буду вечно у него в долгу. Но если он не справится, я буду считать его лично ответственным и получу его голову.

– Что он сказал? – спросил Фриген. – Понимает ли он, о чем идет речь?

– Да, – ровно ответил Катон. – Он сказал, что благодарен за то, что у него работает прекрасный хирург, и что он и его люди сделают все возможное, чтобы помочь. Он сказал, что при любом исходе дела будет у тебя в долгу, и передал тебе благословение своих богов.

Фриген тепло улыбнулся и похлопал тринованта по плечу. – Это очень достойно с его стороны. Поблагодари его за меня.

– Думаю, он понимает.

– Хорошо, тогда мне лучше начать. Мне понадобятся вода и тряпки, чтобы смыть кровь, пока я работаю, и помощь в удержании пациента, если он зашевелится. Если нам повезет, он потеряет сознание. Лучше сказать нашему другу, чтобы он подождал снаружи. Это будет грязная работенка, и я не хочу, чтобы он бросился сюда, если его отец начнет кричать.

Катон направил Веллоката к двери, велев удовлетворить потребности хирурга. Когда триновант ушел, Фриген снял плащ и открыл сундук, чтобы достать оттуда кожаный фартук, завернутый в него сверток с инструментами, несколько горшочков с мазями и небольшую корзину, от которой несло тухлым мясом. Все это он аккуратно положил у подножия кровати.

– Что это за вонь? – Макрон сморщил нос от отвращения.

Фриген усмехнулся.

– Просто маленькая хитрость. Вот увидишь.

Катон и Макрон завороженно наблюдали, как хирург раскрывает рулон белья, в котором лежали блестящие зонды, скальпели, пилы и другие устрашающего вида предметы. Пока он приводил в готовность те инструменты, которые ему предстояло использовать, Веллокат вернулся с ведром и охапкой тряпок. Он поставил их на край кровати и побледнел, увидев инструменты Фригена.

– Этот человек больше похож на мясника, чем на целителя.

– Уверяю тебя, он знает, что делает.

– Я останусь здесь и прослежу, чтобы он сделал все как надо.

Хирург заметил выражение его лица и тихо обратился к Катону.

– Господин, будет лучше, если его не будет здесь, ему не нужно видеть то, что будет происходить дальше.

Катон повернулся к Веллокату. – Ты должен оставить нас. Снаружи. Пожалуйста.

Веллокат заколебался, затем наклонился и поцеловал отца в лоб, прежде чем уйти. Катон закрыл за собой дверь и вернулся к кровати.

Хирург осторожно провел пальцами по средней части живота вождя, нащупывая место раны. Тасциован напрягся и издал стон, после чего откинулся назад. Фриген подождал, пока тот успокоится, затем взял скальпель и набор ранооткрывателей и обратился к двум офицерам.

– По одному с каждой стороны. Держите его за плечи и руки. Будет очень больно, и мне нужно, чтобы он оставался как можно более неподвижным, пока я буду извлекать обломок и другие посторонние предметы.

Катон и Макрон заняли свои места и крепко сцепили конечности старика.

– Готовы? – спросил Фриген. – Начали.

С помощью скальпеля он содрал струпья и гной, открыв входную рану. Сразу же потекла кровь и другие жидкости. Он вытер их, а другим инструментом раздвинул плоть и обнажил разорванную мышцу. Глаза Тасциована открылись, он задыхался, а затем издал пронзительный вой, пытаясь подняться. Катон и Макрон прижали его к себе и держали, пока хирург брал инструмент и вводил его под нужным углом. Он работал быстро, не обращая внимания на завывания и крики боли пациента.

– Нашел... Теперь, если я смогу... Фурии! Держите его неподвижным... Вот так.

У Катона сжались кишки, когда он увидел, что большая часть ладони хирурга работает внутри раны. Тасциован, как ни был он слаб, напрягал все сухожилия и вены, которые на его шее выделялись, словно толстые канаты.

– Крепкий старый ублюдок, – сказал Макрон сквозь стиснутые зубы. – Для того, кто должен быть близок к смерти.

Фриген нахмурился, затем удовлетворенно кивнул.

– Я понял. Подержите его еще немного...

Его окровавленная рука показалась из полости, между пальцами лежал темный обломок наконечника длиной почти в пять сантиметров. Он бросил его к подножию помоста и ополоснул руки в ведре, стряхивая капли. Затем, взяв флягу, он вынул пробку. Катон почувствовал запах кислого уксуса. Хирург держал рану открытой, вливая в нее уксус, пока жидкость не стала почти прозрачной. Пациент еще некоторое время корчился от мучительной боли, но потом милосердно потерял сознание и обмяк.

Фриген осмотрел темную плоть по краям раны.

– Это придется оставить как есть. Пора моим маленьким друзьям приниматься за работу.

Он поднял корзину, снял крышку, и Катон увидел внутри мертвую рыбу, облепленную извивающимися личинками.

– Эта рыба уже давно…мягко говоря не в расцвете сил. – Макрон помрачнел. – Что ты собираешься с ней делать?

– Это для раны, – пояснил Фриген.

– Ты шутишь. А я думал, что припарка – это уже плохо. Если вонь от этой рыбы не убьет его, ничто не поможет.

– Дело не в рыбе, которую я использую. Это личинки. Они отлично справятся с поеданием испорченной плоти, а потом я смогу очистить рану и зашить ее.