Текст книги "Месть Рима (ЛП)"

Автор книги: Саймон Скэрроу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)

– Самоубийство? – медленно произнес Сифодубн. – Это то, что ты выбрала для себя? Есть лучший вариант, моя царица. Я поговорил с остальными. – Он указал на темные фигуры людей позади себя. – Путь к последним лодкам все еще свободен. Мы можем использовать их, чтобы сбежать в болота на юге. Если мы сможем добраться до племен на далеком севере или до тех, кто все еще сражается в горах на западе, мы сможем продолжить восстание.

– Я не убегу, – твердо ответила она.

– Тогда мы сможем использовать лодки, чтобы переправиться в рощу и атаковать римлян. Мы будем польщены, если ты поведешь нас в последнюю атаку иценов.

Она грустно улыбнулась.

– Я не могу возглавить атаку.

Она распахнула плащ, и в отблесках далекого пламени все могли видеть древко стрелы, которая пронзила ее бок во время шквала римских снарядов, выпущенных по второму сторожевому укреплению. Она попыталась вытащить его, но агония была невыносимой и только привела к дальнейшей потере крови. Она уже чувствовала, что слабеет, и не хотела падать перед своими последователями. Раздались вздохи и стоны, когда воины увидели свою пораженную царицу.

Она сглотнула и собрала силы, чтобы ясно заговорить сквозь приглушенный треск пламени.

– Мы сделали все, что можно было от нас потребовать во имя свободы. Мы боролись с тиранией и несправедливостью римлян. Мы подвели их к поражению на расстоянии нескольких сантиметров. Жители этого острова никогда не забудут нас. Рим никогда не забудет нас. Мы заслужили их уважение, и теперь мы должны принести последнюю жертву, чтобы закрепить репутацию, которая будет эхом разноситься в веках... – Она слегка покачнулась, и Сифодубн бросился вперед, чтобы взять ее за руку и поддержать. Она сделала несколько вдохов, чтобы прийти в себя и продолжить. – Нам пора умереть. Все, что нам осталось, – это умереть достойно. Я бы хотела, чтобы все было по-другому. Я бы хотела, чтобы мы одержали славную победу и вместе наслаждались ее плодами. Но мы проиграли и должны заплатить цену. Я благодарю вас за вашу преданность. Для меня было честью служить вашей царицей. – Слезы катились по ее щекам, так что она отвернулась от остальных со стыдом. – Уведите меня. Отведите меня к моему трону.

Воины молча смотрели, как Боудикку уводили в темноту чертога. Они знали, что это был последний раз, когда кто-либо из них видел ее.

Сифодубн, не видя никого, поднял ее так осторожно, как только мог, и отнес к дубовому креслу на возвышении. Он осторожно посадил ее, и она поморщилась, когда стрела слегка двинулась в ее боку.

– Где Бардея?

– Я ​​не видел ее сегодня, моя царица. Я могу послать людей, чтобы найти ее.

– Нет. Пусть она придет ко мне, если захочет. Если вы не можете ее найти, может быть, римляне тоже не смогут. Может быть, она нашла способ сбежать. Я молю Андрасту, чтобы это было так.

Ее голос затихал, а глаза трепетали, затем она скривилась, и ее лицо на некоторое время исказилось в агонии, прежде чем очередная волна агонии прошла.

– Я хочу пить.

Сифодубн оглянулся и увидел кувшин и глиняные чашки на ближайшем из столов. Он вернулся к ней с одной из них и, держа голову царицы, поднес чашу к губам. Она успела сделать несколько глотков, прежде чем отвернуться. – Достаточно.

Он подержал ее еще мгновение, прежде чем убрать руки.

– У тебя есть кинжал, Сифодубн? Я потеряла свой сегодня.

– Да, Ваше Величество.

– Дай мне его.

Когда он заколебался, она заставила себя улыбнуться.

– Ты был верным и послушным советником и товарищем в этом году. Ты откажешь мне в своей верности сейчас, в самом конце? Очень хорошо, я прошу тебя... как друга.

Проглотив свое горе, он потянулся к рукояти над маленькими ножнами, висящими на его поясе, и вытащил клинок. Он сомкнул ее пальцы вокруг рукоятки и положил оружие ей на колени. Она кивнула в знак благодарности, затем подняла другую руку и отмахнулась от него. – Иди, Сифодубн. Иди и помолись богам, прежде чем умрешь.

Он склонил голову и сделал движение, чтобы отвернуться, затем подошел к ней и поцеловал ее в лоб. Когда он шагал обратно по коридору, он заставил себя не оглядываться на одинокую фигуру, сидящую в высоком кресле.

Боудикка проводила его взглядом, затем застонала, пытаясь найти менее болезненное положение, чтобы сесть. Она крепко сжимала кинжал, боясь, что если он выскользнет из ее рук и упадет на пол, у нее не будет сил поднять его. Ее разум блуждал, и в нем в беспорядочном виде проносились сильные воспоминания. Она видела Прасутага, каким он был до своей болезни, могучего воина с искренним смехом, которого любили его люди и его семья; своих дочерей в детстве, затаивших дыхание и раскрасневшихся от необузданной радости после игры в поле жарким летним днем; ее отца и мать, сидящих на табуретах у очага круглой хижины, в которой она выросла; Макрона, ухмыляющегося от восторга, когда он смотрел на нее сверху вниз, когда они впервые занимались любовью в конюшне в Камулодунуме; Бардею, чье лицо было искажено гневом после того, как ей сказали, кем на самом деле был ее отец. Боль пришла снова, и она схватила мышцы, чтобы бороться с ней, она впилась руками в кинжал, потом она переместила лезвие по запястью левой руки и закрыла глаза. Жаль, что Бардея не смогла быть там в конце, но у нее оставалось мало времени, если она должна была умереть от своей собственной руки. – Прощай, дочь... моя любовь, моя жизнь. Я иду присоединиться к твоей сестре и Прасутагу... Прощай.

Снаружи чертога Сифодубн созвал людей, чтобы объяснить свой план. Никто не возражал, и когда он покинул опорный пункт, он собрал тех, кто боролся с огнем, и повел их вокруг частокола к небольшой пристани, где были пришвартованы оставшиеся лодки. Первая волна молча поднялась в суденышки и последовала за его лодкой, пока они гребли как можно тише к краю открытой земли напротив римских полевых укреплений. Он видел костры, пылающие среди дубов священной рощи, и чувствовал необъяснимую ярость из-за того, что римляне использовали ветви деревьев в качестве дров. Прошло некоторое время, прежде чем последний из людей высадился на берег, и они присели у кромки воды, чтобы не попасть под свет пламени, пожиравшего сторожку и поселение за ней. Сифодубн тихо призвал всех выживших командиров присоединиться к нему, чтобы отдать последние приказы.

– Мы идем вдоль берега, не попадая на свет. Не должно быть никакого шума. Никаких боевых кличей. Мы идем тихо и быстро, прежде чем они поймут, что происходит. Скажите своим людям, чтобы они сначала нацелились на их офицеров. Никаких пленных, никакой сдачи в плен и сражайтесь до конца... – Он отправил первую группу, а затем последовал за остальными, пригнувшись, пока они продвигались вдоль линии столбов, обозначающих незавершенный частокол. Когда они приблизились к римским позициям, он ясно слышал пение и веселые шутки тех, кто еще не спал. Первая группа почти достигла свежевырытого рва, который тянулся через остров, когда часовой бросил им вызов. Они не ответили, но поднялись темной волной и пересекли ров и поднялись на дальнюю сторону, прежде чем оттащить деревянные колья в сторону и хлынуть через вал. – К оружию! К оружию! – успел выкрикнуть часовой, прежде чем его сбили с ног и зарубили. Тревогу повторили часовые дальше по валу, а затем ее подхватили те, кто был в лагере.

– Рассредоточиться! – заорал Сифодубн. – Убейте их! Убейте их всех за Боудикку и иценов! – Его люди рассредоточившись, мчались по лагерю и рубили врага своими длинными мечами. Их молчание нервировало римлян, поскольку они, казалось, приближались со всех сторон, пересекая ряды палаток и быстро двигаясь к центру лагеря в самом сердце священной рощи. Сифодубн, который тренировался вместе с другими мятежниками всю зиму и был ничуть не хуже их, последовал за двумя соплеменниками, которые бежали между рядами палаток. Некоторые из легионеров, выбежавших наружу, были тут же прикончены, проносившимися мимо них мятежниками. Другие высыпали наружу, обнажив мечи, и сумели дать отпор, убив некоторых из налетчиков. Лагерь охватила неразбериха – темные фигуры бегали, сражались, спотыкались среди какофонии римских голосов, встревоженно взывающих, отдававших приказы, выкрикивавших предупреждения, в то время как клинки сталкивались и скрежетали. Несмотря на первоначальное удивление и понесенные потери, легионеры быстро оправились и сразили многих превосходящих численностью мятежников. Сифодубн увидел, как один из людей впереди него врезался прямо в группу легионеров, выстроившихся снаружи своей палатки с обнаженными мечами. Меч мятежника глубоко врезался в череп римлянина, прежде чем его сбили с ног еще двое и нанесли несколько ударов. Второй воин бросился вперед, широко размахивая мечом так, что он почти перерезал руку легионера. Его тоже сразили товарищи этого римлянина.

Сифодубн свернул в сторону, пригнувшись, все время направляясь к скоплению командных палаток в центре рощи, освещенных изнутри жаровнями. Снаружи римские штандарты сверкали рыжевато-золотым в свете костра. Офицеры вышли из палаток, разбуженные криками тревоги и звуками боя. Он увидел одного, высокого, стройного и темноволосого, со шрамом на лице, повернувшегося, чтобы посмотреть в другую сторону, когда другой офицер, ниже ростом и мускулистее, выбежал из темноты. Со вспышкой осознания Сифодубн узнал в последнем римлянина, который призвал Боудикку сдаться накануне.

Вокруг него звуки боя затихали, и он понял, что у него есть последний шанс оставить свой след, прежде чем он умрет. Собравшись с духом, он ускорил шаг до почти скользящего бега и выскочил между палатками, направляясь к более высокому из офицеров. Два легионера стояли у него на пути, но только один смотрел в его сторону. Сифодубн нанес удар плечом другому, отправив его в полет, прежде чем замахнуться своим длинным мечом на первого. Человек инстинктивно поднял свой меч, чтобы парировать удар, и в последний момент Сифодубн наклонил свой клинок вверх, отбив оружие противника в сторону и срезав верхнюю часть скальпа римлянина. Затем он оказался, всего в десяти шагах от ошеломленного римского офицера, которого он намеревался взять с собой в Иной мир. Его лицо растянулось в диком, торжествующем рычании, когда он прыгнул на него, выставив меч, острие которого было направлено прямо в горло офицера. Затем слева от него произошло размытое движение, когда фигура врезалась в его бок, и оба они упали на землю. Воздух был выбит из легких Сифодубна, и он не мог дышать, пытаясь освободиться от хватки римлялина на запястье его руки с мечом. Вокруг него двигалось все больше фигур, и он почувствовал удар по голени, когда лезвие пронзило кость.

– Держи его, парень! – крикнул голос.

Посыпались новые удары, врезавшиеся в Сифодубна и глубоко пронзившие его тело, которое дергалось под новыми ударами. Он ощутил ужасное чувство неудачи, пока его бренное тело истекало кровью. Боудикка была мертва, а его люди убиты, и теперь он был последним из мятежников, последним воином иценов, и мятеж умер вместе с ним. Он почувствовал сильный удар по голове, и в его черепе произошел взрыв света, а затем ничего.

Римляне отступили от тела, и Макрон наклонился, чтобы поднять трибуна Агриколу на ноги. В свете ближайшего костра молодой офицер выглядел потрясенным, когда он ощупывал свое тело, проверяя раны. Не найдя их, он облегченно ухмыльнулся.

– Молодец, парень! – Макрон хлопнул его по плечу. – Если бы ты не действовал так быстро, этот ублюдок положил бы нашего префекта. Это было очень близко, а, Катон? Настолько близко, насколько это возможно. Он справился, наш Агрикола!

Катон пришел в себя и вытащил меч, когда все больше людей выстраивались, чтобы защитить командирскую палатку. По всему лагерю все еще раздавались крики, но не было никаких звуков боя, только лишь легионеры пробирались между палатками, чтобы выследить и прикончить последних из раненых мятежников. Он огляделся, все еще удивляясь смелости врага, когда все, казалось, было потеряно. Его людям придется действовать осторожно, когда они начнут последнюю атаку утром.

******

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Несколько костров горели по всему поселению, когда взошло солнце, и пелена дыма висела над островом в неподвижном воздухе. Не было даже самого слабого ветерка, и это добавляло напряженности атмосфере. Когортам легионеров была предоставлена ​​честь завершить захват мятежной крепости и установить свой штандарт снаружи хижины в последнем очаге сопротивления Боудикки. Они стояли, выстроившись по обе стороны от тренировочного полигона противника, пока таран медленно грохотал по открытой местности к последним воротам. Это был единственный звук, кроме слабого потрескивания пламени, и глаза и уши каждого римлянина напрягались, чтобы обнаружить любые признаки врага.

– Возможно, какая-то ловушка? – задался вопросом трибун Агрикола, стоя с другими старшими офицерами рядом с Катоном.

Катон покачал головой.

– Я не знаю. Это кажется маловероятным. Чего они надеются добиться, оставаясь незамеченными?

– Возможно, их остатки сбежали после атаки на нас прошлой ночью, господин.

– Это возможно, – размышлял Катон. Римляне были заняты тем, что прочесывали лагерь в поисках врага и подсчитывали цену столь внезапного вторжения. Более восьмидесяти человек были убиты и вдвое больше ранены. К счастью, большинство из них получили легкие ранения, а ходячие раненые настояли на том, чтобы сегодня утром присоединиться к своим товарищам, чтобы принять участие в заключительном акте завершения мятежа.

Каркас сторожки был цел, но огонь сжег все щиты и лестницы, и только почерневшие несущие конструкции остались вместе с обгоревшими воротами.

– Мы скоро узнаем, что они там задумали, – сказал Макрон. – Как только таран сделает свое дело.

Офицеры наблюдали, как таран уверенно продвигался к дамбе. На частоколе не появилось ни одного лица. Ни один снаряд не пролетел над оборонительным валом в попытке повредить таран, когда он замедлился для полной остановки. Мгновение спустя раздался глухой удар. Затем снова и снова в устойчивом ритме. Каждый раз ворота содрогались, постепенно расщепляясь на куски, пока, наконец, засов не сломался, и они не качнулись внутрь, одна из створок упала с петель. Последний удар оказался слишком сильным для хрупкого скелета башни, и обугленные бревна рухнули сами на себя и упали через разрушенные ворота и переднюю часть тарана. Удушающий пепел закружился в воздухе.

– Веди первую центурию вперед, трибун Агрикола, – приказал Катон. – Займи сторожку.

Первый строй легионеров двинулся колонной к задней части тарана, когда те, кто был внутри, вышли, последний из них кашлял и отплевывался, поддерживая горстку людей, которые были ранены обломками, обрушившимися на переднюю часть конструкции. Агрикола повел своих людей по обеим сторонам, и они начали расчищать обугленные и сломанные бревна, чтобы получить доступ к воротам и пройти в поселение. Когда последний из них скрылся из виду, Катон услышал отдельные выкрики команд, но никаких звуков боя.

– Мне не нравится, как все это выглядит, – тихо сказал Макрон.

– Возьми следующую центурию вперед и оттяни таран назад, затем расчистите остальной мусор.

Пока Макрон выполнял приказ, Катон заметил, что один из легионеров взобрался на частокол и размахивал рукой, привлекая внимание. Он побежал вперед к краю рва.

– Что происходит?

– Здесь никого нет, господин. Место, похоже, брошено. Только руины, несколько костров и несколько неповрежденных хижин. Ничего больше.

– Я иду. – Катон повернулся к Макрону. – Приведи остальных легионеров. В полном порядке, разумеется.

– Да, господин.

Катон прошел по дамбе и через пролом, где были расчищены ворота и мусор. За их пределами, поселение лежало в руинах, вплоть до части неповрежденных хижин рядом с последним опорным пунктом, где чертог все еще гордо возвышался над линией частокола. Некоторые хижины все еще горели, солома крыш пылала среди обугленных остатков плетневых и глинобитных стен. Другие представляли собой почерневшие кучи пепла и бревен. Едкий запах гари застрял в горле Катона, когда он пробирался через то, что осталось от этого места. Небольшие группы легионеров рылись в руинах или стояли, наблюдая со смесью недоумения и бдительности, на случай, если мятежники затеют последний трюк с врагом.

За Катоном шли остальные легионеры. Макрон остановил их прямо внутри поселения, чтобы дождаться дальнейших приказов, прежде чем двинуться вперед и присоединиться к своему другу. Они проследовали в дальний конец, где Агрикола и его центурия находились за неповрежденной хижиной недалеко от узкого моста, соединявшего поселение с последним опорным пунктом, где все еще стоял дом Боудикки, нетронутый пожарами.

– Мы не видим никаких признаков жизни, господин, – доложил трибун. – Только несколько тел. И братская могила в стороне. – Он указал на частокол с северной стороны, идущий вдоль кромки воды.

Катон вышел на открытое пространство, чтобы осмотреть единственные ворота крепости прямо напротив, и увидел, что они слегка приоткрыты. Он набрал воздуха в легкие и крикнул через них.

– Во имя Рима я призываю всех, кто еще внутри, сдаться!

Ответа не было. Он подождал некоторое время, прежде чем повернуться к остальным, выхватывая меч.

– Пойдемте. Держитесь поближе и следите за любыми признаками опасности.

С Макроном рядом и Агриколой во главе небольшой колонны легионеров он подошел к мосту и перешел к воротам. Он медленно толкнул их и оглядел периметр частокола, но движения не было. Войдя, он отошел в сторону, махнув остальным, и группа встала, выставив щиты вперед, осматривая окрестности. Помимо чертога, там было несколько пустых конюшен, несколько складских сараев и несколько небольших круглых хижин.

– Осмотрите здания, – приказал Катон.

Легионеры разошлись веером, вышибая двери и заглядывая внутрь зданий в поисках любого признака врага.

– Господин! Сюда! – Один из людей, которые направились в жилище Боудикки, стоял на пороге. – Мы нашли кого-то!

Катон и Макрон поспешили вперед, пока Агрикола рысью бежал через конюшни. Внутри чертога было мрачно, если не считать угловых полос света, пронизывающих вентиляционные отверстия в крыше над очагами. Еще один легионер стоял на полпути внутри чертога. За ним, на возвышении, рядом с резным стулом, находились две фигуры. Одна из них была женщиной, лежащей на спине на низких носилках. Она была в официальной позе, скрестив руки и прикрывая рукоять меча, лежавшего у нее на груди, лезвие покоилось между складок ее штанов. У ее ног сиял орел, тот самый, который был взят у Девятого легиона, как понял Катон. Другая женщина опустилась на колени рядом с ней, лицом к римлянам, держа кинжал, обратным концом направленный в их сторону. Макрон и Катон сразу узнали ее. Бардея, старшая дочь Боудикки, которая, несомненно, была тем человеком, который лежал на носилках.

– Каковы ваши приказы, господин? – спросил легионер. – Убить эту суку?

Макрон побледнел и почувствовал, как его мышцы вздрогнули от ярости, и стиснул челюсти, когда зарычал: – Убирайся! Убирайся, пока я не засунул этот щит тебе в задницу так глубоко, что ты начнешь плеваться стружкой. УБИРАЙСЯ!

Опешивший легионер поспешил обратно ко входу в чертог, пригнувшись, когда он пробегал мимо Макрона.

Катон повернулся к Агриколе.

– Иди с ним и закрой дверь. Убедись, что никто не войдет. Пусть люди продолжат обыскивать другие здания.

Трибун указал на Бардею.

– Она вооружена, господин.

– Так и есть. Я думаю, центурион Макрон и я справимся с этим сами. Иди.

Как только дверь была закрыта, Катон расстегнул подбородочный ремень и снял шлем, положив его на ближайший стол. Он взглянул на Макрона. – Сними шлем, чтобы она увидела, кто ты.

– Я знаю, кто он! – закричала Бардея, тыча клинком в сторону Макрона. Она посмотрела на тело матери с мучительным выражением лица. – Она сказала мне... Как это может быть правдой? Я наследница царей иценов. Как в моих жилах может течь римская кровь?

Макрон тихо снял шлем, пока она говорила, и теперь приблизился к ней. Она повернулась к нему.

– Стой где стоишь! Клянусь Андрастой, что убью тебя, прежде чем направлю этот клинок на себя.

Он сделал, как она сказала, оставаясь теперь не более чем в трех метрах от нее, и медленно протянул руку. – Дай мне клинок, девушка. Клянусь своей жизнью, что не причиню тебе вреда. – Ее лицо исказилось в маске отчаяния и ненависти. – Как ты можешь быть моим отцом?

Макрон просто пожал плечами. – Потому что мы хотели друг друга. В то время все было так просто. Ты была зачата в любви, Бардея. Это то, за что стоит быть благодарным в этом мире, поверь мне.

– Благодарной? Мой мир был разрушен. Рим его уничтожил. Рим изнасиловал меня и мою сестру. Рим убил Мериду, мою мать и тех, кто следовал за ней. А теперь я обнаружила, что Рим уничтожил даже то, кем я себя считала.

Катон остался там, где был, чувствуя опасность ситуации. Любой его подход мог заставить ее обратить кинжал на себя, прежде чем они успели бы ее остановить.

– Ты та, кем ты всегда была, – мягко указал Макрон. – В тебе ничего не изменилось. И ты не можешь винить свою мать за то, что произошло много лет назад. В то время мой народ и народ твоей матери были союзниками. Ты должна знать, что тогда мы сражались вместе, и что она помогла нам справиться с бандами Лондиниума всего два года назад. Если ты знаешь это, то ты должна знать, что между нами были сильные чувства. Зачем еще я помог вам троим сбежать от прокуратора, который издевался над вами? Если бы твоя мать не была обещана Прасутагу, кто знает, что могло бы случиться? Я мог бы жениться на ней и вырастить тебя, и я был бы горд быть твоим отцом. Я твой отец.

Она медленно покачала головой из стороны в сторону.

– Я говорил с твоей матерью только вчера. Перед воротами.

– Я видела тебя.

– Тогда ты помнишь, как мы коротко поговорили в стороне?

Она кивнула.

– Твоя мать тогда поняла, что ее дело проиграно. И она знала, что ее никогда не возьмут живой. Она заставила меня пообещать, принеся мою самую священную клятву, найти тебя и защитить. Я дал ей свое слово, свое слово. Как я даю его тебе сейчас. Я клянусь, что позабочусь о тебе, Бардея. И мы оба всегда будем чтить ее память. Пока ты жива, она будет жить.

Он шагнул к ней. – Дай мне кинжал.

– Нет! – Она прыгнула на него и вонзила кинжал ему в грудь. Острие зацепилось за один из его медальонов, когда он обнял ее и прижал к себе. Она попыталась снова, ограниченная его объятиями, и кинжал вонзился в кольцеобразные звенья доспеха на его плече. Затем он выпал из ее пальцев, и она прижалась лицом к его груди.

– Все хорошо, – тихо сказал Макрон. – Отныне все будет хорошо. Ты в безопасности. Тебе не причинят вреда.

Катон медленно подошел, проходя мимо них, и посмотрел на тело Боудикки. Он увидел обломок стрелы, торчащий из ее бока, и раны на запястьях, нанесенные ей самой, теперь чистые. Выражение ее лица было умиротворенным. Кто-то закрыл ей глаза и расчесал волосы так, что они обрамляли ее лицо, словно застывшее пламя. Он наклонился, чтобы поднять орла.

– Что теперь? – спросил Макрон поверх головы Бардеи.

– Приказ был доставить Боудикку живой или мертвой.

– Но мы этого не сделаем, не так ли, брат? – В тоне Макрона была решительная твердость, не терпящая возражений. Он звучал почти с угрозой, подумал Катон.

– Нет, мы не станем. Ее следует почтить как царицу, а не обращаться с ней как с рабыней или преступницей.

– Я согласен, – сказал Макрон. – Дай мне руку.

Он осторожно отвел Бардею и усадил ее на ближайшую скамью, прежде чем указать на вязанки дров для растопки, сложенные у стены чертога. – Для начала этого будет достаточно.

Катон поставил орла, и два римских офицера молча сложили растопку вокруг носилок, затем окружили их скамьями и столами. Макрон подошел к ближайшему очагу и носком калиги отодвинул пепел в сторону, пока не увидел красное свечение углей. Он взял несколько сухих стеблей камыша с пола и скрутил их в прут, прежде чем встать на колени, чтобы поднести его к углям и осторожно подуть. Они вспыхнули красным, затем оранжевым, прежде чем вспыхнуло крошечное пламя. Оно перекинулось на импровизированный факел, и он встал и подошел к Бардее.

– Вот. Это следует сделать тебе.

Рука Бардеи дрожала, пока она приближалась к носилкам, и Макрон подошел к ней и поддержал ее руку своей, когда она поднесла пламя к растопке у подножия носилок. Хрупкие веточки и стружки не сразу разгорелись. Как только огонь занялся, он взял прут и пошел в сторону чертога, воткнув его в соломенную крышу. Та быстро разгорелась, и дым закружился в луче света наверху.

– Пойдем, – сказал Катон, беря орла под мышку. На мгновение он испугался, что Бардея может прыгнуть на костер своей матери, но она опустила голову и отвернулась. Макрон обнял ее за плечо, и они втроем направились к дальнему концу чертога и отодвинули дверь.

Агрикола взглянул на девушку, но ничего не сказал, когда они с Макроном прошли мимо него к воротам в частоколе.

Оглянувшись назад в сторону чертога, Катон увидел, что костер горел, и пламя тихо ревело, пожирая тело. Еще больше пламени быстро распространялось по соломе, и волна жара хлынула к нему.

– Кто она? – спросил Агрикола, кивнув в сторону Макрона и его дочери.

– Рабыня, – сказал Катон. – Теперь она пленница центуриона.

– А тело?

– Одна из дочерей Боудикки. Другая умерла несколько месяцев назад. Эта же была убита в бою вчера. Как и ее мать.

– Боудикка мертва?

– Вскоре после того, как началась первая атака, по словам девушки. Мятежники подняли ее тело и бросили в воду.

– Девушка сказала, где?

Катон покачал головой.

– Жаль. Так мы никогда не найдем тело.

Катон отвернулся.

– Я хочу, чтобы это место было сожжено. Все здания. Все лодки. Все, что осталось от укреплений. Не должно остаться и следа от Лингомары. Понимаешь о чем я?

– Да, господин.

– Выполняй, трибун. – Катон обменялся салютом и отправился вслед за своим другом.

******

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Лондиниум

– Ты хорошо постарался, вернув орла Девятого, – наконец вымолвил Юлий Классициан, любуясь сверкающим украшением на своем столе, куда его поместил Катон.

– Нам повезло, что мы его нашли, господин.

– Но нам не так повезло с Боудиккой. Никаких следов ее тела, говоришь? – спросил прокуратор. – Кроме истории, которую вам рассказали о том, что ее сбросили в воду.

– Ни одного, господин, – ответил Катон. – Мы обыскали тела врагов. Женщин было очень мало. Некоторые были слишком сильно обожжены, чтобы их можно было опознать, но ни на одной из них не было никаких украшений, какие следовало бы ожидать от их царицы. Но, с другой стороны, такие предметы могли быть сняты ее людьми. В любом случае, она умерла в Лингомаре, и мы не смогли вернуть ее тело, чтобы преподнести его наместнику.

– Бывшему наместнику, – поправил его Классициан.

За те месяцы, что Катон последний раз был в Лондиниуме, многое изменилось. Светоний покинул Британию, а Классициан был назначен исполняющим обязанности пропретора на его место. Поликлету потребовалось совсем немного времени, чтобы прийти к выводу, что Светоний поступил безрассудно, взяв с собой так много людей для завоевания Моны, оставив остальную часть провинции с опасно недостаточным количеством войск для поддержания порядка среди племен, которые ошибочно считали дружелюбными или умиротворенными. Опустошение Лондиниума и других городов и поселений потрясло вольноотпущенника, как и жестокая политика Светония после победы над армией мятежников, которая больше напоминала месть, чем восстановление порядка. Соответственно, Поликлет воспользовался полномочиями, предоставленными ему Нероном, чтобы освободить Светония и отправить его обратно в столицу, чтобы объясниться перед императором.

– Да, господин, бывшему наместнику.

Классициан откинулся на спинку изящно обитого кресла, унаследованного им от предшественника, и сложил руки.

– Жаль, что тебе не удалось убедить ее сдаться. Это могло бы помочь реабилитировать Светония, если бы он смог представить ее Нерону.

Катон осознал, к чему клонится разговор. Исполняющий обязанности наместника пытался выяснить, насколько далеко зашел Катон в мстительной политике Светония, и Катон был полон решимости защитить его действия. – Поверьте мне, если бы я мог убедить ее, я бы это сделал. Мы дали ей все шансы, вплоть до дня последнего штурма. Она предпочла умереть, чем сдаться, господин. Это прискорбно не только потому, что это означает, что нет пленника, которого можно было бы провести по улицам Рима, но и потому, что это привело к такому количеству смертей, которых можно было бы избежать, когда стало ясно, что восстание провалилось. Спасение жизней было для меня главным, когда я приступил к прекращению сопротивления иценов.

– Ну, да... вполне. Бессмысленное истребление варваров пагубно сказывается на налогах, которые мы могли бы с них взыскать.

– Это было и у меня на уме, господин, – сухо ответил Катон.

– Я вижу это из комментариев в твоем отчете о проявлении милосердия к триновантам и иценам. Тебе повезло, что твой отчет читаю я, а не Светоний. Думаю, твой подход его не особо-то впечатлил бы.

– Почти наверняка.

– В таком случае ты либо безрассудный человек, либо тот, кто ставит принципы выше личного продвижения.

– Или тот, кто перестал заботиться о том, как воспринимаются его слова, до тех пока они точны, господин. В своем отчете я просто указал правду. Люди племен достаточно настрадались. Если их подтолкнуть еще дальше, мы только спровоцируем новые восстания. Больше зверств. Больше мести. Больше кровопролития... Меньше налоговых поступлений.

Классициан улыбнулся.

– Действительно. Мне кажется, что я мог бы использовать кого-то с твоим пониманием провинции и ее людей в своем штате. Нужно многое сделать, чтобы восстановить порядок и перестроить наши отношения с людьми, которыми мы правим. Для этого нужны люди с такими качествами, которые я вижу в тебе. Если ты готов отказаться от своей военной карьеры и заняться административными обязанностями, я уверен, ты обнаружишь, что эта работа дает тебе достаточно возможностей для воплощения твоих принципов и мечтаний в жизнь. Это также может быть довольно прибыльным. Что ты скажешь, Катон?

– Это щедрое предложение, господин. Я ценю его, правда.

– Но...

Теперь настала очередь Катона улыбнуться. – Но я измотан, господин. По правде говоря, я устал от этого острова. И… Был момент во время той последней вылазки, когда я был уверен, что мне конец. Один из их воинов прорвался к палатке штаба и бросился на меня. Я никогда не видел такой первобытной ярости и ненависти на лице человека. Я был в ужасе. Этот человек был диким. Эти люди – варвары. – Он содрогнулся от воспоминаний о своей почти неминуемой смерти, прежде чем сумел отогнать их. – Как бы я не восхищался многими качествами бриттов, я устал от их мелких племенных распрей и высокомерной воинственности. Возможно, вы не были здесь достаточно долго, чтобы понять это, но вы скоро поймете, что, хотя мы ими правим, они все еще считают себя выше нас.