Текст книги "Темная лошадка (ЛП)"

Автор книги: Пайпер Рейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 26 страниц)

Глава 59

Фостер

Не уверен, принесет ли это хоть какую-то пользу, но то, что я делал до сих пор, явно не работает. Как там звучит определение безумия? Раз за разом делать одно и то же, ожидая разного результата?

Поэтому я беру себя в руки и стучу в дверь Деккера.

Он открывает, и даже сохраняет нейтральное выражение лица. Слава богу. Если бы он смотрел с самодовольной ухмылкой, я бы просто развернулся и ушел.

Плечи каменеют в ту же секунду, как я переступаю порог и вижу мать. Она удобно устроилась на диване, словно у себя дома. Укол отвержения бьет прямо в сердце, потому что мне здесь ни черта не комфортно – ни в его квартире, ни рядом с кем-либо из них. Это лишь очередное напоминание об отношениях, в которых мне нет места.

– Фостер, – мать встает, на лице читается смесь ожидания и удивления.

– Анжела.

Она вздрагивает, когда я называю ее по имени. Отлично.

Деккер прочищает горло.

– Пойду по делам, – и исчезает, закрыв за собой дверь.

Мать указывает на диван.

– Присядешь?

Вместо этого сажусь в кресло в углу у окна. Максимально далеко от нее, насколько это возможно, оставаясь в одной комнате.

Она кивает, словно ожидала, что я буду держать дистанцию.

– Спасибо, что пришел.

Во мне закипает желание высказать, что пришел вовсе не ради нее. Я здесь, потому что Келли беременна, и пытаюсь понять, как не похерить единственное, что имеет значение в моей жизни. Но если разговор в первые же секунды скатится в скандал, это ни на шаг не приблизит меня к цели. Поэтому проглатываю рвущийся наружу ответ.

Я скрещиваю руки на груди.

– Просто говори, что хотела.

Она делает глубокий вдох, и я замечаю, что у нее дрожат руки – словно из последних сил пытается держать себя в руках. Забыла, что это она от меня отказалась?

– Мы с твоим отцом были совсем молодыми, когда я забеременела, – ее губы сжимаются в тонкую линию. – Это не оправдание. Просто констатация факта. Было тяжело растить близнецов, сохранять брак, да все это. Мы очень долго не были счастливы. Наверное, дольше, чем готовы были признать.

Я смотрю на стену у нее за спиной, потому что смотреть в лицо выше моих сил.

– Когда ты начал подавать надежды в бейсболе и отец захотел увезти тебя на юг, я убедила себя, что делаю правильный выбор. Ради тебя, – она сглатывает и берет паузу, чтобы собраться с мыслями. – У тебя был реальный шанс. Отец хотел отдать тебя в элитные программы, чтобы играл с сильными соперниками. Ты и сам этого хотел. И я согласилась отпустить тебя с ним.

Какое-то мгновение я прокручиваю ее слова в голове.

– Ты могла бы поехать с нами, – голос звучит резко. – Могла бы забрать Деккера.

В конце концов, он тогда тоже играл в бейсбол. Да, мой талант проявился чуть раньше, но переезд пошел бы на пользу и ему.

В ее глазах блестят слезы.

– Могла бы.

– Но не поехала.

Она коротко кивает.

– Не поехала.

Я жду ту часть, где она начнет винить отца. Где скажет, что не было выбора. Где попытается выставить это благородной жертвой.

Вместо этого она смотрит мне прямо в глаза.

– Правда в том, что я выбрала то, что было проще.

Ее слова бьют больнее, чем хотелось бы признавать. Грудь мучительно сжимает.

– То есть ты оставила меня, потому что так было удобнее?

– Нет, – она качает головой. – Я хочу сказать, что боролась недостаточно сильно. Я твердила себе, что это ради тебя, но отчасти потому, что бороться с твоим отцом казалось невозможным. Этому предшествовали годы скандалов, и я была измотана. Больше не могла выносить ссоры и манипуляции. И я сдалась. Думала, у меня еще будет время. Думала, что смогу все исправить.

Мои челюсти сжимаются.

– И?

– А потом я моргнула, – ее голос срывается, и по щекам катятся слезы. – И ты уже вырос.

В горле встает такой болезненный ком, что я не могу выдавить ни слова.

Она вытирает слезы, словно злясь на себя за то, что плачет.

– Я звонила. Пыталась приехать. Отец твердил, что у тебя тренировки, игры, выезды, что если я буду отвлекать, то только все испорчу. Что ты сам не хочешь со мной разговаривать. Вечно находилась какая-то отговорка, – у нее вырывается судорожный вздох. – Мне все равно нужно было сесть в машину и приехать. Я должна была это сделать.

А я-то думал, что пережил это. Думал, ни одно слово этой женщины больше не сможет меня задеть. Что абсолютно бесчувственен к ней и к тому, что Анжела делала или не делала в моем детстве. Теперь же очевидно, что все это время я таскал на себе тонну нерешенных проблем, связанных с ней.

Я молчу, потому что сейчас не доверяю собственному голосу.

Она тянется за салфеткой на журнальном столике Деккера. Естественно, у него в квартире есть гребаные салфетки.

– Я плачу не для того, чтобы вызвать жалость, – она промокает глаза. – Я плачу, потому что потеряла тебя. И сделала это, убеждая себя, что поступаю правильно.

Я откидываюсь на спинку, вытягивая руки вдоль подлокотников кресла, и с силой вжимаю пальцы в кожу.

– Но пришла, потому что у тебя скоро родится ребенок. И не хочу, чтобы ты повторил мою ошибку.

– Я – не ты, – слова хлещут, как удар кнута.

Она вздрагивает, но я не беру их обратно. Это правда. Именно поэтому и разговариваю с ней. Я – не она, и никогда так не поступлю.

На ее губах появляется грустная улыбка.

– Да. И я не хочу, чтобы ты был мной.

Она встает, но не уходит. Просто смотрит на меня так, будто пытается в деталях запомнить лицо после стольких лет разлуки.

– Я знаю, что разрушила наши отношения. Возможно, никогда не смогу заслужить твое прощение, – ее голос становится тише. – Но я все еще твоя мать, и желаю тебе лучшего.

К горлу подступает горький смешок, но я его проглатываю.

– Откуда тебе знать, что для меня лучше?

Она хмурится.

– Потому что со стороны не похоже, что ты счастлив.

Ненавижу, что она права. Ненавижу, что я для нее как на ладони.

Она делает шаг ко мне.

– Можешь сколько угодно убеждать себя, что ты в порядке. Убеждать, что разберешься позже. Именно так я и поступала. А это «позже» превратилось в месяцы, которые стали годами, – она вздергивает подбородок, словно заставляя себя держаться. – Вся та боль, что живет внутри тебя – из-за меня, из-за твоего отца, – она прижимает руку к груди, – она отравляет тебя. Просачивается наружу и разрушает то, чего ты даже не осознаешь. То, как себя ведешь. Как мыслишь. Как отдаешь любовь и как ее принимаешь.

Живот скручивает болезненным узлом. Потому что я и сам это знаю. Чувствую каждую секунду с того самого момента, как ушел от Келли.

– Я слышала, вы с Келли не вместе.

Тело каменеет, словно она только что сунула палец в открытую рану. Какое она вообще имеет право знать, что происходит в моей жизни? Вот же ты мудак, Деккер.

Ее лицо смягчается.

– Когда я видела тебя с ней, издалека, ты казался... легче. Будто сбросил часть того груза, который вечно таскаешь на себе.

Я опускаю глаза на свои руки.

– Если любишь ее – иди и скажи это. Покажи.

Я уже открываю рот, чтобы начать спорить. Чтобы заявить, что все сложно. Что она не знает всей истории и никогда не узнает. А главное – чтобы указать пальцем на нее.

Но она обрывает меня прежде, чем успеваю произнести хоть слово.

– Иди к ней не ради того, чтобы победить в споре. Извинись и не пытайся оправдываться, – ее голос срывается. – Выбери ее, даже если до смерти боишься, что она не выберет тебя в ответ. Позволь увидеть тебя настоящего.

В груди печет, словно оказался в задымленном помещении.

– Вечером я уезжаю из города. И я не собираюсь переезжать в Чикаго, – она одаривает меня слабой, печальной улыбкой. – Тебе нужно пространство. Ты заслуживаешь стать тем отцом и партнером, которым хочешь быть, без моего маячащего перед глазами лица, постоянно напоминающего о том, как все пошло прахом.

Я совершенно не представляю, что делать с этой информацией.

Она направляется к двери, но останавливается, взявшись за ручку.

– Я не знаю, что твой отец наговорил за все эти годы, – ее голос дрожит. – Но я люблю тебя, Фостер. И всегда любила. Просто любила не так, как ты того заслуживал, – снова срываются слезы, и она вытирает их с лица.

А затем уходит.

Я сижу в кресле, пялясь на пустое место, где она только что стояла, пока мозг лихорадочно пытается решить: должен ли я броситься следом или сделать вид, что ничего этого вообще не было.

Какая-то часть меня хочет бежать.

Другая же молит послать все к черту и снова стать бесчувственным куском камня. Заглушить те эмоции, которые пробудили ее слова.

В конце концов я встаю и выглядываю в окно.

Деккер стоит на тротуаре. Он притягивает ее к себе и обнимает, как нечто само собой разумеющееся. Как будто именно так и должны вести себя семьи. Она кивает, что-то отвечая. Его рука остается лежать на ее спине, словно боясь, что она рассыплется на части.

Я запрокидываю голову к потолку, пытаясь сдержать жгучие слезы.

Когда же эта боль закончится?

Я тру грудь.

Я так устал так жить. Не хочу, чтобы ребенок рос в таком мире. Не хочу, чтобы Келли смотрела на меня с таким выражением лица.

Изменения должны начаться с меня. Примет ли она меня обратно – решать ей, но я обязан хотя бы попытаться. Ради нее. Ради ребенка. Но прежде всего – ради самого себя.

Глава 60

Келли

– Лекс, я же сказала: мне нужно к врачу, – произношу по громкой связи, по-прежнему полураздетая, не сводя глаз с отражения. Придется нанести тонну косметики, чтобы привести лицо в порядок. – Давай завтра.

– Просто заскочи ко мне, – канючит Лекс. – Отсюда до клиники рукой подать. Прогуляешься с гостем, как раз закончим съемку, и ты успеешь на УЗИ.

Я издаю стон.

– Ведешь себя так, словно проводишь переговоры об освобождении заложников.

– Так и есть, – заявляет она с такой гордостью, будто это великое достижение. – У гостя мало времени.

– И ты по-прежнему не колешься, кто это, – провожу расческой по волосам, понимая, что нужно с чего-то начинать.

– Хочу устроить сюрприз.

В животе все сжимается, и виной тому истинная причина скверного настроения.

– Я написала Фостеру. Возможно, он придет в клинику.

– И зачем ты это сделала? – всякий раз, когда всплывает имя Фостера, Лекс превращается в бдительного чихуахуа.

– Потому что он отец, – отвечаю так, будто это очевидно. – И хочу, чтобы он присутствовал, когда назовут пол ребенка. Я пытаюсь вести себя по-взрослому, если ты не заметила.

Звучит просто смехотворно, учитывая, что из нас двоих взрослая только я. На сообщение Фостер так и не ответил нормально – ограничился «пальцем вверх».

Дурацкий желтый палец – будто он не перевернул мои надежды вверх дном, а просто отреагировал на просьбу купить пакет молока по дороге домой.

Да и плевать.

Лекс продолжает что-то щебетать, но я уже на взводе и хочу поскорее закончить разговор.

– Ладно. Буду через полчаса. Мне нужно накраситься, чтобы перестать походить на человека, чье сердце только что вырвали и растоптали. До встречи.

Я кладу трубку.

К тому моменту, как спускаюсь вниз, Хейс уже оккупировал диван. У него выходной, а значит, он бездельничает. Лейтон на работе. Дети в школе. В доме непривычно тихо: в полном составе мы такого покоя не знаем.

Он закидывает в рот попкорн.

– Ты куда?

– К Лекс, записывать фрагмент для подкаста, – я вздыхаю. – А потом на прием. Сегодня узнаю, кем ты станешь: дядей племянницы или племянника.

Я исполняю короткий победный танец, пытаясь скрыть, что сегодня отчаянно не хватает одной очень важной детали. Питчера ростом под два метра, если быть точной.

Хейс улыбается, но во взгляде читается жалость.

– Жду не дождусь.

Попрощавшись, я сажусь в такси, которое высаживает меня у дома Лекс. Она уже ждет на улице, нетерпеливо пританцовывая на месте.

– Ты какая-то странная, – замечаю я, выбираясь из машины. – И где чудо-гость?

– Уже на низком старте, – она расплывается в улыбке. – Микрофон я прицепила.

– Слушай, я бы хотела переговорить с ним минутку до начала записи, – иду вслед за ней к тротуару. – Нужно понимать, во что я ввязываюсь. Объясни, чего ждать.

– Ты опоздала, – Лекс тянется к футболке, чтобы закрепить микрофон.

Я шлепаю ее по руке.

– Лекс. Колись давай.

– Ладно. Я же вижу, что ты в последнее время совсем замкнулась в себе. Я просто пытаюсь помочь. Так что... только не кусайся.

Я выдавливаю фальшивую улыбку.

– Уже лучше, – она в буквальном смысле впивается пальцами мне в щеки, растягивая губы еще шире.

Я тяжело вздыхаю.

Она смеется.

– Я мигом.

– Хорошо, – я остаюсь одна на тротуаре; вдалеке шумит поток машин, а мозг принимается за любимое дело.

Идет вразнос.

Потому что не думать о Фостере выше моих сил. Я ненавижу себя за то, что так по нему тоскую. Он ведет себя наплевательски, так с какой стати мне должно быть не все равно?

И зачем только написала об этом приеме? Да потому что хочу, чтобы он присутствовал. Чтобы стоял рядом, когда скажут: «мальчик» или «девочка», и жизнь снова совершит крутой кувырок. Я злюсь, но все равно в нем нуждаюсь, и это унизительнее всего.

– Ну все, – объявляет Лекс, выныривая передо мной с таким видом, будто ведет игровое шоу. – Поехали. Твой пятый гость...

Я оборачиваюсь.

И все тело обдает ледяным холодом.

– Что это значит? – шепчу, потому что горло внезапно сжимает так, что не вздохнуть.

Там стоит Фостер. Руки в карманах. Взгляд прикован к моему лицу. Вид виноватый и полный надежды.

В груди мгновенно вспыхивает резкая боль. Злость, облегчение, желание, страх – лавина эмоций топит меня, накрывает с головой.

– Лекс, – резко говорю я. – Отличная шутка.

Лекс поднимает телефон, на который записывает, и указывает на микрофоны с самодовольным видом.

– Вот ради этого я тебя и «окольцевала».

Я делаю шаг назад. Потом еще один. Разворачиваюсь и стремительно ухожу.

Фостер реагирует мгновенно: он догоняет меня и осторожно перехватывает за локоть.

– Келли, – голос звучит мягко, пожалуй, мягче, чем когда-либо. – Просто пройдись со мной, ладно?

Слезы подступают быстро, обжигая глаза, и это бесит до чертиков. Я яростно тру лицо, будто пытаясь стереть саму возможность плакать.

– Я не собираюсь в этом участвовать. У меня запись к врачу.

– Я знаю, – он кивает. – Поэтому мы и идем туда вместе.

Остается только безотрывно смотреть на него. Всю неделю я изнывала от желания хотя бы мельком его увидеть, но теперь, когда Фостер стоит прямо передо мной, это чувство кажется невыносимым. Слишком болезненным.

– Я не прошу прощения, – голос звучит глухо и резко. – Я лишь прошу меня выслушать. Это все. Ты имеешь право знать правду. А после можешь делать с ней все, что сочтешь нужным.

То, как он произносит это «имеешь право», задевает ту самую струну в душе, которую я в последнее время искренне ненавижу.

Я перевожу взгляд на Лекс. Она наблюдает за нами, затаив дыхание.

Предательница.

Я снова смотрю на Фостера и едва заметно киваю.

– Идем к врачу.

Он кивает в ответ и тяжело, протяжно выдыхает.

– Да. Как и планировали.

Я бросаю на Лекс многообещающий взгляд, сулящий скорую расправу. Она лишь улыбается так, будто я еще приду с благодарностью.

Мы трогаемся с места. Поначалу я иду скованно, земля под ногами кажется зыбкой, ненадежной.

Фостер больше не прикасается. Он просто подстраивается под мой ритм, шагая в ногу.

– Когда мне было одиннадцать, родители решили разлучить нас с Деккером, – начинает он. Эту историю уже рассказывал, но повторяет скорее для незримых слушателей, чем для меня одной.

– После переезда все только обострилось. Отец и раньше сурово со мной обращался, но, когда мы остались вдвоем, он стал по-настоящему беспощаден. Бейсбол превыше всего. Если я плохо играл, припоминали это днями напролет. Наказаниями служили бесконечные нотации и ледяное молчание; меня заставляли тренироваться до седьмого пота, пока не исправлял то, что он считал ошибкой. Но стоило блестяще выступить, и отец расплывался в улыбке. Хвастался успехами перед каждым встречным. Рассказывал, что его сын станет суперзвездой. Что всегда знал, какой во мне скрыт потенциал.

Мы останавливаемся на углу и ждем зеленого сигнала светофора.

– Это научило меня тому, что любовь всегда чем-то обусловлена. И когда мать бросила меня, оставив с отцом, я понял, что просто не оправдал ее ожиданий.

Я мельком смотрю на него. Челюсти Фостера плотно сжаты, взгляд устремлен строго вперед.

– По мере того как я рос, конкуренция становилась все жестче, соперники сильнее, и я научился быть той версией себя, которую окружающие готовы были принять. Тем парнем, которому ничего не нужно. Тем, кто умеет держать удар и делать вид, что совсем не больно.

Его взгляд на долю секунды встречается с моим.

– Но ты все изменила, – голос звучит так тихо, что я чувствую себя почти предательницей, записывая эти слова. – То, что чувствовал рядом с тобой... Келли... я просто не знаю, как это объяснить.

В горле снова встает ком. Мне хочется прижаться к нему, исчезнуть в объятиях, но разум восстает, напоминая о причиненной Фостером боли.

– И то, как я поступил... – он прочищает горло. – Взять твои слова... а потом вывернуть, заставив поверить, будто ты все это выдумала, будто это ничего не значило... Вышло жестоко, – он тяжело сглатывает.

– Прости, – шепчет он, и в затуманенных глазах дрожат невыплаканные слезы. – Я правда стараюсь стать лучше. И дело не только в ребенке. Просто любому морду бы набил, заставь он тебя чувствовать себя так, как заставил я. От мысли, что причиной той боли стал именно я, становится тошно. Я не хочу, чтобы малыш когда-нибудь решил, будто любовь – штука условная. И не хочу, чтобы ты думала, будто ценность измеряется лишь тем, что можешь дать.

Светофор переключается, и мы переходим дорогу.

– Мне осточертело быть озлобленной версией себя, вечно переполненной подавленной болью. Пора уже разобраться с грузом, который тащу на плечах. Заморить его голодом, а не подкармливать собственными обидами и горечью. Я больше не хочу быть таким человеком.

Фостер продолжает рассказывать о детстве, вспоминает старые истории, а каждое слово жадно ловит микрофон. Пока он говорит, в голове уже отчетливо звучат голоса будущих слушателей. Людей, которые примут чью-то сторону. Людей, которые станут судить. Людей, превращающих нашу жизнь в контент.

Ни мне, ни ему этого не нужно.

Снова загорается красный, и приходится остановиться у перехода. На этот раз Фостер поворачивается ко мне, и от его взгляда перехватывает дыхание. Шум города отступает на задний план. Я понимаю, что до смерти боюсь того, что он скажет дальше.

– Я люблю тебя, – в его глазах читаются твердость и абсолютная уверенность. – Очень сильно. Я взял это чувство и выбросил, будто оно ничего не значило. Если дашь шанс, я больше никогда так не поступлю. Даю слово. Тебе не нужно решать прямо сейчас, не обязана...

Мне бы заставить его помучиться в неопределенности.

Заставить повторить это еще раз.

Заставить доказать, что Фостер не возьмет слова назад, как только снова станет страшно.

Но сердце командует телом быстрее, чем разум успевает вмешаться.

Я обвиваю руками его шею.

– Я люблю тебя. Я тоже тебя люблю.

Он крепко прижимает меня к себе, словно боясь, что я передумаю.

– Ты слишком легко меня прощаешь, – бормочет он, уткнувшись мне в волосы.

– Нет, – отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. – Просто выбираю нас. Мне нужно было, чтобы ты перестал бороться с собственными чувствами. Чтобы перестал их бояться.

Он смотрит на меня сверху вниз, бережно обхватив ладонями лицо.

И тут я вспоминаю про микрофон.

Я оглядываюсь через плечо.

Лекс стоит на тротуаре с округлившимися глазами, вцепившись в телефон так, будто только что нащупала золотую жилу для подкаста.

А Фостер вдруг произносит:

– Это еще не все.

В животе все сжимается.

Я высвобождаюсь из его объятий, сдергиваю микрофон с себя, а затем и с него. Протягиваю их Лекс.

– Спасибо. Для меня очень важно то, что ты сделала. А теперь, пожалуйста... уходи.

Лекс переводит взгляд с одного на другого.

– Ну... не стоит благодарностей, – шепчет она, напрочь лишившись привычного ехидства. А после сворачивает на тротуар, оставляя нас наедине.

– Ты должна знать все, прежде чем снова впустишь меня в свою жизнь, – произносит он.

По позвоночнику пробегает холодная дрожь.

Мы минуем здание клиники и идем дальше, сворачивая в небольшой сквер с фонтаном и скамейками. Он ведет меня к лавке, спрятанной в глубине, подальше от пешеходной дорожки.

Когда мы садимся, Фостер не выпускает мою ладонь.

– В прошлом году мне пришлось уехать из Сиэтла.

Я пристально смотрю на него. Он и раньше давал понять, что рвался вон из города, толком не объясняя причин, но «пришлось уехать» звучит совсем иначе.

– Почему?

Фостер переводит взгляд на наши переплетенные пальцы.

– Потому что отец ставил на мои матчи.

Я замираю. По коже разливается холод. Как отец мог так подставить собственного сына, поставить под удар всю его карьеру?

– Ко мне пришли букмекеры со счетом, – он оглядывается, проверяя, не подслушивает ли кто. – Сумма оказалась огромной. Пригрозили, что если не заплачу, то сольют мое имя. И я заплатил. А потом сделал все возможное, чтобы меня обменяли в другой клуб, лишь бы оказаться подальше от отца. Джаггер прощупал почву, Чикаго проявил интерес, и я настоял на переходе.

Сердце колотится часто и тяжело.

– Но потом отец снова влип, и они, смекнув, что взять нечего, явились прямиком ко мне. На этот раз сумма оказалась скромнее. Я пытался не обращать внимания, игнорировать, но они постоянно объявлялись снова. Угрожали обставить все так, будто это я ставлю против себя, если не погашу отцовский долг, – его челюсти сжимаются. – Взлом ворот... почти уверен, что это тоже их рук дело. Однажды они оставили записку. Вот почему я пошел в банк в тот день. Чтобы перевести деньги и покончить с этим раз и навсегда.

У меня перехватывает дыхание.

– Единственный, кто в курсе, – это Джаггер. Ты должна знать: я и отцу плачу. Каждый месяц. Не потому, что хочу помочь. Просто так он держится на расстоянии.

Наконец Фостер поднимает глаза, и в его взгляде я вижу такую обнаженную боль, какой не встречала прежде.

Становится дурно от мысли, что Фостер платит человеку, причинившему ему столько страданий. Должно быть, ежемесячное напоминание заставляет его раз за разом переживать старые травмы. Неудивительно, что он не мог двигаться дальше.

– Я предупредил: чеки прекратятся, если он хоть раз попытается выйти со мной на связь, – он на мгновение зажмуривается. – Если это всплывет, карьере конец. А теперь в моей жизни есть ты, скоро появится ребенок... я больше не могу... не могу скрывать от тебя правду. С меня хватит тайн.

Я чувствую, как в горле встает ком.

– Все позади, – быстро добавляет он. – Долг выплачен сполна. Но мне было важно, чтобы ты знала. Я не хочу, чтобы между нами стояли недомолвки.

Я смотрю на Фостера, пытаясь осознать услышанное. Всю ту душевную боль, через которую ему довелось пройти.

Не раздумывая, я придвигаюсь ближе и прижимаюсь к нему. Он обнимает меня за плечи и выдыхает так, словно целую вечность ждал возможности снова почувствовать меня рядом.

Я закрываю глаза.

– Хорошо, – одного этого слова мало, но я не знаю, что еще добавить. – Спасибо, что доверился.

Его рука чуть сильнее сжимает мое плечо.

– Я всегда буду честен с тобой, Келли. Не хочу, чтобы хоть какая-то ложь отравляла то, что у нас есть, – он склоняется и целует меня. – Я люблю тебя.

Я улыбаюсь, глядя на него снизу вверх, и прижимаю ладонь к щеке.

– Думаю, мне никогда не надоест это слышать.

– Вот и славно, потому что теперь, когда это произнес, я вряд ли смогу остановиться.

Мы смеемся, и он снова целует меня. Впереди множество всего, ради чего стоит жить.