Текст книги "Найди меня, держи в своих руках – не отпускай (СИ)"

Автор книги: Ольга Токарева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

Глава 24
Виктория – Хадийя. Найди меня, держи в своих руках – не отпускай. Не отпущу

Сквозь сон чувствую прикосновение мужского тела. Сильные руки незнакомца бережно заключают меня в свои объятия и прижимают к себе. Чего угодно могла ожидать, но не этой нежности и безмерного счастья, исходящего от мужчины. Уголки губ непроизвольно приподнимаются в счастливой улыбке. Окунувшись в тепло и заботу незнакомца, утыкаюсь в его грудь. Окруженная коконом любви, проваливаюсь в счастливый сон…

Вырываться из оков радужного сновидения совсем не хочется, но раздающиеся настойчивые крики и ругань разрывают кольцо рук незнакомца. Открыв глаза, я с недоумением смотрю на свисающие с каменного потолка, обросшие мхом пыльные нити паутины. Волна воспоминаний чужой жизни в очередной раз прокатывается жаром по телу.

С трудом разлепив ресницы, привстаю, облокотившись на локоть. Тяжело и сухо сглотнув, ощущаю привкус крови во рту. Осмотрев помещение, в котором нахожусь, едва не кричу. Обреченно падаю на грязный соломенный тюфяк.

«Подумать только… Я воровка. Феникс… родненькая, что же ты наделала? Истратила последнюю свою магию на мое новое воплощение. Теперь мы обе умрем…»

Повернувшись спиной к стенам камеры, не выдерживаю и начинаю рыдать. Слезы горечи струятся ручьями. Проливаю слезы – не по себе, а по самой красивой и удивительной из птиц, что мне довелось увидеть за свои пережитые жизни. Наревевшись вдоволь, привстаю, морщась от тягучей боли в боку, облокачиваюсь о холодные каменные стены и углубляюсь в воспоминания чужой жизни.

Хадийя Шадиан оказалась на улице в очень раннем возрасте. Ей было лет шесть, может, семь, когда она осиротела. Родители умерли от какой-то болезни, соседи похоронили их, а маленький домик отобрали себе – в уплату за их затраты на похороны. Брошенная всеми и одинокая, Хадийя ступала босыми ногами по пыльным деревенским дорогам. Именно этот эпизод обжигал душу девушки раскаленной лавой боли и горечи всю ее недолгую жизнь.

Вскоре босые ноги ступили на холодную кладку каменных дорог города. Чтобы согреть их, девочка села на деревянные ступени крыльца. Положив голову на колени, закрыла глаза, вдыхая ароматный запах пищи, идущий из здания, к которому было пристроено крыльцо, на котором она и сидела. На нее никто не обращал внимания. Люди поднимались по крыльцу, заходили в трактир и выходили из него с сытыми и довольными лицами, и от этого еще больше хотелось есть.

С наступлением ночи трактирщик грубо прогнал девочку с крылец. Качаясь от усталости и голода, она побрела дальше в надежде найти такое же теплое место. И ей это удалось: свернувшись калачиком на деревянных досках, Хадийя уснула. Но утром ее жестко растолкали и велели идти куда подальше.

Размазав по грязным щекам слезы, она вновь побрела по каменной дороге, которая привела ее на базарную площадь. Осмотревшись по сторонам, девочка увидела, что у входа сидели люди с протянутой рукой. Ее удивило, что им в ладони клали монеты.

Решив последовать их примеру, Хадийя присела на корточки возле них. Первую вложенную в ее руку монету, сжала с такой силой, что та прорезала ее тоненькую кожу на ладони. Глотая слезы, Хадийя встала и, качаясь, направилась к торговке горячими пирожками. Разжав свои грязные пальчики, протянула окровавленную монету и с надеждой посмотрела на женщину.

Вздохнув, торговка взяла монету, достала из корзины пирожок и протянула его Хадийе.

– Сирота?

Хадийя закивала головой. Откусив кусочек от пирога, она, не пережевывая, глотала горячую начинку.

– Сколько вас таких бродяг? Сгинете – никто и не узнает. Отойди немного в сторонку, а то мне всех покупателей своим видом пугаешь. Да никуда не уходи – пристрою тебя. Хоть и не самое хорошее место, но лучше там, чем в общей могиле на погосте.

Торговка привела девочку в нищенские трущобы на окраине столицы Шарон Финийского государства. Толкнув покосившуюся дверь, сначала впихнула сиротку, а потом вошла сама. Именно с этого мгновения жизнь Хадийи начала свой новый виток.

В старом доме имелась незаметная дверь в подвал, которая служила входом в «другую реальность», а для маленькой девочки она была сказкой. И хотя Хадийю встретили недружелюбно, но и не выбросили ее назад на каменные дороги, ведущие к смерти.

Первое время она отъедалась и спала, а через неделю ее отправили на то место, где она просила милостыню.

«Хочешь жить в тепле и сытости – неси монеты», – объяснил ей главарь банды, заглядывая своими черными глазами ей прямо в душу.

Хадийя съежилась от колкого взгляда и стала беспрекословно выполнять поручения, ухватившись своими крохотными пальчиками за единственную соломинку спасения своей жизни.

Через год попрошайничества ее стали приучать к воровству, и, на удивление, у нее это ловко получалось.

Время летело неумолимо, и спустя десять лет Хадийя уже не представляла себе другую жизнь. Из маленькой замухрышки она стала превращаться в красивую девушку. В банде были дети разных возрастов: одни прибывали, других они теряли на просторах столицы. Как бы ни был ловок вор, но редко кто из них доживал до старости. Да и какая она – старость? Самому старшему из них было двадцать пять лет.

Эрган был среднего роста, худощавого телосложения, ловок и гибок, и в него были влюблены все девочки из банды. Как не влюбиться в эти удивительные синие глаза? Не устояло и сердечко Хадийи. Вечером после насыщенного кражами дня, сидя в уголке комнаты и молчаливо вздыхая, она наблюдала за игравшими в карты ребятами. Не укрылось это и от самого Эргана. Но он не стал над ней смеяться, а взял под свое крыло. Начал обучать ее, помогал оттачивать навыки воровства, доводя их до совершенства.

Через пять лет упорных тренировок в городе не осталось ни единого дома, который эта парочка не смогла бы обокрасть. Часть суммы от сворованного они отдавали главарю банды, но Эрган кое-что приберегал и для себя.

После бурных ночей он одаривал Хадийю драгоценными украшениями. Целуя в губы, надевая ей колье на шею, шептал, как он безгранично любит и все положит к ее ногам. Они подкопят еще немного, а потом покинут банду. Уедут в другое государство, купят домик и заживут вместе. Как же замирало и стучало от счастья глупое сердечко! И так хотелось верить, что это счастье будет длиться вечно.

На очередную кражу они собирались с особой тщательностью. Эрган, засунув в краги сапог удлиненные тонкие клинки, осмотрел Хадийю с ног до головы и набросил ей на плечи черный плащ.

– Надень. Сегодня на улице обещают дождь.

Посмотрев на парня, девушка слегка улыбнулась. От проявления его заботы в животе порхали бабочки, а душа трепетала в преддверии будущей счастливой жизни.

К особняку, который они должны были обокрасть, шли долго. Начал накрапывать дождь, на выложенной из камня дороге быстро образовались небольшие лужицы.

Обычно богатые кварталы столицы Шарон они обходили стороной: довольствовались домами середняков. Поэтому, когда они свернули на темные улицы Оберхона, – так в народе называли особняки зажиточных лордов, проживающих в столице, – Хадийя с удивлением посмотрела на любимого.

Обхватив руками ее тоненькую талию, он страстно поцеловал девушку, но быстро отстранился.

– Халиф приказал наведаться в один дом… Будь осторожна.

Все боялись главаря банды и за глаза называли Халифом. Но Хадийя не просто боялась его – один лишь его вид внушал девушке ужас и доводил до умопомрачения.

В особняк проникли довольно легко: высокий забор, которым он был окружен, не послужил большим препятствием. Сначала на забор ловко забрался Эрган, дождался девушку, и уже вместе они спрыгнули на зеленую траву сада, раскинутого вокруг дома. Скинув плащи возле каменной кладки забора, перебежками они преодолели невысокие кусты и клумбы с цветами.

Подбежав к высокому дереву, Эрган дождался Хадийю, подсадил ее на ветку, подтянулся сам и указал рукой в каком направлении двигаться. Раскидистые ветви дерева, будто специально располагались так, чтобы по ним лазали. Одна из них росла вдоль балконного ограждения.

Бесшумно спрыгнув на пол, Эрган отмычкой открыл балконную дверь и помедлил, словно раздумывая: идти или нет? Посмотрев на Хадийю, осторожно открыл створку двери и проскользнул вовнутрь. Девушка проникла в комнату следом за ним и застыла на мгновение, сраженная видом богатого убранства кабинета, в который они попали.

Обкрадывая дома середняков, она всегда завидовала их богатству, но как же ошибочно было ее мнение. Едва горевшие ночники на стенах отбрасывали блики света на тканые обои, вычурную мебель из красного дерева, пару стеллажей с книгами и мягкие высокие диваны и кресла, обтянутые дорогой черной кожей. От пушистого ворса ковра на полу, в котором утопали ступни, захватывало дух.

Прикосновением руки Эрган вывел ее из задумчивости. Он указал кивком на резной шкаф из красного дерева. Обойдя стол, Хадийя подошла к шкафу, прикоснулась к дверце, и тут же по ее руке прошел неимоверный разряд боли, а по ногам поползли какие-то щупальца. От неожиданности девушка вскрикнула, испуганно рассматривая свои онемевшие ноги.

Дверь кабинета резко распахнулась, и в комнату ворвался хозяин дома. Его лицо было искажено от злобы, глаза горели от ненависти, между ладоней сверкал красный световой сгусток.

Эрган действовал молниеносно: обхватив сзади горло мужчины, прошелся по нему ножом. На последнем издыхании хозяин дома запустил в Хадийю сгусток пламени.

Девушка была бы и рада прикрыться, но не смогла поднять руки. Успела только закрыть глаза, прежде чем магическое пламя ударило в лицо. Еще никогда в жизни она не кричала так пронзительно. В перерывах между криками Хадийя вдыхала горячий запах своей горящей плоти и гари волос.

К общей боли добавилась острая боль в животе. Медленно оседая на пол, Хадийя с трудом разлепила обгоревшие ресницы и с недоумением посмотрела на руку Эргана у ее бока.

– Прости, Хадийя. Халиф велел, если что-то пойдет не так, свидетелей не оставлять. Я не смогу тебя тащить на себе через весь город. Да и, если честно, лучше быть мертвой, чем жить с таким обезображенным лицом… И даже от твоих рыжих волос ничего не осталось.

Услышав приближавшиеся взволнованные голоса, Эрган убрал руку с ножа. Подхватив руку девушки, он зажал ее пальцы на рукояти клинка, воткнутого в ее живот, и медленно повернул.

Обезображенное тело Хадийи упало на пол; в руки, ноги и сердце стал пробираться морозный холод. Прежде чем провалиться во тьму, она увидела, как любовь всей ее жизни скрылась за балконной дверью.

«Загнанных лошадей убивают, не правда ли? Все верно, Вика, их убивают. Но как же жаль девушку. Выживала, как могла, верила в любовь. Хорошо, что прошлые судьбы девушек не ранят мое сердце. Хотя это не мое сердце, но почему же так жжет и горит в груди?»

Дрожащей рукой ощупываю голову и лицо. Вырисовывается не очень приятная картина. Нет ни волос, ни бровей, ни ресниц. Глубокие шрамы проходят по лбу, щекам и шее.

«Слава Богу, губы и нос на месте. Феникс, родненькая, не понимаю, зачем ты меня поместила в такое изуродованное тело? Меня никто не любит… Никто. Никто… Слышишь? – повторяю я как мантру. – Никто не придет ко мне, чтобы спасти и доказать свою любовь. Мы обе умрем, умрем!» – шепчу, стуча от отчаянья ладонью по холодной каменной кладке стен. И от собственных слов становится еще горше.

Спасительный сон уносит в свои владения, дает отдых израненным душе и телу. И в этом сне меня опять заключают в кокон горячих сильных мужских рук. Учащенные удары сердца незнакомца убаюкивают, ласкают, успокаивают, обволакивают своей нежностью.

Грубый толчок в спину вырывает меня из оков сладкого сна.

– Эй ты, поднимайся!

С трудом разлепляю глаза, поворачиваюсь и смотрю на охранника. Его рука, держащая магический светильник, дергается, и он сразу отводит свой взгляд, затем бросает на лежак черную тряпку.

– Накинь на себя, чтобы людей не пугать. Глава сыска велел тебя на допрос привести.

Молча подчиняюсь, надеваю плащ, накидываю капюшон на голову и следую за охранником по сырым темным коридорам тюрьмы.

Дневной свет больно режет глаза. Я щурюсь, стоя посередине кабинета главы сыскного отдела. Мужчина средних лет вертит в руках какой-то шар, с брезгливостью и равнодушием рассматривает меня.

С таким же равнодушием смотрю в его карие глаза. Прятать свое изуродованное лицо не собираюсь: кому не нравится – пусть не смотрит. А то, что одежда пропиталась запахами отхожих мест, так это не моя вина, что нормальных условий нет.

Видно, молчать мужчине надоедает, и он, перевернув страницу книги, берет пишущее перо.

– Имя и фамилия?

– Хадийя Шадиан, двадцати одного года от роду. Стала сиротой в шесть лет. Для того чтобы выжить, занялась бродяжничеством и воровством.

– Понятно. Видимо, с целью воровства ты и проникла в дом сиятельного лорда Пьера Ир Огулевского. Но не ожидала, что попадешь в расставленную магическую ловушку. Испугалась, когда по телу прошел магический разряд, и вскрикнула. Услышав крик, Пьер Огулевский вошел в кабинет и, увидев воровку, запустил нее, то есть в тебя, магическим огнем.

Не понятно, каким образом ты изловчилась и высвободилась из пут ловушки, но, судя по всему, ты набросилась на лорда и перерезала ему глотку. Затем испугалась и решила убить себя. И скажу я, тебе это почти удалось. Подоспевший целитель был уверен, что ты умерла, но потом неожиданно вздохнула и задышала. Тут уж и наши сыскари подоспели. Доставили тебя в целительский отдел, подлечили твое обгоревшее лицо. Моя бы воля, запретил бы тратить деньги государства на такое: такая падаль, как ты, должна истекать кровью и гнить заживо. Итак, я верно изложил, при каких обстоятельствах ты убила лорда Огулевского?

Пишущее перо в руках главы сыска ломается пополам, чернила забрызгивают учетную книгу и его руки. Выругавшись, со злобой в глазах он смотрит на арестованную – на меня. Его сильно раздражает мой спокойный, безразличный взгляд зеленых глаз.

Я понимаю: на обожженное лицо с бордово-красными рубцами неприятно и страшно смотреть. Наверное, не о таком начале своего карьерного роста мечтал Жюран, но, быть может, для того чтобы выслужиться перед главой тайной канцелярии, занялся этим делом сам. Пока я строю догадки, глава сыска вспыхивает яростью.

– ЧЕГО МОЛЧИШЬ⁈ – Молчание воровки нервирует его, еще больше, должно быть, раздражает отсутствие в ее глазах страха и раскаянья.

– У вас хорошее логическое мышление. Вам бы не в сыскном отделе работать, а страшилки детям писать.

Жюран в одно мгновение преодолевает расстояние, разделяющее нас и, схватив за грудки рубашки, трясет меня, как следует.

– Мразь, ты забыла, где находишься⁈ Так я могу напомнить. Отведу в пыточную, и там с тебя быстро спесь собьют.

Я смотрю на исказившееся от злобы лицо главы сыска и раздумываю: призвать магию феникса сейчас или подождать? Но домыслить мне не дают. Мужчина отшвыривает меня от себя.

Полет длится недолго. Удар головой о стену отдается резкой болью в затылке, и я теряю сознание. И опять купаюсь в жарких объятиях незнакомца. Подхватив прядь моих рыжих волнистых волос, он пропускает их сквозь пальцы.

– Как тебя зовут?

Проникновенный, глубокий голос незнакомца вызывает интерес, заставляя сердечко стучать сильнее и пробуждая любопытство. Самым невероятным кажется то, что во сне я в облике до ожогов. Может, оттого что не видела своего отражения и не представляю, какой я стала? Уголки губ расходятся в улыбке.

– Вика, – отвечаю и не могу понять, почему так хочется, чтобы незнакомец узнал мое настоящее имя.

– Вика, – улыбаясь, повторяет парень. – Почти как Виктавия.

В удивлении вскидываю голову и встречаюсь с чернотой глаз незнакомца, смотрящего на меня с восхищением.

– Наконец-то я увидел твое лицо, а то ты все от меня прячешься.

Пропускаю мимо ушей его слова, приподнимаюсь.

– Ты откуда узнал о Виктавии?

– Я теперь все твои имена знаю… Странница. Скажи, где ты находишься?

На меня словно выливают ушат холодной воды. Дергаюсь и вырываюсь из оков сна и крепкого захвата мужских рук. Открываю глаза и окунаюсь в реальность, в которой нахожусь. Вытираю рукой вспотевший лоб, чувствую, как виски обжигают горячие дорожки слез. Впервые за время пребывания в мире Эйхарон чувствую искренние, а не поддельные чувства. Так хочется довериться этому парню, только что я ему скажу? Да и во сне он видит симпатичное личико Хадийи и ее волнистые рыжие волосы, а не изуродованное шрамами лицо и лысую голову.

* * *

Имран, выскользнув из оков сна, обдумывал, что он сказал такого, что заставило девушку испугаться? Раздосадовавшись на себя, так больше и не уснул. Закинув руку под голову, он лежал в мечтании; губы трогала легкая улыбка от воспоминаний о чистом блеске зеленых глаз.

День был занят работой, а вечером отец заставил его тренироваться до изнеможения с ним на мечах. Пропустив пару раз удары, Имран разозлился на себя. Придя в свою комнату, он принял душ и лег на кровать, прокручивая в уме бой, да не заметил, как уснул, продолжая мысленно вести поединок с отцом.

* * *

Улыбаюсь, когда в мой сон опять врывается незнакомец. Вид его широкой обнаженной груди со стекающими по ней капельками пота заставляет ненадолго зависнуть. Похоже, парень пока не понимает, что спит, и поэтому продолжает сражаться мечом с видимым только ему противником. От каждого взмаха крепкие мышцы рук и торса напрягаются, вздуваясь бугорками. Будоражит мысли и рост незнакомца. Пожалуй, баскетбольная команда была бы в восторге от такого игрока. Присев на корточки в сторонке, любуюсь темно-рыжей копной волос парня, собранной в хвост и заплетенной в тугую косу. Он не красавец, но от его мужественного лица невозможно отвести взгляд.

Закончив бой, парень с недоумением смотрит на свою руку, сжимающую рукоять меча, осматривается по сторонам. Когда он замечает меня, его большие крепкие губы расходятся в улыбке, а черные глаза загораются от счастья.

– Вика! А ты чего сидишь, как воробышек на веточке⁈

От его веселого заботливого голоса и радушия на душе становится легко и беззаботно.

Подойдя ко мне, он садится рядом, продолжая улыбаться с лучиками счастья в глазах, и любуется мною.

– Надо же, я сегодня ни капли зелья не выпил, а все равно в твой сон пробрался. Или ты в мой?

Увидев недоумение на моем лице, он весело смеется.

– Не удивляйся. – Улыбка меркнет на его лице. – Я не знал, как тебя найти, и мама приготовила мне зелье. С помощью него я смог проникнуть в твой сон.

– А кто твоя мама?

– Мама – ведьма, а папа – ведьмак и еще ректор академии имени Рахта.

Блеск моих глаз тухнет, и юноша начинает беспокоиться.

– Вика, я что-то не то сказал? Ты только не молчи, помоги мне найти тебя. Поверь, где бы ты ни была, я смогу до тебя добраться. И кстати, меня Имран зовут.

– Имран… Хм, хороший ты парень, Имран, но тебе не нужно меня искать. Я нахожусь в таком месте, что будет лучше, если ты его никогда не увидишь – и меня в том числе.

– Почему ты так упорно отвергаешь мою помощь? Поверь, я не причиню тебе зла.

– Я знаю, но нам лучше не видеться.

Встав, с грустью смотрю на парня и, развернувшись, шагаю в серую дымку тумана.

– Вика! Вика! Что ты делаешь⁈ Вернись!

От взволнованных криков Имрана по телу пробегает табун мурашек, но я упорно продолжаю идти все дальше, погружаясь в серую взвесь воздуха. Просыпаюсь от нехватки кислорода в легких. Привстав на лежаке, хватаю ртом долгожданный воздух и, отдышавшись, прислоняюсь спиной к холодной стене.

– Увидел бы ты меня сейчас, так бежал бы, как от чумы.

Невыносимо жалко себя. Слезы вновь струятся по щекам, попадая на рубцы, вызывают неприятный зуд и жжение. Обхватив колени руками, кладу на них голову и рыдаю от бессилия и накатившей усталости. Наревевшись вдоволь, ложусь, закрываю глаза и проваливаюсь в сон без сновидений.

Дни в тюрьме серы и похожи друг на друга, как близнецы. Если бы не визиты Имрана в мои сны, то можно было бы сойти с ума от одиночества и безысходности.

Охранник, принесший вечером миску мутной похлебки и краюху хлеба, смотрит на меня безразличным взглядом, чешет густую черную поросль бороды.

– Готовься, девка. Завтра на площади твой смертный приговор в исполнение приведут.

Увидев, как я хватаю горбушку хлеба, морщится.

– Похлебку есть будешь?

Качаю в отрицании головой.

– Как хочешь, в соседнюю камеру отдам.

Когда он уходит, наконец даю волю слезам. Руки ходят ходуном. Хочется кричать. Давясь черствым хлебом, не пойми из чего замешанным, заглушаю чувство голода, смачивая куски своими слезами.

Как уснула – сама не понимаю. От ощущения прикосновения горячего мужского тела пытаюсь улыбнуться, но улыбка выходит кривой и недолгой.

– Вика, что случилось?

От заботливого голоса парня становится еще паршивей. Облокотившись о его спину, глотая слезы и спазм в горле, купаюсь в его душевной теплоте.

– Вика, не молчи! Я же чувствую, что что-то произошло. Скажи, где ты⁈

– В тюрьме.

Сама не понимаю, как вырвались слова. Почувствовав напряженность в его руках, ухмыляюсь, думая о том, что все ожидаемо и предсказуемо. Но ошибаюсь. Горячее дыхание касается щеки.

– Скажи, в какой тюрьме ты находишься? Поверь, я смогу тебя вытащить из любых стен!

И я верю. Улыбаюсь от счастья, но не представляю, как предстану перед ним в своем настоящем облике. Душа разрывается от несправедливости судьбы. Единственный человек в мире Эйхарон, который заботится, отдает себя без остатка, а я не могу его принять.

– Почему ты не встретился мне раньше?

– Прости… Я не знал, где тебя искать. Доверься мне, скажи, в какой тюрьме ты находишься?

– Я не могу. Это последняя наша встреча. Прощай.

Словно боясь, что я сейчас исчезну, Имран зажимает меня в кольце своих сильных рук. Молчит, но я чувствую, как кричит его душа. А может, это моя душа рвется на свободу или к нему? Как разобраться в своих метаниях, да и надо ли? Я засыпаю и выскальзываю из жарких объятий, услышав на прощание стон, а за ним шепот, пропитанный болью:

– Вика… Не уходи.

– Мое полное имя Виктория, – шепчу ему, прощаясь, и шагаю в марево тумана.

* * *

Как только Вика растворилась в грезах сна, Имран открыл глаза и вскочил с кровати, повторяя раз за разом: «Вика… Вика, где же тебя искать? Почему ты в тюрьме?»

Он заходил взволнованно по комнате, рассуждая: «Нужно поговорить с Соржем. Может, он видел рыжеволосую девушку? По сводкам наших сысковиков, девушка с рыжими волосами им не попадалась. Да и цвет волос очень редок…»

Едва дождавшись утра, Имран забежал в комнату брата.

– Сорж, в ваших сводках не попадалась девушка с рыжими волосами?

– Неужели на след странницы напал?

– Все сложно… Мама зелье сварила, чтобы я хоть во сне мог с ней поговорить. Вот увиделись, поговорили. Узнал, что зовут Вика, и она призналась, что находится в тюрьме. Но уперлась и ни в какую не говорит, в какой. Чувствую, что должно случиться что-то непоправимое! И еще попрощалась со мной… Сорж… Я впервые в жизни боюсь.

– Пошли сперва на завтрак, и постарайся не показывать при матери своего волнения: ей рожать скоро.

– Хорошо. После завтрака я на работу загляну, отпрошусь, а потом к тебе в отдел. Да, кстати, как новый начальник?

– Лучше не спрашивай. Отработаю положенные месяцы по контракту и буду в другом месте искать работу. Пока доступ к сводкам есть, проверю их, а там уже видно будет, что делать дальше.

– Спасибо, брат.

Имран обхватил плечи Соржа рукой, и они отправились в обеденную залу на завтрак.

Как назло, глава сыска согласился отпустить Имрана лишь к обеду – загрузил его письменной работой. Спорить Имран не стал. Сел, как ему было велено, переписывать на артефакт записи ночного дежурства. Но работа не ладилась. Имран сломал артефакт, затем разлил чернила и под конец уронил графин с водой. Пришлось вызывать мага-бытовика.

Осколки стекла в растекшейся черной луже на полу вызвали взрыв гнева у главы сыска.

– Ты вроде куда-то хотел пойти⁈

– Ухожу! – Вскинув ладони вверх, извиняясь за устроенный бардак, Имран рванул из сыскного отдела к арке портальных переходов.

Выйдя из портала в столице Шарон Финийского государства, он нанял извозчика и, запрыгнув на ступеньку брички, крикнул: «Гони!»

Сорж уже ожидал его возле сыскного отдела. Увидев брата, Имран расплатился с извозчиком, спрыгнул на ходу и подбежал к нему. По взволнованному лицу брата понял, что сведения, которыми тот располагал, не очень хорошие.

Из артефакта усилителя звука разнеслось шипение, и затем мужской вибрирующий голос произнес: «Люди Финийского государства, слушайте! Высший королевский суд в единогласном голосовании вынес приговор Хадийи Шадиан».

– Бежим!

Сорж дернул брата за рукав камзола и понесся по выложенной из камня дороге. Имран бросился за ним; сердце заходилось в учащенном ритме от слов обвинителя.

«Хадийя Шадиан с целью воровства проникла в дом уважаемого всеми сиятельного лорда Пьера Ир Огулевского».

Пробираться через толпу зевак, собравшихся на площади, на которой должна была состояться казнь, братьям становилось все труднее.

«Когда граф Ир Огулевский поймал воровку, она с особой жестокостью перерезала ему горло».

По толпе зевак прошлись ропот и аханье.

'Умирая, лорд Пьер нанес огненный магический удар по своей убийце. И она бы умерла, если бы не наши целители, которые поправили ее здоровье для того, чтобы она смогла прилюдно понести заслуженную кару.

Высшим королевским судом Хадийя Шадиан приговаривается к смертной казни. За свои злодеяния Хадийю проведут по раскаленным углям для того, чтобы через боль она поняла и на себе испытала смертные муки. Приговор обжалованию не подлежит и должен исполниться немедленно'.

Толпа людей на площади пришла в движение. Как полноводная река, она сначала качнулась в одну сторону, затем в другую, а после сплоченно ринулась к постаменту казни, на который вывели убийцу.

Длинная дорожка из раскаленных углей в мгновение ока протянулась от постамента по площади. Толпа шарахнулась в стороны от исходившего от нее жара. Раскаленные угли потрескивали, разгораясь, шипели, словно живые, и затухали, чтобы разгореться с новой силой.

Палач скинул с головы Виктории капюшон и сорвал с ее плеч плащ.

– Ступай.

* * *

Толпа отшатывается и ахает, прикрывая ладонями рвущийся испуганный крик от вида обезображенного лица смертницы.

Не обращая на них внимания, смотрю потухшим взором на раскаленные угли. Чем-то они напоминают движущуюся раскаленную лаву. Угли, словно живые, шевелятся. Сгорая, распадаются на маленькие кусочки, и на их месте появляются новые, еще не тронутые огнем, черные угольки.

«Вот и все. Мой последний путь. Как же он красив в своем огненном неистовстве».

Во мне не меньший огонь от отчаяния и понимания, что не смогла спасти феникса.

– Прости, – слетает с моих губ. – Ты призвала не ту душу для своего спасения. Мне так жаль.

Горячая слеза обжигает щеку. Вытерев ее, смотрю на свою мокрую ладонь. Слеза… Говорят, слезы – это плач души. Правильно говорят. Моя душа плачет вместе со мной. Не плачь! Хочешь, я спою для тебя песню? Она о тебе, но я ведь знаю, что ты – это я.

Вздохнув, начинаю свои последние шаги. Не обращая внимания на стоящих рядом людей, медленно спускаюсь по ступенькам деревянного помоста. Душа распахивается в последнем танце и в своем последнем крике словами песни.

– Моя душа, как странница, теряет дни, по свету носится. Ударь ее – она оскалится, погладь ее – она помолится. Моя душа, как птица певчая, с утра поет, а к ночи плачется. И верит в жизнь за гробом вечную, но все ж грехов своих пугается.

Оголенные стопы касаются раскаленных углей. Мой голос дрожит, сглатывая острую боль, прошедшую через все тело. Осмотрев толпу зевак прощальным грустным взглядом, на мгновение закрываю глаза, призываю огонь феникса в свое тело. Слегка покачиваюсь, когда он откликается, пробегает по венам, усмиряя обжигающую боль в ступнях. Вздохнув от облегчения, открываю глаза; уголки губ приподнимаются в вымученной улыбке. Продолжаю свой путь, уже не чувствуя боли. Возобновляю песню для своей души и для людей, стоящих рядом.

– Моя душа, как пленница, греховна вся, пороком скована. Хвали ее – она вся белая, начни ругать – она ж вся черная.

* * *

С каждым словом голос девушки все нарастал, разносился по площади, проникал в души присутствовавших на ней людей, заставляя их задуматься над словами песни.

Имран ревел, как разъяренный зверь, пробираясь сквозь плотную стену из толпы зевак, мешавших ему дойти до Вики.

Волоски на коже вставали дыбом от голоса странницы, разносившегося в артефактах усилителя, и от мысли, что он может не успеть.

– И наши души, словно путники, то падаем, то поднимаемся. Спаси, Господь, когда оступимся. Прости, Господь, когда покаемся.

* * *

Обвожу всех взглядом и смотрю на чистое голубое небо. Руки сами взлетают вверх с криком песни.

– Людские души болью губятся. То падают, то поднимаются. Спаси, Господь, когда оступимся. Прости, Господь, когда покаемся.

«Не принял мир Эйхарон моей души. Металась она в поиске любви и счастья, а получила смерть. Но и она не страшна. Скоро на просторах Вселенной встречусь со своими родными. Прости меня, птица счастья. Ты все отдала непутевой душе для возрождения своего источника. Оставила одну единственную искру, но и в ней едва теплится пламя».

– ПРОСТИ! – кричу я, подняв лицо к небу.

«Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ! Я ТАК ХОЧУ ЖИТЬ! ЖИТЬ И ЛЮБИТЬ!»

От воспоминаний о ночном госте в моих сновидениях становится еще горше.

– Прощай, – шепчу и продолжаю петь последний куплет песни. – Моя душа, она как странница, теряет дни, по свету носится. Ударь ее! Она оскалится, погладь ее – она помолится…

Магия феникса давно бушует в моей груди, и я с тоской разлуки отпускаю ее на волю. Но меня зажимают в тиски такие сильные, знакомые и ставшие мне за эти несколько дней родными руки. Не обращая внимания на крики и возгласы толпы, вскидываю голову и встречаюсь с чернотой глаз Имрана. В них нет страха или презрения, в них кипит боль.

– Пусти… – шепчу потрескавшимися губами.

– Не отпущу.

– Пусти. Сгоришь ведь.

– Сгорю… Но только с тобой.

Дрожащей рукой на прощание трогаю его твердые губы, стираю капельки пота с напряженного лба. Чувствую, как на мгновение ослабевает его захват, и выскальзываю из его рук огненной птицей. Взмахиваю крыльями, облетаю ревущую в ужасе толпу зевак и взлетаю к небу.

Маленькое сердце стучит от охватившего меня восторга и счастья. Феникс подарила мне на прощание подарок – исполнила мою мечту. Дала возможность взлететь к облакам, посмотреть на мир Эйхарон.

Феникс, сидя у своего магического источника, чувствует, как окаменели ее когтистые лапы, туловище, крылья и голова. И лишь горячее сердце не желает подчиняться, упорно с надрывом продолжает стучать. Только на сколько у него хватит сил сопротивляться обреченности?