Текст книги "Боль"

Автор книги: Ольга Богуславская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 34 страниц)

Девятнадцатого июня эта встреча состоялась. Двумя днями позже Айжан упросила свою соседку, с которой была в хороших отношениях, переночевать у неё в квартире.

Ее состояние удивило Светлану Кругликову. Ночью Айжан рассказала ей, что Олег пытался её задушить, но она вырвалась и убежала из квартиры. Светлана обратила внимание, что дочь вся в синяках. Айжан сказала, что боится Олега, – он может её убить. Но ей было его жаль. Да! Несмотря на ужас пережитой ею ночи, она не переставала повторять, что Олег угрожает самоубийством, просит её вернуться, потерял самообладание и ей его жалко.

А ещё Айжан показала Светлане огромный букет роз. Этот букет привез ей на работу Олег. Когда? 20 июня, как бы в знак раскаяния за то, что произошло накануне ночью. Однако при этом он произнес странные слова. Двадцать белых роз – это прожитые ею годы, а единственная алая роза проклятый для неё год, вот этот, двадцать первый. Айжан была потрясена этим зловещим подарком. Сотрудники фирмы стали уговаривать её уехать куда-нибудь и не оставаться дома, пока мать и сестра на даче. А Айжан повторяла: слава богу, что мы расстались.

А Олег продолжал настаивать на последней, прощальной встрече. Он продолжал повторять, что если она откажет, он покончит с собой. Айжан считала, что это не пустые слова. Ей было жаль Олега. Светлана, на глазах которой разворачивалась драма, пыталась её отрезвить. За что его жалеть? Разве не сам он принял решение и отказался от человека, которому ещё совсем недавно твердил о своей любви? Бесполезно. Душа Айжан была точно в плену, но не у страха, нет, – у жалости. Ровным счетом ничего.

Айжан, вспоминает Светлана, дала Олегу книжку, которая произвела на неё впечатление. Это была книга о любви. В финале главный герой задушил женщину, которую он любил. Кажется, книжка называлась "Если наступит завтра". Светлана не поняла, для чего Айжан это сделала, и ругала её за странный поступок. А с другой стороны, что странного в том, что один молодой человек дает другому молодому человеку книжку о любви.

Вообще же людям свойственно не принимать всерьез знаки, которые посылает им судьба. Быть может, только утонченная натура, какие всегда редко встречаются, способна уловить сквозь шум быта нечто ему не свойственное. Да и разве не боимся мы прослыть чудаками? Вот вроде оно все идет как у всех, ну разве что немного иначе. Каждому кажется, что с ним ЭТО случиться не может. Что ЭТО? Да то, что случается с другими.

* * *

Вечером 26 июня Светлана Ивановна (она была в деревне со старшей дочерью) получила телеграмму: "Айжан умерла. Потапов". На перекладных к полуночи они добрались в Москву. Дверь квартиры была опечатана. Утром узнали, что произошло.

По словам Юрия Васильевича Потапова, утром 26 июня он позвонил той самой девушке, которая познакомила его сына с Айжан и жила неподалеку от нее. Позвонил потому, что сына всю ночь не было дома и он начал волноваться. Юрий Васильевич попросил Валю зайти к Айжан и узнать, не там ли находится Олег. Приблизительно в 11 часов 20 минут Валя позвонила в соседнюю квартиру № 89 и сказала, что в 91-й квартире поврежден телефон, а ей нужно позвонить в "скорую помощь", потому что там истекает кровью молодой парень – перерезаны вены. Хозяин квартиры Б.И. Павлов слышал, как Валя, набрав номер, говорит о том, что в квартире лежит окровавленный парень. Как выяснилось позже, Валя ни в "скорую", ни в милицию не звонила позвонила она, скорее всего, отцу Олега, который спустя считанные минуты появился в квартире Айжан. Около 12 часов Юрий Васильевич попросил хозяйку 88-й квартиры вызвать "скорую". Однако вызов не приняли – в таких случаях следует вызывать милицию. Тогда Потапов сказал, чтобы звонили в милицию, потому что в квартире, кроме его сына с перерезанными венами, лежит ещё и мертвая Айжан.

Вызов в 165-е отделение милиции поступил в 12 часов 33 минуты. В квартире, сплошь залитой кровью, находились трое: удушенная петлей Айжан Кушербекова, Олег Потапов и его отец Юрий Васильевич Потапов.

Айжан в футболке и колготках сфотографирована на залитой кровью кровати. Странно, что Валя, первая из попавших в квартиру, то и дело путается в воспоминаниях: на поминках она сказала, что зашла в квартиру вместе с Потаповым и с ним вызывала милицию, в первые три дня после убийства она рассказывала, что обнаружила Потапова у входной двери на полу, потом – на полу в кухне, чуть позже – на полу в одной из комнат. Последняя версия 7 августа прозвучала в телефонном разговоре с матерью Айжан: Олег Потапов лежал на кровати.

Какая одежда была на погибшей?

Валя сказала – ночная рубашка. Неправда. И ещё одна странность. Одежда Олега без следов крови – это подтверждают свидетели – 28 июня была передана Юрию Васильевичу Валей.

Когда мать Айжан смогла наконец попасть в квартиру, где была убита её дочь, она увидела аккуратно срезанную люстру. Не сорванную, не упавшую, а именно аккуратно перемещенную с потолка на пол. Быть может, была попытка инсценировать самоубийство Айжан?

Следователь Черемушкинской межрайонной прокуратуры Георгий Рудницкий, как и следователь Дмитрий Шершаков, который вел дело до 9 сентября, полагает, что дело об убийстве Айжан Кушербековой расследованию в полном объеме и с точки зрения правоохранительных органов относится к разряду очевидных. В прокуратуре сложилось мнение, что Олег "болел" Айжан и убийство – результат неразрешимых, с точки зрения Олега, семейных проблем. Его семья была против брака с Айжан. Считая ситуацию безвыходной, он не смог смириться с появлением соперника и убил девушку, которую любил.

Из института Сербского было получено заключение судебной психолого-психиатрической экспертизы: "Потапова О. в отношении инкриминируемого ему деяния следует считать невменяемым".

Возможно, у следователей и в самом деле не осталось вопросов. Убийца известен, взят под стражу и вину свою признал. Тем не менее, если внимательно прочитать акт судебной экспертизы, один вопрос все же появится. Дело в том, что вся предыстория изложена в этом документе исключительно со слов обвиняемого и его отца. И побудительный мотив убийства – измена Айжан и отказ выйти замуж за Олега. Никого не смущает, что это не имеет отношения к действительности? Ведь если врачи руководствуются "классическим сюжетом", не стоит ли дать им понять, что имел место совсем другой сюжет? Быть может, в свете иного изложения фактов и у врачей изменится точка зрения? Я уже не говорю о том, что из поля зрения следствия совершенно выпал такой интересный вопрос: откуда все же Олег взял провод, которым он удушил Айжан? В прокуратуре мне сказали, что это не установлено. А жаль! Если Олег принес этот провод с собой, значит, история о том, что Айжан его оскорбила и он был вне себя, не более чем сказка. Значит, он готовился к убийству, обдумал его. И в этом случае, возможно, врачи увидят все происшедшее в ином свете...

Решение остается за судом. Очевидно, Олег Потапов будет направлен на принудительное лечение.

Все?

Почти.

Рискуя оказаться в роли резонера, который уже за сценой выкрикивает нравоучительный монолог, я все же дерзну произнести слово, которого не сказал никто. Быть может, его не пришьешь к делу, не предъявишь как вещдок, но ведь и мы с вами не в суде. Мы в жизни. Кому-то ещё предстоит совершить ту же ошибку, но так ли она неизбежна?

Слово, которое я хочу произнести, – "предательство".

В юности трудно без друзей. И когда их нет, стоит их выдумать, потому что цветущий сад не бывает из одного дерева. Но где та мера, которой можно определить, сколько можно выплеснуть из души? Оно выплескивается само. И часто обжигает тех, у кого нечем обжечься.

Айжан, как мне кажется, уже сумела справиться с болью любви безусловно, подлинной, потому что после осталась подлинная жалость. Душа её была уже свободна. Но кто-то же рассказал Олегу, что у неё появился другой человек? Причем по времени все совпадает буквально день в день. То, что Айжан рассказала матери, она говорила и подругам, которым больше всего доверяла. Ведь не от матери же в самом деле узнал Олег роковую новость. В прокуратуре говорят – он её выслеживал. Да, похоже. Но когда он начал следить за Айжан? Ведь это не она от него ушла, он её бросил, и поэтому никакая слежка не имела смысла. Она была тут, она ждала его. И только когда он узнал, что в её жизни переменилось что-то без его участия, он снова возник. В той, прежней, приятной для него жизни он все попрекал Айжан дурной внешностью. Она ему верила. Когда ей впервые сказали другие слова, она и внешне изменилась. И те, кому она доверяла, начали ей завидовать. Еще бы! Американец!

То, что Олег пытался задушить Айжан за неделю до рокового дня, сомнения не вызывает. Не знаю, почему это не заинтересовало прокуратуру. В этом случае выходит, что Потапов долго готовился к убийству. Знают ли об этом врачи?

Остался невыясненным и вопрос, как Олег попал в квартиру Айжан. После того как он на неё набросился, она вряд ли согласилась бы открыть ему дверь или назначить свидание. Многие говорят, что она находилась в состоянии паники. Остается предположить, что кто-то свел их, помог увидеться, быть может, предоставив для этого свое гостеприимство как последний аргумент в пользу того, что на чужой территории Олег ничего опрометчивого совершить не сможет? И, наконец, последнее: что делала подруга Валя в квартире, где лежала убитая Айжан? Сколько времени они провели там вместе с отцом Олега?

Случается так, что мертвые говорят после смерти.

Мать Айжан нашла её дневник.

* * *

Пусть последнее слово останется за Айжан.

"14 октября 1995 года. Может быть, и хорошо, что все выяснилось сейчас. Я тебя люблю и ни на секунду не предала тебя. Я не хочу распинаться о своих чувствах, ты и так все прекрасно знаешь. Дай бог тебе встретить девушку, которая бы тебя любила, как я.

Мне кажется, что дело тут не в папе, который в принципе не может давать таких категорических советов... Дело тут в тебе, ты сам бежишь от реальности, я понимаю, у тебя никогда не было настоящей семьи. Ты боишься и относишься к браку, как к чему-то сногсшибательному. Олег, пожалей меня, я сижу в четырех стенах, я не могу даже забыться, я тебя прощу, если ты сделал для себя выбор, что твоя семья тебе больше дает и ты можешь выбросить меня из жизни, пожалуйста, уйди, что мы будем делать, сидеть и плакать? Мы привяжемся ещё больше друг к другу, будет ещё больнее. Значит, ты меня не так уж и любишь, если ты способен забыть меня по папиной указке... Но я хочу, чтобы ты знал! Я тебя безумно люблю, ближе и роднее у меня никого нет. Ты моя самая большая любовь в жизни. Не знаю, забуду ли я тебя, но лучше так, чем знать, что тебя используют просто-напросто".

"Олега я знала 1,5 года, когда он сказал, что нам нужно расстаться. У меня была травма ног, я не могла ходить два месяца. Олег ухаживал за мной, как заботливая мама. Я была счастлива и думала, что он самый лучший... Скажу честно, раньше я мечтала о замужестве, но в последнее время я поняла, что хочу заняться своей карьерой... У Олега очень дружная семья, его вырастил отец и его родственники. Олег отца боготворит, я понимаю его и не осуждаю. Но я никогда не думала, что он может принести в жертву нашу любовь ради отца. Я выздоравливала, когда Олег сказал, что, когда я буду ходить, мы расстанемся. Или будем встречаться тайно. Я не поняла его, но сердце замерло. Он сказал, что у нас нет будущего, его семья против меня... Я поняла, что дело тут в его отце. "Да, папа говорит, что ты мне изменишь, я ему доверяю, он всегда оказывается прав".

За любовь надо бороться, легких путей нет. Я говорила о своей любви, о том, что так любить, как я, его никто никогда не будет... А потом поняла... подумала, почему я так унижаюсь и упрашиваю его остаться? Я нашла в себе силы и сказала, что, конечно, папа желает ему добра, а любовь – это не самое главное в жизни.

Он плакал. Господи, я не видела себя: ноги в гипсе, слезы текут ручьем, сердце сжала физическая боль. Мне было жалко его...

...Позже он позвонил с работы и сказал, что он решил плюнуть на папу и остаться со мной... Но мне почему-то было уже все равно... Между нами стоит его предательство. Я не знаю, смогу ли я забыть. Понять не значит простить, простить не значит забыть".

Упрямая кровь

О том, что 5 августа 1995 года в московском родильном доме № 10 произошла подмена детей, врачи роддома узнали из газеты. В Москве случай зафиксирован впервые. Но, по словам специалистов, такое случается гораздо чаще...

Время от времени мне снится сон. Видимо, снится в подарок за что-нибудь хорошее. Я – совсем маленькая, двухлетняя, в розовом платье колокольчиком, а главное – на боку сумочка на тонкой тесьме в виде большого цветного кармана. Я стою на стуле и рассказываю какой-то стишок. Вокруг родные, и все шумно восхищаются. Но я-то знаю, что главное – мой карман. Ни у кого такого нет. Карман во сне большой, а я малюсенькая. И потом блаженный миг: кто-то снимает меня с пьедестала и прижимает к себе. Это мама. Она так сладко пахнет. Этот запах снится очень отчетливо. Я просыпаюсь, преисполненная благодарности.

Что же будет сниться Маше и Яне?

Яна (все имена в публикации изменены) сидит на диване и сосредоточенно крутит стеклянную вазочку. Она хочет спать, а мама почему-то её не укладывает. Ага, понятно. Пришла незнакомая тетя. Скоро она уйдет, и мама уложит дочку, расскажет ей сказку. Но незнакомая тетя уходить не собирается. Она сидит в кресле и что-то пишет. Время от времени тетя останавливается и смотрит на Яну. Тогда Яна начинает проказничать и носиться по комнате. Потом подбегает к маме и забирается к ней на руки. А мама говорит: посиди у мамы Ани. И сажает на колени Ане. Но Яна не хочет к маме Ане. Она хочет к своей, просто маме.

А незнакомая тетя все сидит и сидит. Ноги, что ли, у неё отнялись?

Да, можно сказать, и так. А что я там пишу, в своем блокноте, ей-богу, не ведаю. Так, рука сама водит по бумаге. Я смотрю на улыбающуюся Яну, смотрю на подбородок с "незаконной" ямочкой, встрепанные кудри – кудри совсем не того цвета, какими должны быть, а рука выводит: 5 августа 1995 года в московский родильный дом № 10 Михаил Серов привез свою жену Лену. Рожать второго ребенка...

В родильный зал она попала не сразу. Прежде ей прокололи околоплодный пузырь, причем акушерка не смогла справиться сразу, а позже сказала: "Знаешь, говорят "родился в рубашке" – вот у тебя такая "рубашка"..."

В родильный зал Аня попала позже Лены. И Ленина дочь родилась прежде, чем на свет появилась Анина дочка. Ленина девочка родилась минут на пять-десять раньше Аниной. Была ли в это время в зале детская сестра, ни Аня, ни Лена не помнят.

Родильный дом был переполнен. Новоявленные мамаши лежали в коридорах. Вот и Лена с Аней тоже оказались в коридоре. Сначала Лена, потом Аня. Вроде бы все шло в соответствии с порядком, раз и навсегда установленным в этих стенах: кто первый сделал свое дело, тот и первый получает еду, поступает в палату. А у Лены с Аней вышло вроде бы наоборот. Лену первой вывезли из родильного зала, но в палату первой поступила Аня. Казалось бы, какая разница... Но, видно, разница была, потому что где-то этот раз и навсегда заведенный порядок сбился.

Вот только где?

Аня запомнила, что, когда кричали в зале, какой у кого вес, про первую девочку было произнесено – 3 килограмма 100 граммов, а про вторую – 3 килограмма 150 граммов. А в метриках записано наоборот. Но тогда не обратили внимания.

Так же, как не обратили внимание на странную оговорку. Когда на другой день малышей принесли кормить, они были без косыночек. И Аня увидела на головке своей дочери царапину. Спросила, что это такое, и ей ответили – вам же прокалывали околоплодный пузырь, вот и поцарапали ребенка. Аня возразила – мне ничего такого не делали. На неё только махнули рукой: мол, тебе было не до того. Ты просто забыла.

Они с Леной походили, поспрашивали, да и махнули рукой. Тогда им и в самом деле было уже не до того. Лена вспоминает, что дома в первые дни все смотрела, смотрела на свою Яночку – совсем не похожа на сына, да и на мужа тоже. Бывает, конечно, ещё и не такое бывает, но все же странно – совсем не похожа. Ни на кого.

Аня тоже смотрела на свою девочку, да только ей показалось, что глаза у дочки бабушкины. Да и неблагодарное это занятие – сравнивать себя со своими детьми. У кого-то сын похож на маму, а у кого-то – на двоюродную сестру.

Прошел месяц, и Аня позвонила Лене. Просто так, узнать, как дела. Дела у Лены шли хорошо. У Ани тоже. И они стали перезваниваться. А через полгода решили встретиться. Все же девочки немного подросли, было уже не так боязно.

Надо же, какая у Яны на подбородке ямочка, прямо как у Аниного сына. Бывает же такое...

Прошел ещё месяц, Аня приехала с дочкой к Лене. На радостях сфотографировали всю честную компанию, двух сыновей и двух дочек. И ведь не всегда так получается – в одной семье и мальчик, и девочка. Здорово. Но потом, когда фотографии были готовы, и в той, и в другой семье их без конца разглядывали, разглядывали, а назавтра снова... Что же это получается: вроде бы Ленина девочка и впрямь похожа на Аниного сына. И наоборот.

Когда в голову лезут неприятные мысли, находятся сотни способов от них избавиться. И чем они неприятней, тем больше способов. И Лена, и Аня уже напрямую задавали себя один и тот же вопрос: не подменили ли детей? Не случилось ли скверной путаницы? Но думать об этом не хотелось. Не то что не хотелось – просто не думалось, очень было тяжело.

Вот поэтому они долго не виделись. Разъехались на лето, да ещё Лена вернулась от мамы из деревни позже, чем Аня, а там уж и осень началась, дожди, свои заботы, пока малышей укутаешь на улицу идти – глядишь, через час-другой уже и время обедать. Только пообедаешь – пора за старшими в детский сад. Со вторым ребенком вечер как-то мгновенно стал переходить в ночь, почему-то без всякого, даже короткого, отдыха. А утром все начинается сначала. Время летит в сто раз быстрей, чем раньше. Ане-то проще, она живет с мамой, а у Лены мама далеко, она совсем с ног сбилась. Поэтому Лена с Аней встретились семьями только под Новый год. Девочкам было уже почти по полтора года. Странное сходство спутанных, "неправильных" пар стало просто бросаться в глаза. Ленин сын ужасно похож на Анину дочку. А Анин – на Ленину.

Вот после этой встречи Лена с мужем приехали поговорить о том, что не давало ей покоя. Она предложила провести биологический анализ и раз и навсегда разрубить чьей-то рукой завязанный узел. Нужно знать, а вдруг и впрямь в роддоме перепутали детей.

А нужно ли? – вот что отвечали Лене Аня с мужем. Да только ли они?

Ленин муж тоже был против. От одной мысли, что такое возможно, в душе начиналась смута, справиться с которой не было никакой возможности. Значит, дочка на самом деле не дочка? Значит, на этом вот турнике, с таким трудом и любовью устроенном в крошечной квартирке, кувыркалась не его смешная кроха, а совсем чужая девочка? И этих кукол он выбирал чужому ребенку? И платьица, и крошечные туфельки – все это будто для чужой куклы... А как насильно вытолкнуть из памяти мгновения начинающейся жизни, когда ребенок каждый день – другой, и ты другой вместе с ним... Даже если это правда, пусть все остается, как было. Это катастрофа. Ее не вынесут ни взрослые, ни дети.

Лену поддерживали родители. Аню отговаривала мама. Аня думала: Ленина мама живет в деревне, видит внуков раза два в год, ей проще, а моей маме, на глазах которой Маша сделала первые шаги, все это просто нож в сердце. Одна Лена отчаянно рвалась навстречу отгадке. И все были правы. У всех был свой ответ на ужасный вопрос.

После той, первой беседы Аня с мужем решили: да, наверное, подмена была. На фотографии, где все четверо детей сидят рядышком, уже есть ответ на все вопросы сразу. На другой фотографии, где мальчики сидят с "чужими" сестричками, все сразу становится на свои места. Ну и пусть. Значит, так тому и быть. Делать ничего не будем.

Прошло время. Лена с мужем приехали к Ане. Лена сказала, что они сами проведут первый анализ, а там будет видно. Этот разговор Лена запомнила на всю жизнь. Анин муж разговаривал так, что замирало сердце – едко, как ножом, резал слова. Да, они все понимают, но пусть все останется так, как есть. А Лена смотрела на Анину девочку, и ей казалось, что перед ней сидит её сын. Все, разговаривать не о чем, сказали Лене. Что хотите, то и делайте. С тем они и уехали.

Вот как судьба распорядилась. Аня старалась избавиться от этих мыслей, и временами ей это удавалось. Она готова была жить с этим тайным знанием, и ничто так не смущало её сердце, как мысль о том, что нужно будет расставаться с Машей. Боялась она именно этого. А Лена – Лена сходила с ума от неопределенности. Ее голова постоянно была занята одной мыслью. Куда бы она ни шла, что бы ни делала, все вращалось и в конце концов приходило к одному, к тому самому. В детской поликлинике то и дело стала ловить себя на мысли, что разглядывает чужих детей – похожи ли они на мать. Если были непохожи, отвлекалась на других – с тем же вопросом. Когда встречала похожих, перед глазами вставала Маша.

А потом наступило лето, и они снова уехали в деревню. Там и налилась последняя капля, переполнившая эту чашу. Родня и соседи, как на грех, что ни слово, находили в её сыне такое явное, такое приметное сходство с ней, с её отцом. А про дочку ни слова. Будто её и не было. И тогда они с матерью сели ночью, поплакали, поговорили – и решились. Лена взяла Яну и приехала в Москву сдавать кровь на анализ, результат которого должен был перечеркнуть всю её прежнюю жизнь. И не только её.

Не тут-то было. Оказалось, что в лаборатории вся жизнь на лето замерла – все в отпусках. Сейчас доделывают старые экспертизы, а новых до осени не принимают. Пришлось ждать до осени. Когда они с мужем и Яной сдали кровь, позвонили Ане. Аня сказала – мы не поедем. Будем ждать вашего результата.

И вот этот день настал. Лена позвонила и сказала: Аня, все подтвердилось, Яна не наша.

Пусть тот, кто сейчас читает эти строки, посмотрит на своего малыша, сына или внука. Наверное, малышу не нравится, что вы читаете. Хочется, чтобы вы с ним поиграли, повалялись на ковре, покувыркались на диване. Вам известна каждая линия на этой ладошке. Запах этих волос вы не спутаете ни с чем. Так не пахнет больше никто на земле. Вдохните этот запах и представьте – малыш не ваш. Его надо отвезти в другой дом. Уйти от этих линий на ладошке и закрыть за собой дверь. И стараться не слышать, как малыш плачет. Что с вами?

В конце октября Аня с мужем решились. Провели генетическую экспертизу по тем же системам, по которым исследовали кровь Лениной семьи. Узнавать результат поехали вместе с мамой. Так Аня старалась сделать маму участницей процесса узнавания. Ведь Лена все это время была не одна, её поддерживали родители. А Анина мама никак не могла поверить в то, что дети перепутаны. В лаборатории сказали: Яна вписывается в их биологический "паспорт", а Маша в тот, другой. Чтобы исчерпать все вопросы, нужно провести исследование до конца. Маме стало плохо.

И наконец в лаборатории судебно-медицинской экспертизы Минздрава России в этой истории поставлена точка. Согласно законам наследования, в крови ребенка не может быть группового свойства, отсутствующего в крови его родителей, что имело место в случае с Машей и Яной. Проведено полное биологическое и генетическое исследование. Выявлено исключение от официальных родителей и доказана принадлежность детей другим родителям.

* * *

По словам Светланы Владимировны Гуртовой, руководителя биологического отделения лаборатории, в которой проводилась экспертиза, за сорок лет её работы в лаборатории это – шестой случай. Почему все это произошло, выяснить под силу, очевидно, только прокуратуре. В том, что виновники должны предстать перед судом, сомневаться не приходится. Ни родителей, которые сходят с ума, ни детей, которых ожидает страшное потрясение, не интересует, много ли работы пришлось выполнить в тот злополучный день сотрудникам роддома. Возможно, они просто устали или дома у них случились неприятности (о намеренной подмене я не говорю – это совсем другой сюжет) кого это волнует? Водитель имеет право поссориться с женой, но сбивать всех встречных пешеходов он тем самым права не приобретает.

Аня не находит себе места. Она боится, что не сможет полюбить Яну, не почувствует её родной. Одни говорят – нужно оставить все как есть, другие во что бы то ни стало вернуть детей родителям. Советов быть не может. У каждого своя правда, нет её только у тех, кто подменил детей.

А вчера пришло письмо от Лениной мамы: "Кровь своя – она воровка, она сама сроднит дитя с матерью..."

Жизнь взаймы

Утром 2 августа 1996 года Виталий Максимов привез в Красногорский роддом свою жену Елену, рожать первенца. Роддом был закрыт, и на машине "скорой помощи" Елену доставили в роддом № 1 Тушинского района. По дороге ей измерили давление, сделали укол дибазола, и в роддоме поместили в отделение интенсивной терапии, потому что на пальцах рук и ног были отеки. Елена поступила в отделение около 10 часов утра.

Едва Елена оказалась на кровати, ей поставили капельницу. Потом ещё измеряли давление, делали уколы, в том числе и такой, от которого она почувствовала себя точно пьяной. Задремала. Проснулась. Капельница так и стоит. Елена все боялась ненароком дернуть рукой.

К пяти часам вечера схватки усилились. Елену на каталке повезли в родильную палату. Вместе с капельницей. В палате она перебралась с каталки на кресло – а капельница все там же.

Во время родов возле Елены Максимовой находилась целая бригада. Помогая своему первенцу появиться на свет, Елена держалась обеими руками за ручки кресла. Понятно, что она находилась в движении. Очевидно, в движении находилась и злополучная капельница. Когда ребенок закричал, Елена открыла глаза и увидела, что пластырь, которым была прикреплена к руке трубка капельницы, отклеился. На сгибе локтя она почувствовала влагу. Тогда Елена сказала медсестре: поправьте пластырь и поглядите, почему льется лекарство. Кто-то тут же приклеил пластырь на прежнее место. Елена перебралась, стараясь не дергать капельницу, с каталки на кровать и задремала. Илюша родился в 18.15. Когда она снова открыла глаза, было уже совсем темно.

Появляется медсестра вводить новое лекарство. Смотрит Елене на руку и – происходит какая-то заминка. Елена даже не может подобрать точное слово, просто она почувствовала, что сестра забеспокоилась. Она исчезает и появляется в палате с другой женщиной в белом халате. Та, в свою очередь, поглядев на Еленину руку, побежала за кем-то еще. Кто это был, кто пришел первым, кто позже, она, разумеется, не знает. Ей было не до того.

Вновь появившиеся люди – Елена помнит, что их было двое, – стали тщательно прощупывать вену правой руки. О чем-то очень быстро и с волнением говорили. Так Елены впервые услышала слово "катетер".

Спустя несколько минут её куда-то повезли. Оказалось, в операционную. Никто ничего ей не говорит, не объясняет, все, что ей удается понять, что-то произошло. Очевидно, с рукой.

Сделали анестезию, наложили на руку два жгута и начали что-то делать. Позже она узнала, что это была веносекция. Было очень страшно и очень больно почему-то в кисти. Местное обезболивание избавило её, очевидно, только от болевого шока. Тревога неведения была хуже боли. Почему все так суетятся? Если произошло что-то непредвиденное, почему ей не говорят что? Как будто все это происходило не с ней и не имело к ней никакого отношения.

Ее поразило то, что она увидела, открыв глаза. Все было в крови. Она не сумела сразу объяснить себе, что ужас – главный – был в том, что это была её кровь. И крови было много.

Потом её снова отвезли в палату, сделали успокоительный укол, и пришла заведующая отделением. По крайней мере, сейчас ей кажется, что это была она, а не врач. Елена услышала странные слова:

– Сейчас должны приехать специалисты.

– А что случилось?

– Ничего страшного. С этим живут.

– Да что все-таки случилось?

– С этим живут, ничего страшного.

В эту минуту Елена вспомнила, как в операционной врачи спрашивали нашли или нет? – и у них были растерянные лица. Что нашли? А если не нашли, то что искали?

Но специалисты в тот день так и не приехали, и Елена так и не поняла, что же все-таки случилось.

Наутро снова появилась заведующая отделением. Вот-вот должна была состояться смена дежурных, и она пришла, чтобы расставить точки над "i". Елене было сказано: обломился катетер и мигрировал в вену. Со словами "с этим живут" заведующая отделением удалилась. Нельзя сказать, чтобы на такое пустяковое происшествие было потрачено много лишних слов.

Елена родила в пятницу. Уже прошла и суббота, когда ближе к полуночи появились специалисты из 1-й Градской больницы. Они осмотрели Елену, прощупали руку, смазали швы, поговорили между собой и уехали. Сказали, что искать катетер будут в понедельник. А ещё спросили у медсестры, кто это так славно зашивал руку. И то сказать, сейчас, по прошествии почти полутора лет, можно подумать, что эту несчастную руку переехал паровоз. Потом Елене объяснили в роддоме, что ей были наложены косметические швы.

В понедельник никуда её не повезли. Она плакала. О ребенке не было и помина. Знала только, что родился мальчик.

В понедельник сделали УЗИ руки на своем аппарате. Ничего не нашли. Сказали: аппарат слабый. В месте, где руку переехал паровоз, сильно болело. На жалобы никто не обращал внимания, даже перевязок не делали. Чтобы не ныла, сделали успокоительный укол, и она спала до вторника. А во вторник повезли на "скорой" в 1-ю Градскую. Там снова сделали УЗИ и как будто увидели что-то в области предплечья.

Снова повезли в операционную, обкололи руку... В воспоминаниях осталось, что сильно дергали – кто? что? – ничего больше не помнит. Между собой врачи перемолвились: куда-то он ушел.

Елену и в этот раз не удостоили никакими объяснениями.

Шестого августа Елену перевели к ребенку, и можно было надеяться так, видимо, думали врачи роддома, – что новые заботы отвлекут Елену от маленького приключения с катетером. Однако 7 августа начались сильные боли в правой руке. Только тогда впервые сняли перевязку и стали обрабатывать швы. Похоже на то, что с каждым днем в родильном доме все больше верили в то, что старались внушить Елене: спокойствие, все в полном порядке, ничего не случилось, не будем о пустяках. Между тем муж и свекровь пошли к главному врачу роддома. Оказалось, она не знает о том, что произошло. Пошла узнавать. Может, конечно, сцена узнавания была всего лишь удачным экспромтом, но, глянув в безмятежное лицо Т.Г. Баулиной, родственники Елены сразу поверили в то, что она и впрямь ничего не знает.