Текст книги "Боль"

Автор книги: Ольга Богуславская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 34 страниц)

Прошло несколько лет. И что же? Сами знаете что. Должность охранника ввести забыли.

Правда, одно примечательное событие в жизни этой больницы все же произошло. Главное московское медицинское управление на свой страх и риск (больница-то считается московской, просто находится вне Москвы) ввело в штат больницы службу внешней охраны. В связи с чем число побегов резко сократилось с двух с половиной сотен и последние два года держится на цифре 30. Но даже и эти тридцать, даже и выписанные, а не сбежавшие, куда они идут, когда за ними закрываются ворота лечебницы? В консерваторию, думаете, музыкой лечить больную душу? Нет. Они идут на улицу. И когда они убивают по 5 человек в подъезде и приезжает съемочная группа телевидения, не закрывайте лицо кружевным платочком. Сколько человек нужно убить, чтобы в Минздраве все-таки вспомнили, что есть такие психически больные, от которых нужно спасаться, то есть охранять от них общество.

Недаром врачи-практики твердят, что лечение и содержание опасных психически больных труднее, чем их экспертиза. Конечно, все тут важно, но если ошибку в экспертном заключении можно хоть как-то исправить, то лечение, которое от безденежья превращается в мучение, – исправить практически нельзя.

А может, все-таки можно предвидеть, ну хоть как-нибудь рассчитать, как поступит больной Иванов?

Борис Владимирович Шостакович, когда его спрашивают о прогнозе, всегда вспоминает рассказ Ивлина Во о человеке, который тридцать лет находился в психиатрической больнице (убил велосипедистку). Этот человек вышел из больницы и на другой день сам вернулся, потому что снова встретил девушку на велосипеде.

Приговоренные к жизни

Мы поднимаемся по лестнице, и кто-то сзади говорит, что бывший монастырь очень даже подходит для пожизненного заключения. Монахи сами заточали себя здесь. Я не оборачиваюсь. Я уверена, что мысли всех людей, которые здесь находятся, всех – и осужденных, и тех, кто их охраняет, никогда, ни при каких обстоятельствах не становятся достоянием других. Я ещё только иду по коридору, ещё только смотрю на двери камер, "глазки" которых завешены кусками черной кожи, но уже не сомневаюсь, что рассказать об этом нельзя.

Открывают первую дверь.

Два человека, находящиеся в камере, молниеносно оказываются у стены, в которую упираются поднятыми руками, ноги расставлены на ширину плеч, а дежурный по камере начинает отчаянной скороговоркой: имя-фамилия, осужден по статьям...

Дежурный инспектор: "Отставить". Скороговорка тотчас прекращается. Итак, первое, что я узнаю: "пожизненники", как их здесь называют, содержатся в камерах по двое, иногда – в одиночку. Шконки, нары, двухъярусные кровати – называйте как хотите, стол, стулья, умывальник, зарешеченное окно... Лежать днем нельзя (если только врач не пропишет постельный режим), из камеры одного осужденного выводят трое дежурных. Разумеется, в наручниках.

На работу, если она есть, выводят по двое. "Работа" – это другая камера, такая же по размеру, только в ней не нары, а швейные машины.

Все ли ходят на работу?

Не все. Кто не хочет, того не заставляют.

В Москве один журналист сказал мне перед отъездом сюда, что до него дошли верные слухи, что осужденных в "пятаке" (так называют эту колонию) содержат в кандалах. А вечером начальник колонии Алексей Васильевич Розов скажет: мне позвонил знакомый и спрашивает, а правда ли, что у тебя осужденные готовят на кострах?

Смешные люди. Все гораздо страшней.

Костра эти люди не увидят, может быть, уже никогда.

Слово "никогда" – здесь главное слово.

И первый человек, которому я объясняю, что я журналист и хочу задать несколько вопросов, сразу же говорит мне: "Я не виноват. Лучше смерть. Я уже не знаю, чего от себя ждать".

* * *

Дежурный Владимир Юрьевич Туманов, человек с хорошим, добрым лицом и глазами, из которых смотрит мука, открывает дверь камеры. На табличке написано: "Кириллов Анатолий Иванович, 1961 года рождения". С особой жестокостью убил женщину и водителя машины.

Я весьма некстати думаю про Туманова. Почему в глазах мука? А Кириллов худой, мы про таких в школе говорили: гремит костями. Отец и мать парализованы. Кириллов рассказывает, что много читает, буквально все подряд, лишь бы время шло. Вину признал и ни на что не надеется.

Книги в библиотеке есть, у многих в камерах лежит "Московский комсомолец".

Мне очень хочется выйти на улицу и постоять во дворе. Идем на улицу. Туманов улыбается – его улыбку я читаю так: кисейная барышня из Москвы, ходит с блокнотиком, покажите мне то, расскажите это.

Снова идем по коридору. Стараюсь понять, чем пахнет. Пока не поняла.

Открывается следующая дверь, я завожу свою скороговорку. Не возражает ли Вячеслав Князев, если я задам ему...

Ему тридцать шесть лет, и говорит он так, как говорят в последний раз. Он убил жену и двухлетнюю дочь.

Князев – уроженец Коми. В первый раз он был осужден на 12 лет лишения свободы за убийство и грабеж. За примерное поведение был освобожден досрочно 25 октября 1990 года, а 2 декабря, то есть месяц спустя, он убил жену и собственного ребенка.

Из приговора следует, что вину свою он признал полностью и показал, что у них с женой началась ссора и она стала выгонять его из дома со словами, что будет жить с Усольцевым. Он возмутился, ударил её в лицо...

Сейчас Князев стоит у входа в свою клетку, держится за прутья обеими руками, посиневшими от напряжения, и лихорадочно говорит, ни к кому не обращаясь:

– Зачем я живу? Ну скажите, зачем? Что меня ждет? Я собака? Кто я? Я детдомовец, у меня никого нет. Я никому не нужен. Меня должны были расстрелять, а теперь что? Пусть лучше у меня возьмут органы, кому-нибудь помогу, ну там сердце или легкие, что у меня есть ещё здоровое, может, уже все давно сгнило. Это же не жизнь. Зачем это все, ну скажите, зачем?

Я давала себе зарок не задавать "таких" вопросов – кто я, чтобы их задавать? Однако независимо от меня вопрос вылетает сам:

– Но вы ведь убили не только жену, но и ребенка. Есть этому какое-нибудь объяснение?

– Меня довели. Довели! Я только вернулся с зоны, ни кола ни двора. Ну не хотела она со мной жить – не жила бы. Если бы она сама меня бросила, я бы слова не сказал, насильно мил не будешь, это ж известно. Но она жила со мной, а одновременно с этим, как его, не помню фамилию. Это мне было обидно, разве не так? Со мной живет, и с ним тоже, и врет. Я был в состоянии аффекта, понимаете? А никто про это и разговаривать не стал, у меня же нет никого, с кем разговаривать-то?

– А ребенок?

– Я решил: не доставайся никому. Ее я убил, меня все равно посадят, кому он, этот ребенок... Я жалею, что ещё этого, с которым она жила, не убил, очень жалею...

Часа через два мы выходим во двор. Мне говорят: помните, в Москве сбежали из автозака осужденные? Хотите поговорить с кем-нибудь из них?

Мы снова идем по коридорам, и я кожей чувствую, что люди в камерах прислушиваются к нашим шагам и голосам. Вера Фигнер, просидевшая двадцать лет в одиночке в Шлиссельбурге, писала, что слух осужденных истончается до предела. Мы идем, а стены дышат и слышат. И этот запах...

Наконец подходим к двери, дежурный заглядывает в окошко-глазок, дверь отворяется. Дежурный повторяет "отставить", и к решетке не спеша приближается человек небольшого роста и цветущего вида. Не переспрашивайте, я не оговорилась. Возможно, это игра света или моего воображения. Но ни до, ни после я больше не встречу здесь осужденного с таким прекрасным цветом лица. Григорию Киму 38 лет. У него упругая походка тренированного человека, следящего за собой. 14 разбойных нападений на квартиры и машины и 3 убийства.

12 июня 1990 года Ким с подельниками напал на конвой в автозаке по дороге из Мосгорсуда в Бутырскую тюрьму. Бандиты завладели оружием и скрылись. 26 сентября Григорий был задержан во Фрунзе и теперь находится здесь.

На расстоянии нескольких шагов он кажется смешным и добродушным, всему виной оттопыренные уши. Но это мгновенное заблуждение.

– Можно с вами поговорить?

– Да, можно.

– Вы свою вину признали?

Он не отвечает и отвечать не собирается, смотрит прямо в глаза, не мигая.

– Жалобы есть? На персонал, на режим содержания?

– Никаких жалоб. Все отлично.

– Отношения с родственниками поддерживаете?

– Конечно.

Потом в его личном деле я увижу список людей, которых он просил допустить на свидание. Сестры и братья, ещё родственники, 14 человек. Значит ли это, что к нему приходили, пишут ли ему письма, присылают ли деньги? Слово "конечно" должно означать, что он ничем не хуже других. Почти все произносят это "конечно". На самом деле большая часть находящихся здесь людей практически утратила все связи с близкими.

– В заочной переписке состоите?

– Да, переписываюсь.

Это означает, что в каком-то городе живет женщина, с которой он познакомился заочно. Существование "заочницы" вносит в эту мучительную агонию признаки действительности. Важен даже почтовый штемпель, дата отправления и получения – это ритм жизни. Какая жизнь должна быть за плечами женщины, вступившей в переписку с абсолютным злом в лице Григория Кима? Значит, обездоленных и потерявших надежду куда больше, чем мы думаем.

Я убеждена, что, случись невероятное и окажись этот человек на свободе, каждый его шаг по земле будет залит кровью. Чужой, не его.

* * *

Не прошло и получаса, как я уже знала, что есть тут осужденный, который недавно женился. Воля ваша, в моем воображении тотчас возник образ декабриста Ивашева, венчавшегося на каторге... Теперь, когда мы познакомились с некоторыми обитателями этого тюремного замка, история любви не могла не задеть за живое.

Смущало одно: по мере приближения к камере новоявленного мужа сопровождавшие нас люди улыбались все больше и больше.

На двери камеры, к которой привели нас улыбающиеся стражники, висела табличка с фотографией молодого человека в больших модных очках. Молодой и задорный, как есть жених.

За дверью нас ожидал скелет, обтянутый кожей.

Скелет представился: Андрей Судариков, 1969 года рождения.

Ранее дважды судим за хулиганство и грабежи.

Пожизненное заключение "заработано" пятью убийствами.

Суетлив и разговорчив. То и другое – без меры.

Находясь в тюремной больнице, Судариков влюбился и женился. Подробности романа и свадьбы опускаю. После свадьбы молодой муж попросил мать приютить его жену с ребенком от другого брака, она почему-то отказалась.

С женой переписывается.

Я спрашиваю, какой смысл в этом бракосочетании, если первые десять лет пребывания здесь осужденный имеет право лишь на два коротких (по четыре часа) свидания в год. Судариков смотрит на меня, как христианский миссионер на папуаса, и терпеливо втолковывает:

– Смысл отношений супругов – в первую очередь духовная близость.

Это да.

– Отношения с женой не изменились после свадьбы?

– У нас с супругой обычные разногласия, как у всех.

Видно, что-то в моем взгляде не удовлетворило собеседника, и он говорит:

– А вообще предназначение человека – прийти к богу.

Тут в самый раз сказать, что Андрей Судариков в колонии стал кришнаитом. Не всякий человек на воле ведет такую насыщенную жизнь!

И тут заместитель начальника колонии спрашивает Сударикова: "Хочешь сфотографироваться в одежде кришнаитов?"

Хочет.

– Переодевайся, Судариков!

Дверь закрывается. Мы продолжаем путешествие. Через час возвращаемся в корпус, где "сидит" Судариков. Спрашиваем у дежурного: переоделся? Тот кивает и выразительно стучит по своему носу указательным пальцем. По мере приближения к камере и мы чувствуем резкий запах индийских благовоний. Из-под двери – клубы ароматических курений. Дежурный открывает двери, и в камере начинается спектакль. Судариков включает плейер, и по коридору разносится индийская музыка вперемежку со звуком колокольчика, который Судариков держит в руке. Он начинает молиться. Справа от окна – молельный угол. Он украшен куском парчи, золотые нити которой неожиданно вспыхивают в свете дня, как звезды. Судариков с головы до пят в татуировке – свастика.

Главное действующее лицо в ударе. Он говорит, что духовный учитель дал согласие на его посвящение.

– Откуда учитель?

– Господь с вами, – говорит Судариков. – Из Индии, конечно.

А ещё он пишет книгу о своей жизни. Называется "Отвори дверь темницы моей".

Позже начальник колонии расскажет, что один раз он "отворял дверь темницы" кришнаитам, которые навещали Сударикова. Теперь они штурмуют тюремный замок, хотят опять узреть своего духовного брата.

– Не пущу, – говорит Розов.

И не пустит. Своих артистов хватает.

* * *

Первая в России колония особого режима для содержания лиц, приговоренных к пожизненному заключению, учреждение ОЕ-256/5, в просторечии именуемое "пятаком", находится в бывшем Кирилло-Новозерском монастыре на маленьком острове. Остров называется Огненный. Вокруг него сияет Новозеро. Собственно, стоя на старинных мостках, которые соединяют остров Огненный с островом Сладкий, на котором живут люди, работающие в колонии, никакого Огненного острова вы не увидите. Прямо из воды поднимается старинный монастырь, точнее, то, что от него осталось.

Колония в монастыре находится давно, а колонией для "пожизненников" это учреждение стало в 1994 году, после того как Президент России подписал Указ о замене смертной казни на пожизненное заключение.

Указ осужденные ненавидят люто, и нет осужденного, который рано или поздно не упомянул бы его в разговоре самым непечатным словом.

Интересно, за что?

Все "насельники" колонии совершили преступления до 1994 года. И поэтому все считают, что, по справедливости, на них должно распространяться действие старого закона, по которому либо приговаривали к исключительной мере наказания, то есть расстреливали, либо к пятнадцати годам лишения свободы. Как в первом, так и во втором случае все было предельно ясно. Или тебя расстреляют, или ты сидишь и точно знаешь, когда тебя выпустят. А сидеть до скончания века не хочет никто. Потому что не на что надеяться и нечего ждать. И все осужденные, как один, говорят, что смертная казнь лучше.

Это на словах.

На деле же за все время существования этой колонии, то есть в течение пяти лет, лишь один осужденный покончил с собой и один совершил попытку.

Всё.

Конечно, осужденные находятся под неусыпным надзором инспекторов, и мимо камер каждые пятнадцать минут проходит сотрудник охраны. Конечно, в камерах нет ничего колющего и режущего, и сообщения между камерами тоже нет никакого. Однако при желании уйти из жизни можно. Но никто не торопится.

В дискуссиях о смертной казни неизбежно звучит утверждение о том, что смертная казнь, безусловно, удерживает от совершения преступлений – или, напротив, никогда не удерживала. И я никогда не могла понять, на основании каких исследований можно получить достоверный ответ на этот вопрос. Да, существует некая закономерность, в соответствии с которой введение смертной казни кардинально не изменяет количество преступлений в стране. Существует и другая – в соответствии с ней отказ от смертной казни очень незначительно, можно сказать условно, совпадает с неким падением показателей совершенных преступлений. В целом же, как показывает мировая практика, реальная картина криминальной жизни страны реально не видоизменяется в зависимости от введения или отмены смертной казни. И, по существу, смертная казнь за совершение тяжких преступлений против личности – это не "профилактическая мера", а реакция общества на насилие.

Подавляющее число осужденных на острове Огненном – это люди, совершившие страшные преступления, доказанные судом. Там нет людей, по пьяному делу покалечивших соседа. Практически каждый осужденный лишил жизни нескольких человек (и очень часто это были дети) ради корысти или из желания удовлетворить похоть и скрыть следы. Как быть? Ждать, пока они исправятся? Убить их так, как убивали они?

Никто не смог ответить мне на вопрос: есть ли здесь люди, которые изменились к лучшему? Ответа и не существует. Для того чтобы это понять, нужно этих людей выпустить на свободу – что будет дальше, не скажет никто. Значит, убивать? Но разве государство имеет на это право? Государство не рожает детей, и не оно дает жизнь человечеству. Наверное, природное право лишить жизни есть лишь у того, кто её дает. Верующий человек скажет, что жизнь дает Бог, неверующий – что смертная женщина. Выходит, что государство должно решить какую-то другую задачу. Какую же?

Заменив смерть на жизнь, государство берет на себя обязательство ведь это его именем в приговорах зачеркивается слово "смерть" – полностью ограничить свободу преступника, тем самым оберегая нас с вами от опасности, однако внутри этого ограничения провозглашена жизнь, а не медленная, мучительная погибель. И это – самое главное и самое трудное.

Каждый осужденный имеет право на ежедневную полуторачасовую прогулку. Я выхожу на монастырский двор и спрашиваю у майора Макуха, где гуляют насельники здешних мест? Он показывает. Это небольшая металлическая коробка, сверху затянутая сеткой, по которой во время прогулки ходит охранник с автоматом. Внутри? Я думала, что это бетон, а оказалось, что убитая, смертельно утоптанная земля. Есть люди, которые годами не выходят на прогулку. Не выходят – не надо. Но этот металлический короб – это жизнь?

Как я уже писала, первые десять лет осужденные имеют право на два коротких свидания с близкими. Четыре часа – вот что такое короткое свидание. Даже из Вологды, до которой всего двести километров по чудовищной дороге, не всякий рискнет приехать второй раз. А если родные едут издалека? Постоять, поглядеть и назад? Это жизнь?

Вы скажете – поделом вору и мука. Но зачем тогда лукавить и говорить, что выбрали жизнь? Этот выбор, быть может, самое ответственное решение последних десятилетий.

Англичан постоянно упрекают в излишней мягкости в обращении с людьми, совершившими преступления. Сидя в кабинете начальника английской тюрьмы, я долго восхищалась разными чудесами, цветами в тюремном саду, прекрасным спортивным залом, компьютерным кабинетом. Потом спросила: для чего все это делается? Он ответил: ради достоинства короны, именем которой осуждены эти люди.

* * *

После обеда мы пошли к Шараевскому. Вячеслав Шараевский – бывший прокурор Глинкинского района Смоленской области. Десять лет назад он вместе с братом совершил убийство. Но какое... Будучи прокурором, Шараевский знал, где и когда получает деньги кассир совхоза "Устромский". В назначенный день братья "случайно" встретились с бухгалтером у банка, предложили подвезти, а по дороге узнали, что сегодня выдали мало денег. Так убийство было перенесено на другой день. Назавтра они снова встретили приговоренную ими женщину, которая была в банке вместе с кассиром совхоза. Их, беспечно болтавших на заднем сиденье, привезли в поле неподалеку от деревни Беззаботы. Убивали топором и ломом. Потом сбросили в яму. Услышав, что женщины подают признаки жизни, Шараевский нанес каждой из них множество рубленых ран. По голове. Забрали деньги и поехали домой.

Шараевского выводят из камеры, и мы садимся с ним за стол, друг против друга. Стоит мне опустить голову – и я уткнусь носом в наручники, которыми стянуты его жилистые руки. Называю фамилию. Он улыбается: знаю, читал. Молчим. Потом я спрашиваю, думает ли он когда-нибудь о том, что произошло в поле возле деревни Беззаботы?

– Что говорить? – его прорвало. – Я убил человека. Этим все сказано.

Потом он, торопясь и уже не выбирая слов, расскажет, как работал в Узбекистане с Гдляном, как видел, что меньше всего большое начальство интересует истина. Закрывал дела, уничтожал документы. И понял, что закона нет. А на одном маленьком клочке земли, именуемом Глинкинским районом, закон – это он. И как он хочет, так и будет. Он захотел убить и убил.

Говорят, что часто беседует с богом.

Я подумала, что для своих шестидесяти лет он неплохо выглядит. Оказалось, ему сорок один.

Не пройдет и часа, как я окажусь за другим столом и напротив будет сидеть другой человек. Он тоже сложит руки – только без наручников, и в его глазах я увижу ту же безнадегу. И все у меня начнет путаться. А все просто. Ну, угадайте: чем отличаются приговоренные к пожизненному заключению от людей, взятых заложниками правительством, – от сотрудников охраны? Одними только деревянными мостками, по которым работающие в колонии люди каждый день идут домой на остров Сладкий.

Люди, работающие в колонии, необычайно доброжелательны. Тем более удивительно слышать от них время от времени чрезвычайно эмоциональные речи об осужденных. Говорю вам: я то и дело выскакивала во двор. Стоять возле клеток с людьми, заглядывать в них и слышать голос их обитателей непросто. Между тем сотрудники охраны смотрели на меня с искренним удивлением. Убийцам сохранили жизнь, пусть скажут спасибо – вот что читалось в глазах. Так-то оно так, и что должен думать отец двоих детей, охраняя убийцу, лишившего жизни маленького ребенка? Но чего-то мне недоставало.

Все встало на свои места, когда мы услышали Фатулу Газаровича Гусейнова, старшего специалиста по социальной работе, начальника отряда, работавшего здесь уже 16 лет.

Знаете, сколько получает младший инспектор? Тысячу рублей вместе с пайковыми.

Знаете, что ни у кого из работающих здесь нет нормального жилья? Человеку, уходящему на пенсию, ничего не положено. Здесь оставаться невозможно, это тюрьма на свежем воздухе, отрезанная от всего мира, а на большой земле ожидает только место на церковной паперти. Фатула Гусейнов из Азербайджана. Есть люди с Украины, из-под Архангельска. У всех одна участь: дома жилья не осталось, здесь его нет и не будет. Ловушка. Но и это ещё не все. На медленную погибель обречены и дети невольных заложников. Бубровская школа, в которой учатся эти дети, построена в прошлом веке. Летом её закрывают навсегда. А другой нет. Всех детей придется переводить в дальние школы, имеющие интернаты. Им-то за что? За то, что родители работают в преисподней?

Гусейнов спросил меня: нас тут забыли?

О вас никогда и не помнили.

* * *

Стою я у этой двери, на которой висит табличка "Осужденный Бирюков Александр Викторович, 1971 год рождения", смотрю в окошко на тень человека, бывшего некогда Сашей Бирюковым, и думаю. О чем? Вот вернусь в Москву, поеду в военный суд Московского округа ПВО, найду там полковника юстиции Ракова и спрошу его: мама ли вас родила, полковник? Знаете ли, какой грех взяли на душу, подписав приговор Бирюкову?

3 августа 1991 года, находясь в составе бодрствующей смены караула, Бирюков застрелил офицера Пономарева. Взял пистолет с двумя магазинами, выехал из части на КрАЗе, который вскоре бросил на обочине дороги, и пошел куда глаза глядят. Через несколько часов Бирюков был задержан. До демобилизации ему оставалось чуть меньше 4 месяцев.

Оказалось, что Пономарев, с которым Бирюков некогда был в хороших отношениях, настойчиво предлагал совершить с ним акт мужеложства. Настойчивость его перешла все мыслимые границы, и Бирюков сорвался.

Он сказал: не было бы оружия, я бы его кулаком ударил.

Приговор написан так искусно, что, читая его, нельзя понять, сколько человек убил Бирюков и за что. Так же, как невозможно понять, интересовало ли кого-нибудь в трибунале, кто он такой, этот Бирюков, как жил до рокового выстрела. Не мог, ну не мог приговорить его суд к смертной казни за этот выстрел. Нет, мог, конечно, но чего-то не хватает. Кроме статьи в УК недостает мотива. А он простой: бей этого, чтобы другие боялись. То есть приговор, по мысли суда, должен носить назидательный характер. Другие испугаются и так делать не будут.

Немыслимо.

Слева в камере – человек, который убил ребенка. Справа – любитель денег.

Помочь Бирюкову просили меня все сотрудники колонии.

Ленинградский режиссер-документалист Александр Гутман снял о нем фильм. Называется "Три дня и больше никогда". К Бирюкову на свидание приехала мать из Саратова. Они увиделись впервые после того, как он ушел служить. Фильм – про это свидание. Гутман привез его в колонию. Я сидела в зале и смотрела, как люди плакали.

А я видела его не в кино, а в камере. От человека остались одни глаза. Там, в фильме, мать ему: представь себе, что ты монах. Ведь они пришли сюда, сынок, сами. Слезы капают на стол. А вам, полковник, этого не видно, правда?

И сын ей отвечает: монахов в аду не бывает...