Текст книги "Боль"

Автор книги: Ольга Богуславская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 34 страниц)

Он раскрыл дело об убийстве 7 человек в ресторане "Дагмос".

Ему поручили дело об убийстве нескольких человек, связанных с нефтяным бизнесом. Он быстро вышел на подозреваемого. Им оказался человек, который занимался незаконной поставкой сырой нефти. Если директора нефтеперерабатывающих предприятий отказывались перерабатывать "левую" нефть по бросовым ценам или бесплатно, их убивали. Организатора этих убийств он и нашел. И еще, впервые в новейшей истории российского сыска, ему удалось предотвратить убийство одного из директоров нефтеперерабатывающего завода.

Цхай принимал участие в изобличении банды Шкабарды, которая бесчинствовала в Кемеровской области, – раскрыты 43 убийства.

Люди, которым он помог избавиться от "висяков", запоминали его. Его имя знали не только в Москве, но и далеко за её пределами. А заработать уважение в тысяче верст от столицы – дело непростое. Из Москвы туда приезжают только давать советы. А тут люди стали просить, чтобы присылали именно Цхая.

В МУР он пришел в январе 1996 года. Отпускать его не хотели, но он настаивал. Стали предлагать должность ступенькой выше, однако у него был неотразимый аргумент: он хотел работать не с бумагами, а с людьми. Он рвался в самую гущу работы. Недаром ему завидовали бездельники. Удача как будто караулила его за углом. Только пришел в МУР – его отдел ликвидировал банду Хромого, Максима Лозовского. Лозовский целый год находился в федеральном розыске. Среди "подвигов" Лозовского теракт на Московской окружной железной дороге, бандитские разборки и заказные убийства. Цхай и его люди никогда не копали на полштыка. Можно было не сомневаться, что, если он ухватился за какой-нибудь "сюжет", раскрутит и десять, которые рядом. Занимаясь бандой Хромого, отдел Цхая задержал преступную группировку, специализировавшуюся на изготовлении поддельных удостоверений правоохранительных органов, а также спецслужб.

Делом Лозовского, а также "печатных дел мастерами" отдел Цхая занимался совместно с одним из отделов Федерального агентства правительственной связи и информации России. За раскрытие банды Лозовского и совместные операции руководство ФАПСИ наградило Цхая 14-зарядным пистолетом Макарова, выполненным по специальному заказу. Я написала ему в поздравительном письме: "Никогда ещё оружие не находилось в более достойных руках".

Одной из славнейший операций 12-го отдела МУРа стало задержание щербинской группировки и ликвидация складов вооружений, на которых ждали своего кровавого часа 25 автоматов и пулеметов, гранаты, около 40 кг взрывчатки. Это были не просто банда и не просто склад: сюда стекались "стволы" из Прибалтики и Чечни, отсюда они уходили дальше.

* * *

У Цхая была уникальная репутация не только среди профессионалов его цеха, но и среди его противников. Как правило, это бывает в книжках: "...ввели Железного Билла, и он прорычал, что намерен иметь дело только с самим шерифом". В 12-м отделе хорошо знают, что бандит, за которым охотились больше года, переступив порог МУРа, сказал, что разговаривать будет только с Цхаем.

У сыщиков есть такое словечко: "колун". Так называют людей, которые умеют "колоть" на допросах. Знают секреты. Так вот Цхай умел допрашивать, но колуном он не был. Противники уважали его в том числе и за то, что он никогда никого не подводил. Говорил и делал. Понимал и не унижал. Это был его стиль.

Бездельники ему завидовали, а профессионалы уважали за то, что он всегда имел свою точку зрения. Он был прекрасный аналитик, потому что никогда не хватался за все сразу, умел выбирать главное. Все, что он знал, – все было из первоисточника. Он сам перечитывал допросы, сам изучал документы, всегда выезжал на место происшествия, хотя его за это даже укоряли: ты начальник, тебе положено сидеть в кабинете. В кабинете он днем и ночью читал дела и курил, да ещё пил свой знаменитый черный кофе. Он был очень творческой личностью. В МУРе это слово услышишь нечасто. Каждый его шаг был осознан и обдуман. Его любимый вид оружия – интеллект. Тут ему не было равных.

Осенью 1996 года он стал заместителем начальника МУРа. Но в новый кабинет перебраться не успел. Оказалось, что у него рак печени.

Очень долго его друзья утешали себя тем, что трансплантация печени вернет его к жизни. Думали, что самая большая проблема – собрать деньги. Куда только не обращались – в Америку, во Францию, в Германию, в Израиль. Оказалось – поздно. Его отпустили умирать домой. А он верил, что будет жить. Спасибо единственному врачу, который до последнего дня внушал ему надежду. В тридцать девять лет умирать страшно. Он до последнего дня жил.

Все люди всю жизнь ищут хороших людей, а сыщики – плохих. И я спросила начальника МУРа, Виктора Голованова: может ли быть, чтобы это не отражалось на личности сыщика?

Голованов ответил – да, отпечаток неизбежен, только Цхай этому не поддался. Его феноменальная скромность была притчей во языцех. Все понимали, что Цхай – другой человек. Голованов сказал, что ужасно обрадовался, когда единственный раз за все время их совместной работы Цхай повысил голос. Ну нельзя же всегда так тихо говорить, чуть что – краснеть и улыбаться...

А заместитель министра внутренних дел, тезка и крестный отец Цхая, Владимир Ильич Колесников, который взял его на работу в ГУУР, сказал, что в Цхае его сразу же поразила прекрасная человеческая порода.

В день, когда его хоронили, было ослепительное солнце. Елоховский собор, где его отпевали, не вместил всех, кто пришел с ним проститься. На церковном дворе плакали люди, которые никогда не плачут. И была нескончаемая вереница машин, ехавших за его гробом. На всем протяжении от Старой Басманной улицы до Ваганьковского кладбища брали под козырек люди в милицейской форме. Только он этого уже не видел.

Его друг, который, как и подполковник Цхай, говорит мало, как-то сказал мне: "Поздно вечером иду с работы и всегда смотрю на окно его кабинета. А там, в окошке, горит свет. Значит – все в порядке".

Окно погасло.

ПРЕДАТЕЛЬСТВО ГРАФИНИ ДЕ МОНСОРО

У человека, о котором я хочу рассказать, есть несколько любимых афоризмов.

Поскольку речь пойдет о следователе, позволю себе такое сравнение: излюбленный афоризм – такая же исчерпывающая характеристика человека, как и группа крови.

Так вот: "Люди бывают трех сортов – вино, уксус, сироп. С "вино-человеком" можно говорить, шутить, веселиться и быть приятелем. С "уксус-человеком" станешь либо дружить, либо враждовать. Но лучше выпить стакан водопроводной воды, чем иметь дело с "сиропо-человеком". Все половинчатое для меня дурно".

Сказал Назым Хикмет, а любила повторять прокурор Главного следственного управления Прокуратуры СССР Эльвира Алексеевна Миронова.

Сейчас не хватает лекарств.

Ее имя и история её жизни – лучшее лекарство от заразной болезни, которая называется беспомощность.

Беспомощность ужасна.

Как трудно смотреть в глаза людям, у которых убит ребенок – а убийца не найден. Они рассказывают, а у тебя все холодеет, они достают очередные официальные ответы, а у тебя уже нет сил слово молвить – сидишь и тихо умираешь оттого, что не можешь помочь...

А Миронова счастливая.

Счастливая потому, что ничего никогда не делала наполовину и её феноменальная профессиональная цельность оградила её от болезни неудачек и упрямых глупцов, тупых нахрапистых "победителей" и профессиональных протирателей штанов. Она, человек с полувековым стажем следственной работы, знает, что беспомощность следователя в девяноста случаях из ста возникает тогда, когда работа недоделана или сделана с опозданием.

Я просила её рассказать о себе – она сказала, что история её жизни по дням и часам записана на страницах уголовных дел, которые она расследовала.

Я долго просила. Я приставала.

Она отказала.

И не потому, что ей нечего рассказать, – рассказчика увлекательней мне встречать не доводилось.

Она отказала потому, что честно призналась: вместо того чтобы рассказывать о себе, предпочитает полистать тома какого-нибудь безнадежного уголовного дела, уже успевшего запылиться.

Я восхищаюсь этим человеком потому, что она не признает дешевых побед.

Ее победы – это наша уверенность в том, что зло наказуемо.

Судите сами, дорого ли это.

У Эльвиры Алексеевны Мироновой есть и свой собственный афоризм: к высшему образованию всегда необходимо добавлять хотя бы среднее соображение.

Я думаю, она имеет право на афоризмы.

Пять лет подряд в Ленинграде, Москве, Владимире, Витебске и Пензе кто-то нападал на девушек, обманным путем проникнув в квартиры, девушек насиловал, квартиры грабил – и исчезал.

Сценарий был один и тот же.

Преступник выслеживал девушек среди бела дня. Кто-то возвращался домой из школы, кто-то шел на обед. Человек звонил в дверь, предъявлял удостоверение (в которое никто, как водится, не вчитывался и не вглядывался) и говорил о том, что вот поблизости совершено преступление, а ему, работнику прокуратуры (в ряде случаев – милиции), необходимо установить свидетелей.

Убедившись, что в квартире больше никого нет, и оглядевшись обстоятельно, "работник прокуратуры" доставал нож.

Угрожая убийством, он насиловал девушек, после чего приказывал отправиться в ванную комнату – не только для того, чтобы смыть сперму, по которой его можно было "просчитать".

"Работник прокуратуры", приступив к реализации своих замыслов, оказался тонким психологом – в отличие от своих "коллег", которые потом долго думали, где же его искать.

Он приказывал своим жертвам намылить голову, поскольку был совершенно уверен, что в таком виде ни одна не побежит жаловаться и у него есть время на спокойное исчезновение.

Уходя, он не забывал вынимать мембраны из телефонов. Все было продумано. И с намыленной головой никто ни разу на улицу не выскочил.

Большая часть этих преступлений была совершена в Ленин-граде. Но руководство следственной части города придерживалось кабинетной концепции, согласно которой преступника, не взятого с поличным, искать бессмысленно.

Миронова думала иначе.

Она подала на имя заместителя Генерального прокурора СССР докладную записку с предложением создать следственную группу.

Группа была создана. Ее возглавил старший следователь прокуратуры Ленинграда Ю.Б. Лукичев. Контроль за деятельностью группы и оказание практической помощи в методике расследования были возложены на Эльвиру Алексеевну Миронову, которая сама вызвала на себя огонь. Но без огня даже простую похлебку не подогреть – что говорить о проведении тонких, красивых и сложных опытов...

Все члены следственной группы были убеждены, что тонкий знаток женской психологии, вооруженный удостоверением работника прокуратуры и ножом, пользуется машиной.

Многим потерпевшим преступник говорил, требуя денег, что ему нужно купить билет на самолет. Но при этом, совершив разбойное нападение на квартиру Ш. в Пензе, неизвестный, изнасиловав хозяйку, сложил в большой узел, помимо золота, отрезы, постельное белье и с таким узлом "поспешил на самолет". Многим потерпевшим запомнился запах солярки и грязь, въевшаяся в руки.

Учитывая географию преступлений, запах солярки и неупакованные вещи, предположили, что нападения совершает шофер, работающий на междугородных перевозках.

Дело было за малым – найти его.

Изящный стиль работы: все члены следственной группы считали, что преступник живет в Ленинграде, но не сочли лишним обратиться за советом в Министерство автомобильного транспорта РСФСР.

Специалист из министерства тоже пришел к выводу, что искать нужно жителя Ленинграда – московские автотранспортные предприятия перевозки в Витебск (а он был среди городов, где совершались преступления) не осуществляют.

Конечно, не вся партитура расследования мне известна и я не знаю, кто первый предложил то, а кто – это. Работа делалась сообща. Но консультации со специалистами и изысканные профессиональные ходы – это стиль Мироновой, это её потрясающая основательность, которая и не снилась сегодняшним молодым мудрецам.

Народу на ноги было поднято много.

И в некий час Эльвира Алексеевна получила телетайпограммы, из которых следовало, что на линии Москва – Пенза в интересовавший следствие период автомашин из Ленинграда не было (потом оказалось – водитель умело использовал свой статус "транзитника"), а что касается города Владимира, в Горьковском УТЭП (регистрация на конечном пункте) были такие сведения: с 13 по 17 апреля 1982 года из Ленинграда через этот город по трассе Москва Горький прошли три машины (ленивые следователи, обратите внимание: не две тысячи машин, не семьсот тридцать девять, а всего три – и согласитесь, с тремя уже можно работать...).

Водитель одной из трех машин, судимый ранее за изнасилование, сопряженное с разбоем, привлек к себе внимание и тем, что жил во Фрунзенском районе Ленинграда, где жили и некоторые потерпевшие.

В Москве к делу подключился Минавтотранс, а в Ленинграде сотрудники уголовного розыска листали диспетчерские журналы за 1981-1982 годы. И было установлено, что в Пензе и Владимире в дни совершенных там преступлений мог находиться водитель Ленинградского автотранспортного объединения междугородных перевозок № 1, житель Фрунзенского района города Ленинграда Сергей Григорьев.

Фотографию долго искать не пришлось – его портрет висел на Доске почета.

Оказалось, что человек он положительный, непьющий, семейный, жена инженер, имеется сын.

Непьющий герой Доски почета к моменту, когда его жизнь заинтересовала не только членов его семьи, находился в рейсе. Надо полагать, никогда ещё никто так страстно не жаждал его возвращения...

Явился он, как говорится, прямо к столу – поставил машину в гараж и был тут же предъявлен на опознание двум девушкам.

Его узнали.

Работа, которую предстояло проделать, своей масштабностью (как большое батальное полотно Верещагина) могла привести в уныние любого закоренелого оптимиста.

С одной стороны, в связи с многочисленными "гастролями" Григорьева подлежали прямо-таки музейному изучению путевые листы и накладные, ордера и справки.

С другой стороны, из квартиры любознательного путешественника было изъято множество вещей – зонты и покрывала, хрусталь и книги, радиоаппаратура и сумки, не говоря уже о золоте (которое он однажды даже отказался брать у девушки, на которую напал, посетовав на то, что его некому сбывать).

Интересно смотреть по субботам детективы: телевизионные следователи даже у себя на кухне овеяны романтическим ореолом – нет бы показать раз-другой нечто вроде того, чем пришлось заниматься старшему следователю Витебской прокуратуры В.М. Турову, которому было поручено изъять транспортные документы. Путевые листы и журналы автоколонны были обнаружены в контейнерах с макулатурой, приготовленной к сдаче, так как срок хранения путевых листов истек.

Не могу оставить без внимания застрявшую у меня в памяти подробность, которых, как виртуозных пассажей у Паганини, можно найти множество в каждом деле, которым занималась Эльвира Алексеевна Миронова.

В Москве была изнасилована несовершеннолетняя Катя Ш.

Дело было в марте, а в апреле работники прокуратуры Фрунзенского района заподозрили в совершении преступления некоего Е. Он был предъявлен для опознания, и Катя его опознала. Е. арестовали – но ему удалось доказать свое алиби.

Когда же был арестован Григорьев, возник резонный вопрос: можно ли предъявлять его для опознания девушкам, которые уже давали ошибочные показания? К последним относилась и Катя. Эпизодов было много, и было из чего выбирать, но решение приняли не рядовое: вместо того чтобы "два писать, а три держать в уме", постарались уяснить, каков был механизм заблуждения. Механизмами должны заниматься специалисты – каковым и был судебный психолог М. Коченов. В его присутствии допросили Катю Ш. и узнали много интересного. Когда проводилось опознание Е., девочка была очень взволнована. Ей пришлось долго ждать в отделении милиции. Незадолго до проведения этой непростой процедуры Е. провели по коридору, в котором находилась Катя, и когда она поинтересовалась, почему приходится так долго ждать, ей ответили, что "он бреется". Среди предъявленных на опознание выбрит был только Е. Вот пишу это, и горько сознавать, сколько даже я, журналист – не следователь, знаю людей, погубленных одной такой процедурой "опознания"...

А теперь поговорим о книгах.

Их многолетняя нехватка отразилась и на действиях Григорьева, который выносил из квартир не только драгоценности и хрусталь, но и светильники разума вроде собрания сочинений Чехова и шедевров Дюма-отца.

Выше уже говорилось о том, что С. Григорьев был примерным семьянином и любил делать подарки. Изнасиловав Галину П., он её, как водится, ограбил, в результате чего получил возможность преподнести жене к 8 Марта "Графиню де Монсоро" с сердечной надписью "Любимой жене, маме. Сергей, Андрей" (Андрей – сын Григорьева).

Мог ли Григорьев предположить, что благородная графиня де Монсоро подложит ему свинью? Не мог, хоть и был знатоком женских причуд.

Изъятые у него книги в течение трех недель обрабатывали нингидрином, после чего на некоторых страницах обнаружились отпечатки пальцев, оставленные потерпевшими или их родственниками.

Григорьев защищался и выдвигал многочисленные версии, в том числе и в отношении книг. Следователь, который назначал экспертизы по шедеврам мировой литературной классики, не поленился установить большой круг лиц, которые могли читать обнаруженные у насильника книги, – эта замечательная скрупулезность была впоследствии отражена в приговоре.

Говорят, что причуды есть у всех женщин без исключения.

Есть они и у меня. Ну что я могу с собой поделать, если теперь всякий раз, когда речь заходит об украшениях, я вспоминаю (и улыбаюсь) темпераментный рассказ Эльвиры Алексеевны Мироновой о серьгах с сапфиром. Этим рассказом она проиллюстрировала какое-то свое положение в первый день нашего знакомства.

А дело в том, что в квартире у жительницы Москвы Григорьев похитил пару старинных золотых серег, но дома у Григорьева их не оказалось.

Загадку принялся разгадывать московский следователь Поляков. Изучая биографию Григорьева, он нашел свидетеля, который рассказал, что как-то весной ездил с Григорьевым в город Армянск с грузами для завода "Титан". В этом рейсе Григорьев познакомился с работницей этого завода и как будто подарил ей золотые серьги. Поляков поехал в Крым искать предмет тайной страсти Григорьева – но не нашел. "Предмет" уехал к родным на Украину. Поляков отправился туда. При обыске была обнаружена одна серьга оказалось, что вторая потеряна, так как ни дама, ни сам Григорьев не разобрались в достоинствах голубых камешков. Григорьев никак не ожидал, что история его тайной "любви" станет предметом любопытства для следователя, и эпизод признал – вот что значит вовремя удивить невозмутимого человека.

И, кстати, ещё об удивлении.

У одной из своих жертв Григорьев похитил монгольский перстень. Перстень этот был искусно нарисован мужем потерпевшей, потерпевшая категорически опознала Григорьева, но перстня нигде не было.

Торговать своими приобретениями Григорьев боялся (недаром он отбыл срок. Тюремные университеты дают хорошее образование), выбросить красивую вещь он не мог – он любил красивые вещи, так как не брезговал во время разбойных нападений даже импортными сувенирами...

А перстня нигде не было.

Как сказала Миронова – побольше логики, поменьше спеси... А логика говорила о том, что Григорьев перстень где-то спрятал. Стали обыскивать машину, на которой уже полгода ездил другой водитель. Один обыск ничего не дал – стали делать второй, разобрали кабину. Работники автобазы да и новый водитель отпускали злые шутки.

Шутки шутками, а перстенек-то нашли – в шкатулке, припрятанной в потайном ящике в кабине. Шутники очень удивились, в отличие от Мироновой, которая ведь говорила же – побольше логики, логики побольше...

Были ещё в деле и перстень с рубином, и голландская магнитола, и духи "Черное домино", и ещё много чего – но больше всего в этом деле было яростного желания работников следствия уличить Григорьева, который долго пользовался плодами своей безнаказанности.

Я полагаю, Миронова не раз по ходу работы недвусмысленно высказывалась о том, что поймать Григорьева можно было и раньше. За несколько лет до его ареста имелась возможность пресечь его активную "деятельность" – был момент, когда хватило бы и проверки лиц, судимых за аналогичные преступления. И Григорьева бы нашли.

Но в том-то и дело, что его не искали.

Целый месяц длился допрос по предъявленному обвинению.

Лукичев вместе с Мироновой предъявляли Григорьеву все доказательства, на основании которых ему вменялись те или иные эпизоды.

А доказательств – не будь Миронова Мироновой! – было много.

Народный суд Фрунзенского района города Ленинграда признал Григорьева особо опасным рецидивистом и приговорил к 15 годам лишения свободы с отбытием в ИТК особого режима и 5 годам ссылки после отбытия наказания.

Потом многие потерпевшие получили от него "весточки" с убедительными просьбами подумать над своими показаниями. Все, как в песне: пишите письма...

И пишут.

После того как приговор вступил в законную силу, во все городские и районные прокуратуры было направлено информационное письмо "Об опыте раскрытия тяжких преступлений по способу их совершения".

Но дошло ли оно до адресата?

Не выпало ли из сумки почтальона?

Велика земля, а спрятать краденое негде.

Не помню, кто сказал эти слова. И теперь они как бы мои. Я в них верю. И в них, не сомневаюсь, верят такие люди, как Миронова.

Но это не очень простое дело – верить в такие слова.

Сейчас такое время, когда многим кажется, что мы ничего не можем. Это и понятно. Во время бури на море как-то не идет в голову история судостроения. Отчего-то вспоминаются только рассказы о знаменитых кораблекрушениях.

Уж казалось бы (для тех, кто понимает, для профессионалов) – написано не информационное письмо об опыте, а рецепт на лекарство от страха. Бери любое сегодняшнее безнадежное дело, "глухарь", вспоминай, как изобличали Григорьева, как рылись в контейнерах с мусором, вчитывались в каталоги ювелирных изделий, искали коробки от духов – и действуй. Работай.

Но летят стаи "глухарей"... И охотники трясутся от страха. Или спят.

Не спите на охоте!

Нет, неспроста Эльвира Алексеевна Миронова отказалась давать интервью. Ей жалко времени.

Она – работает.

А разве может быть, чтобы человек с таким утонченным чувством справедливости работал для собственного развлечения и удовольствия?

Вот то-то и оно. Не может. Понимаете, "глухари", незаметные серые птицы?..

Защита буниной

Она сидит напротив, скрестив на груди руки.

– Я хочу знать, зачем?

То есть зачем нужно интервью с ней.

И тогда я говорю:

– Если вы знаете ещё хоть одного человека, который делал то, что делали вы...

На протяжении полувека к адвокату Буниной приезжали люди, отбывшие срок в колонии. И жили у неё дома. Годами. Просто много лет назад она сделала открытие...

Из дневника Буниной:

"Я родилась 12 июня 1924 года в Москве. Мои родители прожили вместе почти 60 лет и, насколько я помню, ни разу не поссорились, хотя были очень разными людьми. Меня никогда в жизни никто не наказывал, и я не помню, чтобы отец или мать повысили на меня голос. В 14 лет я прочла "Педагогическую поэму" Макаренко, которую до сих пор помню почти наизусть. Это решило мою судьбу. Скрывая свою мечту от всех и ни с кем не посоветовавшись, я решила, что для работы в колонии с заключенными надо закончить юридический институт. Уже на втором курсе я увлеклась судьбами осужденных подростков, втягивала их в свой дом, устраивала их жизни.

Со своим мужем, актером Леней Буниным, я прожила 38 лет. Он не любил мою профессию, но никогда мне этого не показывал. Он безусловно страдал от того, что я ездила по колониям, проводила там свои отпуска, привозила оттуда вшей, а наш дом был открыт для многократно судимых людей. Леня скрывал свою неприязнь к ним, так как сам был стопроцентно честным человеком. Он видел, что я этим живу, и помогал мне".

– Светлана Михайловна, вы и в самом деле считаете, что любого человека из тех, кто совершил преступление и отбыл наказание, можно вернуть в нормальную человеческую жизнь?

– Я не теоретик, но могу сказать только одно: из ста процентов здоровых людей девяносто девять можно поставить на ноги. Но это практически невозможно. Потому что с каждым нужно возиться как с ребенком, индивидуально и не покладая рук. Его нужно ввести в свой дом, приблизить к себе, к своей семье, он должен начать вас уважать, и вы должны его уважать, и без этого ничего не получится.

– А потерпевшие, вы про них когда-нибудь думали?

– В моем понимании, человек, совершивший преступление, он тоже потерпевший. Потому что судьба ли свела его с такой жизнью, сам ли он сорвался, семья ли у него такая – но ведь он не знает радости жизни. У меня происходит раздел между преступником и его преступлением. Наверное, потому, что я его вижу в тот момент, когда топор, пистолет или нож у него уже отобрали и он для меня разоружен.

– Так как же это произошло в первый раз?

– Первым был Коля. Я увидела его в зале суда на Ленин-градском шоссе, суд назывался Никольский кирпичный завод. Я в этом зале сидела просто так, ждала судью и краем уха слушала, что говорит обвиняемый. Ему было лет двадцать, и он произвел на меня впечатление тем, что отказался назвать своих сообщников. Он и ещё двое малолеток напали на кассира прямо на улице. И судье, и позже мне он объяснил, что не называет их потому, что они несудимые и им очень мало лет. Сам он в этом возрасте попал в колонию и стал бандитом. Он так и сказал: "Мне хватило трех лет". И он сказал, что не хочет, чтобы этих ребят постигла его судьба. Я присутствовала на приговоре, а он был страшный: пятнадцать лет. Судья куда-то ушел, не дождавшись, пока за обвиняемым придет машина. В то время я была заведующей юридической консультацией, которая находилась в этом же здании, только с другой стороны. И я предложила всем пойти ко мне в консультацию, дала одному из конвойных денег, чтобы купил чего-нибудь поесть, и мы все, вместе с Колей, перебрались в комнату с незарешеченным окном, которая, собственно, и была консультацией. Пришла машина. Я протянула Коле руку: до свидания, а он ответил: прощайте, и в то же мгновение прыгнул в окно и побежал по Ленинградскому шоссе. Был декабрь, это я точно помню, а Коля был в тоненькой телогреечке и очень легких туфлях. Я босиком выпрыгнула за Колей на улицу, прямо в снег. Короче говоря, мы оказались на Ленинградском шоссе в таком порядке: впереди Коля, потом я, за мной конвойный Саша Куперин. В какой-то момент Коля обернулся и увидел, что конвойный пытается столкнуть меня в кювет. Он остановился, почему-то расстегнул телогрейку и крикнул Куперину: "Стреляй, падла, в грудь!" И я кинулась на этого Куперина, буквально на шею, чтобы он не стрелял. Он вынужден был стрелять из-под меня, и попал Коле в ногу.

Потом я сама себе оформила поручение на его защиту и пришла к нему в тюрьму. Потом был суд в связи с побегом, он уехал в колонию, и я стала получать от него письма с одним-единственным вопросом: вам-то зачем все это надо?

Переписка у нас с ним была замечательная. Он писал очень интересные письма. Он много читал, занимался английским. Я перепечатала его письма, собрала кучу подписей в его защиту – помню точно, что были подписи Евтушенко и Бориса Полевого, и обратилась в Президиум Верховного суда с просьбой о снижении 15-летнего срока наполовину. Ему снизили срок до 3 лет!

Короче говоря, он был передан мне на поруки и приехал ко мне без права прописки в Москве. Я встретила его на вокзале, и он сразу объявил мне, что намерен поступать в технический институт. У него была лагерная десятилетка, и он не знал ничего. Он не отличал физику от химии. И мы с мужем наняли педагогов, чтобы они с ним занимались.

– А жил-то он где?

– С нами, в нашей комнате в коммуналке, где было 27 любимых соседей. Он спал посреди комнаты на раскладушке, за шкафом спала дочка, и в этой же комнате спали мы с Буниным. Мой друг подарил Коле часы – первые в его жизни. И возникала проблема: куда класть их на ночь? На стул нельзя – вдруг кто-нибудь сядет. На стол – он далеко от раскладушки. Бунин придумал вешать их на перекладину раскладушки.

Ему безумно нравилось то, что он может открывать ключами дверь квартиры. Ему нравилось, что кто раньше придет, тот готовит ужин. Ему нравилось, что позже к брелочку с ключом от квартиры прибавился ключ от моей машины. Хотя водить он не умел и до сих пор не научился...

– Он поступил в институт?

– Поступил. И кандидатскую диссертацию защитил. Женился.

– Сколько же Коля у вас жил?

– Год, я думаю. Мы очень дружим.

– Светлана Михайловна, а вы что, в самом деле считаете, что человека, который убил ребенка, чтобы удовлетворить свою похоть, – что такую "биологическую массу" тоже можно очеловечить?

– Нет, потому что он ненормальный. Это не значит, что невменяемый. Но он ненормальный – в моем понимании. А с ненормальными людьми сделать практически ничего нельзя.

– Светлана Михайловна, много писем вы получали?

– Я получала до 80 писем в день. Иногда писали: Москва, адвокату Буниной – и такие доходили. Их разбирал мой старенький папа, раскладывал на кучки: кому-то надо отправить папиросы, кому-то книжки, а кому-то ответить.

– А как вообще родители относились к вашему "хобби"?

– Очень поддерживали. И когда на лето снимали дачу, квартиру они оставляли только на моих "клиентов" – чтобы охраняли от воров.

– Кстати, о воровстве. Можно ли полностью избавить человека от этого недуга? Есть такое понятие: динамический стереотип...

– У нас очень долго жил человек, назовем его Сашей. Он боялся выходить на улицу, потому что боялся своровать.

– А когда выходил?

– Воровал. Едет в трамвае, приходит домой, вытаскивает из кармана деньги и начинает: она сама виновата, сумку подставила... Муж стал водить его с собой в театр, за кулисы, чтобы он увлекся и забыл о своем любимом "деле". Один раз они возвращаются домой, он сам не свой: да что ж это такое, бросают вещи где ни попадя, вот пиджак бросили на стул, а в нем деньги. Муж в ужасе спрашивает: какой пиджак? Саша описал. Тогда Леня бросился к телефону, набрал номер и говорит: "Ростислав Янович, у нас с вами похожие пиджаки, извините ради бога, я у вас из кармана деньги забрал – думал, мои". Оказалось, это был пиджак Плятта. Он год просидел у меня в коммуналке, потому что я никуда не могла его устроить, и прописки у него не было. Правда, вскоре у меня наладились отношения с министром МВД Щелоковым. И я понимала, что в случае чего он меня спасет.