Текст книги "Боль"

Автор книги: Ольга Богуславская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 34 страниц)

Судья спросила:

– Скажите, Алексеенко, а зачем вы вообще туда ходили? Вы нам тут рассказываете, какие они плохие, а сами туда ходили по нескольку раз в день. Как это понять? Вы что, не могли взять себя в руки? Или не хотели?

Илья ответил, что весь ужас его положения в том и состоял, что он все понимал, но ничего не мог с собой сделать. Он вынужден был туда ходить.

– Вас что, заставляли?.. Вы сами ходили к Яковлевой и Саркисяну, как на работу. А зачем? Вы же взрослый человек, говорите, по собственной воле пришли в клинику лечиться от наркомании – зачем же вы целыми днями сидели у них?..

Как раз в это время луч солнца упал на ухоженную руку судьи с красивым золотым колечком, руку, которая в нетерпении теребила колпачок шариковой ручки: все так медленно, приходится слушать вздор, ну что поделаешь, служба...

И я поняла, что судья Гученкова все знает наперед, и потому ей трудно и неинтересно здесь сидеть. Она и впрямь человек особенный. В этот некрасивый зал, в котором гудит толстая осенняя муха, да и Алексеенко зудит одно и то же, – в этот зал она явилась с далекой звезды, где круглый год цветут анютины глазки, и все эти грубые вещи – шприцы, ножи, трупы – все это оскорбляет её нравственное чувство. Поэтому все, что говорит Алексеенко, вызывает у неё здоровое отвращение.

– Наркомания – болезнь? – В голосе судьи слышится наконец и любопытство. – Так вы же от нее, Алексеенко, вылечились. Не вылечились? А почему же вы ушли из больницы раньше времени? Не понравилось? А что же это вам все не нравится?.. Ходили вы к Яковлевой и Саркисяну по собственной воле, никто вас не принуждал, неприязни у вас к ним не было, а вы их взяли и убили – объясните нам тогда, что же все-таки случилось? Зачем вы к ним пришли, а? С намерением убить – так? Нет? А зачем же тогда?.. Так, хорошо, ну дал вам Саркисян дозу, вы укололись, – что же сразу не ушли, стали смотреть телевизор, вы что, дома его не могли посмотреть?..

А между тем Илья уже произнес фразу, которая позже, разумеется, не попадет в протокол судебного заседания за ненадобностью.

Он сказал: неприязни не было. Было нечто гораздо более серьезное: самоуничижение, отвращение и необходимость ходить к ним, несмотря на все это.

Потом суд допросит соседку, у двери которой умер Саркисян. По залу распространился легкий аромат суда инквизиции. Свидетель неоднократно брала Илью с собой на дачу, где он мог не опасаться, что за ним придет Яковлева.

– А еще, – сказала свидетель, – теперь жизнь в нашем доме изменилась до неузнаваемости. Раньше во дворе нельзя было протолкнуться. В любую погоду там толпилась молодежь, ожидавшая Яковлеву или Саркисяна. Теперь двор опустел, там даже можно гулять...

Ну и что? А если свидетель знала, что в квартире притон, что же это она не заявила в милицию? Боялась? Здесь она вон какая разговорчивая...

Потом на свидетельскую трибуну с трудом взойдет ещё одна соседка, в квартире которой умерла истекающая кровью Яковлева. У этой женщины покончил с собой сын-наркоман. Всю пытку героином она испытала сполна. Поэтому каждое её слово было – сплошная боль. Она сказала: это должно было случиться раньше. Жаль только, что именно Илье суждено было избавить всех, кто жил рядом, от этого кошмара. Ее последние слова были едва слышны – она плакала...

Не обошлось и без курьеза. По ходу дела судья спросит Илью: вы ведь проходили судебно-психиатрическую экспертизу? Алексеенко ответил: не проходил. Судья, подпрыгнув: как не проходили?! Подсудимый: я не знал, что экспертизой можно назвать то, что ко мне два раза подходили врачи, первый разговаривал со мной пять минут, а второй и того меньше: он просто спросил, как я учился и чем в детстве болел.

От последнего слова Илья отказался.

Судебная коллегия по уголовным делам Московского городского суда под председательством судьи Е.А. Гученковой приговорила Алексеенко к двадцати годам лишения свободы в исправительной колонии строгого режима.

* * *

Илья Алексеенко убил двух человек. Это были торговцы смертью, но никто не имел права убивать их, а Илья убил, и, по закону, двадцать лет лишения свободы за двойное убийство – в самый раз.

Жизни этих людей стоили ничуть не меньше, чем любая другая человеческая жизнь, то есть были бесценны. Выходит, все правильно и, значит, приговор должен вызывать чувство облегчения.

А вызвал отчаяние.

Когда я училась в пятом классе, перед Днем Победы нам показали документальный фильм о войне. Я сидела в темном актовом зале, слушала голос за кадром, и вдруг из глубины экрана прямо на меня поползли танки. Казалось, неумолимое движение огромных гусениц порвет экран, да и нет никакого экрана, а есть только я и это страшное железо. И спасения нет.

Экран прорвался и в день провозглашения приговора.

Кривой суд – так это называлось в старину.

Двадцатый век болен двумя пока что неизлечимыми болезнями терроризмом и наркотиками. И дело Ильи Алексеенко, по существу, было уголовным делом государственной важности. Потому что на глазах у всех, в центре самого большого города страны, с ведома милиции в частной квартире действовал круглосуточный наркопритон. И не зря судья то и дело одергивала свидетелей, жителей дома, в котором торговали погибелью: а что ж вы в милицию-то не обращались? Значит, это не мешало?..

Все – блеф. Ведь в деле имеется представление следователя А.В. Трощановича на имя начальника УВД Северного административного округа, и там черным по белому значится: "Анализируя материалы уголовного дела, следствие считает, что одной из причин, способствовавших совершению данного преступления, послужило отсутствие надлежащей работы со стороны оперативных служб УВД САО. Об этом свидетельствует то обстоятельство, что оперативные службы и участковый инспектор имели в своем распоряжении как оперативную, так и статистическую информацию о причастности данных лиц (Яковлевой и Саркисяна. – О.Б.) к распространению и употреблению наркотических средств в течение длительного времени, однако никаких мер к пресечению преступления ими не применялось".

На бездействие жильцов дома по Бутырской улице и навалилась всей тяжестью данных ей законом полномочий судья Гученкова. Милиция, выходит, тоже попала в потерпевшие. Все вокруг знали, но молчали, а милиция – ей что, разорваться? Своя рука – владыка. Суд с милицией не ссорится.

На протяжении всего судебного слушания Гученкова не уставала твердить, что Илья нарочно пренебрег изумительным столичным лечением от наркомании (и при этом, скрывая свою вину, постоянно повторял, что сам пошел лечиться) и, значит, сам шел семимильными шагами навстречу преступлению. Тут у меня возникло чувство, что Гученкова не знает, что такое наркомания, и путает её с гриппом. Ну не может же судья городского суда так упорно возвещать во всеуслышание, что наркоман – это просто капризное существо, которое по собственной воле забавляется травками, укольчиками и в любой момент может порвать с этим делом – было бы желание. Отсутствие этого желания, собственно, и была та вина, за которую, по логике судьи, и следовало наказать наркомана.

Алексеенко очень подробно рассказал, как постепенно крепло в нем чувство унижения и бессилия: он презирал этих людей, но не мог без них обходиться. Это было истолковано судьей как длительная подготовка к преступлению.

Приговор, скрепленный размашистой подписью судьи Гученковой, покоится на трех слонах.

Попробуем разобраться.

Первая твердыня – это умысел, который Гученкова считает бесспорно доказанным. По её мнению, Илья пришел в квартиру с твердым намерением убить её хозяев. Из чего это следует? В основном из воздуха, потому что на протяжении всего предварительного и судебного следствия Илья повторял, что 18 января он пришел туда, как приходил каждый день, – за героином. Этот день ничем не отличался от всех предыдущих. Следствием не добыто доказательств, которые опровергали бы это неизменное утверждение. Никаких.

Второй слон – это нож.

Приговор прямо начинается с того, что Алексеенко стал наносить свои роковые удары "имевшимся у него при себе кухонным ножом".

Судья считает, что Алексеенко пришел в квартиру с кухонным ножом в кармане джинсов (его длина вместе с клинком составляет 28 сантиметров). Единственный свидетель происшедшего – Анастасия Семенова – не помнит, был ли такой нож в хозяйстве убитых. Мать убитой Яковлевой, которая сама обставляла квартиру дочери, не приносила такой нож и его не помнит. И что же? Следует ли из всего этого, что Илья пришел в квартиру с тесаком, который даже при очень большом желании трудно было бы прятать в кармане узких джинсов? По словам свидетелей, в этой квартире в течение суток ежедневно бывало человек двадцать-тридцать. Они там не только кололись, но и ели, пили, спали. Кто может взять на себя смелость утверждать, что нож принес Илья?..

Третий слон – квалификация преступления. По мнению судьи, речь идет об умышленном убийстве – статья 105 УК РФ, тогда как в Уголовном кодексе есть другая статья – 107, где речь идет об убийстве "в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, вызванного в том числе и длительной психотравмирующей ситуацией, возникшей в связи с систематическим противоправным или аморальным поведением потерпевших".

Экспертиза, которую провели в институте Сербского, производит впечатление дежурного исследования, о чем, если помните, говорил и Алексеенко. Судебная практика в подавляющем большинстве случаев избегает статьи 107, как будто речь идет не об аффекте, а о проказе. Судьи во что бы то ни стало стараются обойтись без "состояния внезапно возникшего сильного душевного волнения", и эксперты об этом знают. Почему? Возможно, потому, что это "болезнь милосердия", к тому же аффект трудно доказывать. Между тем все, что рассказал Алексеенко, прямо укладывается в классическую картину аффекта.

Он почти ничего не помнит о вечере 18 января. Судья не сомневается, что это просто способ защиты. Однако, вспоминая, Илья ни разу не пытался уклониться от фактов. Он не помнит, сколько раз ударил Яковлеву, но на вопрос судьи, мог ли это сделать кто-нибудь другой, ответил, что это сделал, скорее всего, он – больше некому. Не помнит он и того, как бил ножом Саркисяна, не может объяснить, когда и зачем заперся в квартире, почему были включены все газовые горелки, в том числе и духовка, не помнит, как выбросился из окна, и не может объяснить, почему у него в руках оказался молоток для отбивания мяса.

Адвокат Татьяна Кузнецова располагает авторитетнейшим заключением о психическом состоянии Алексеенко. Его автор – доктор юридических наук Ольга Давыдовна Ситковская, представлять которую судебным медикам нет нужды. Ситковская считает, что экспертное заключение института Сербского не выдерживает никакой критики, не обосновано не только научно, но и материалами дела, что оно сбивчиво, противоречиво и что в действительности речь идет о безусловно болезненном состоянии – это аффект.

Но и без этого заключения разве можно забыть ту минуту, когда Илья начал свой мучительный рассказ в зале суда о том, как шел навстречу своей гибели? Я пришла в суд "за сюжетом", а вышла, как будто в меня стреляли.

Стреляли и попали.

И, может быть, мне не меньше, чем Илье Алексеенко, важно было, чтобы свершился правый суд – такой, когда дело даже не в приговоре, а в справедливости, когда человек понимает, что наконец-то добрел, дополз до нее.

Илья сказал: "Я убил их за то, что раньше они уже убили меня".

Кассационная палата Верховного суда России рассмотрела и отклонила жалобу адвоката Кузнецовой. Туда, к сожалению, никогда не попадет письмо, которое Илья написал отцу. Там есть такие строчки: "Сидя здесь и вспоминая прошлое, я никогда не могу вспомнить хоть чего-нибудь хорошего, произошедшего со мной за те полтора года, что я кололся. Это время находится будто в густом черном тумане. А то, что согревает мне душу, лежит сзади, за этим туманом, и сейчас я поднялся над землей, по которой стелется этот туман, и могу разглядеть, что было до того, как я сам, правда, не понимая, что делаю, шагнул в этот смог. Но это далеко позади, а того, что лежит в нем, не видно, да и не хочется видеть, потому что не было ни одного холмика радости, который хотя бы выглядывал из этого тумана. Смешно (правда, сквозь слезы), но по сравнению с этим туманом даже здесь, в тюрьме, гораздо светлее и легче дышится".

Смерть по решению суда

"С человеком, который ставит свою честь выше жизни, идущим добровольно на смерть, нечего делать: он неисправимо человек".

Герцен написал эти слова полтора столетия назад, а я повторяю их, будто они написаны о моем герое. Главное становится известно после того, как человек уходит за линию горизонта, откуда никто ещё не получил ни строчки, и, стало быть, ушедший становится недосягаем для нашего высокомерия. Мы считали, что мы знаем, а оказывается – все пустое. Все было не так.

Когда сыну Зинаиды Даниловны Цветковой исполнился год, она заболела туберкулезом. И попала в больницу. Оттуда в санаторий. За это время её муж оформил развод, женился на другой женщине, и она усыновила малыша. Звали его Олег.

С тех пор Зинаида Даниловна своего сына не видела.

Но она о нем не забыла.

Почему она не бросилась в ноги мужу после того, как вернулась из лечебницы, почему не ходила по судам, не дралась за ребенка – не знаю. Может, и бросалась, и ходила. Было это почти сорок лет назад, а наши законы уже тогда оставляли желать лучшего.

Если бы не Олег, можно было бы считать, что жизнь сложилась – лучше не бывает. Работала Зинаида Даниловна в ЦК КПСС, в Совмине, вышла замуж за военного, который дослужился до полковника и работал в Генштабе. И жили супруги в великолепной двухкомнатной квартире на улице Алабяна. В этой квартире не было вещей, которые украшали большинство советских квартир. Была мебель из красного дерева, хрусталь, серебро. Даже шахматы – и те раньше принадлежали Колчаку.

И вот Зинаида Даниловна начинает искать сына.

К тому времени бывший муж умер, мачеха тоже. А Олег сидел в тюрьме на Камчатке. Причем в первый раз он попал за решетку, когда ему было 16 лет. Отнял у кого-то в подъезде кроссовки и магнитофон. За это дело суд дал ему 5 лет, которые он отбыл от звонка до звонка. Что случается нечасто, поскольку с малолетками все же принято обращаться хоть с какой-то снисходительностью, в целом вовсе не свойственной нашей судебной системе. И раз подросток этого не удостоился, значит, вел себя независимо или что-то в этом роде. На свободу Олег вышел синий, весь покрытый татуировкой, и погулять успел всего пять месяцев. Второй срок он получил за такую же мелкую кражу, но так как судимость не была погашена, дали ему 7 лет. И тоже – от звонка до звонка. Посылок ему никто не посылал, писем не писал. Освободился он в 1993 году без копейки денег. На Камчатке климат к расслабленности не располагает, арбуз с баштана не украдешь и подножным кормом не обойдешься. На работу с судимостями даже в морг не брали, а есть что-то надо было. Вот через две недели после освобождения и залез в магазин, чтоб хоть раз наесться до отвала.

Третий срок, 5 лет, он тоже отбыл от звонка до звонка.

К этому времени мать уже нашла его, начала писать, посылала деньги.

И Олег приехал в Москву. К матери, которую не видел тридцать пять лет. Просидев "на зоне" в общей сложности шестнадцать лет с небольшим перерывом. Расписанный тюремными картинками, как этрусская ваза. В квартиру с мебелью из красного дерева. Прилетел с другой планеты, на улицу Алабяна, где его очень ждала мать. И радушно встретил отчим, что, скажу я вам, постоянно случается в кино, но почти никогда – в жизни.

Новая обстановка тяготила Олега.

Вставал он, как в лагере, очень рано.

Сам стирал, хотя рядом стояла импортная стиральная машина.

Он был бесконечно благодарен матери за то, что спать ложился на душистые простыни, что можно было полежать в ванне – а сон про ванну часто снился даже бывалым зекам, – что его одели, обули, устроили на работу, и, в общем, жизнь к тринадцати шести годам стала налаживаться. Мать устроила его на работу сварщиком. И он работал, и ему нравилось.

Однажды в конце мая мать с отчимом поехали на дачу. А в это время к соседу по даче приехала приятельница, Светлана Лакина (здесь и далее фамилии участников событий изменены), и нужно было к вечеру отвезти её в Москву.

Зинаида Даниловна сажает её в машину, привозит к себе на улицу Алабяна, и там происходит чаепитие. После которого Олег едет провожать Светлану. И остается у неё ночевать. А спустя месяц они подают заявление в загс.

Чтобы понять все, что произошло вслед за этим, нужно было хоть один раз увидеть Светлану. Тем, кто её не видел, остается поверить мне на слово: она была очень красивой блондинкой с идеальной фигурой и постоянно имела пять любовников, что доподлинно можно было установить лишь в одном месте в зале суда.Там это и выяснилось, но значительно позже, а пока Олег узнает, что Светлана – ветврач с хорошей клиентурой, с мужем разведена, живет с девятилетним сыном в однокомнатной квартире, а мама, школьный завхоз, живет отдельно.

У Светланы и Олега начинается бурный роман. При этом, как мы помним, она красавица, а Олег невысокий, худощавый и сутулый человек с лицом землистого цвета и разбитыми в драках бровями.

У Светланы был свой способ общаться с окружающим миром. Найти её можно было в основном при помощи пейджера. Жизнь она вела кочевую, любила по ночам выезжать на вызовы, за это хорошо платили. С Олегом они договорились, что после свадьбы каждый сохранит независимость и не будет лезть в дела другого. А когда они вышли из загса, только что подав заявление на регистрацию брака, Олег поцеловал её, а она ему говорит: а вдруг муж узнает... Я с ним развелась, а он об этом понятия не имеет.

И в это же самое время у неё в квартире жил некто Тимофей Белугин, лейтенант конной милиции. Этот человек считал себя мужем Светланы. И был ещё другой человек, тоже милиционер, назовем его Суглиньев. О его существовании не знали ни Цветков, ни Белугин. К моменту, о котором идет речь, Суглиньев, человек самой незавидной внешности, сделал Светлане пятнадцатое предложение руки и сердца. Он тоже не знал о существовании соперников. И в это же время она поддерживала отношения со своим бывшим начальником. Такие же отношения были у неё ещё с одним человеком. Поэтому нет ничего удивительного, что прийти к ней Олег мог только в строго определенное время. Но его это устраивало. Он влюбился.

Что же касается Светланы – её интерес к Олегу имел, очевидно, простое объяснение. Во-первых, она считала его богатым и в определенном смысле была права. И квартира, и дача, и машина матери и отчима когда-нибудь должны были достаться Олегу. А во-вторых, среди многочисленных любовников только один Суглиньев горел желанием жениться на ней. А ей хотелось устроить свою жизнь. У неё был сын, который привязался к Олегу. И, наверное, она понимала, что рано или поздно наступит час, когда любовники переведутся и она останется одна.

Свадьба была назначена на 4 сентября.

В июле Светлана говорит Олегу, что ей очень нужна машина. Машина действительно нужна, потому что ездить по ночам со случайными лихачами боялась даже она. И Олег спросил у матери, может ли она дать ему деньги на машину для Светы. Мать сказала, что может. Олег работал, дело шло к свадьбе, вот-вот должно было произойти то, о чем она мечтала: её невезучий сын должен был обрести семью.

Первого августа Олег передал Светлане сообщение о том, что готов с ней встретиться. Она ему перезвонила и сказала, что деньги нужны прямо сейчас, – она нашла подходящую машину. Разговор происходил в квартире её матери. Договариваются о встрече у Светланы дома. Позже мать расскажет следователю, что она спросила Светлану, знает ли Олег, что она не пойдет за него замуж. Потом скажу, ответила Светлана. Оказывается, у неё изменились планы. Но Олег об этом не знал. И вечером 1 августа он приехал к невесте, привез ей деньги на покупку машины и поехал к себе домой.

Он не мог знать, что Светлана уже купила машину и утром 2 августа ждала Белугина: он должен был проверить тормоза, потому что они собирались ехать за город проведать в летнем лагере Светиного сына.

Цветков утром этого дня тоже думал о Светином сыне.

Дело в том, что впервые в жизни он привязался к ребенку. Ребенок, по-видимому, почувствовал в этом неулыбчивом и неразговорчивом человеке подлинное тепло, и неизвестно, кому был больше нужен этот молчаливый союз: девятилетнему мальчику, который едва успевал запоминать имена маминых знакомых, или странному знакомому, который очень мало говорил, но многое понимал, в том числе и в мальчишеской жизни. Именно поэтому Цветков утром 2 августа решил поехать домой к своему сослуживцу Василию Гаврилову, у которого была самодельная железная дорога. Цветков взял бутылку водки, купил копченую курицу, от метро позвонил Гавриловым, спросил, можно ли их проведать, взял ещё пива и приехал. Гаврилов утром всегда нуждался в рюмке водки – его мучило похмелье. На эту слабость своего приятеля и рассчитывал Цветков. Он думал, что за дружеским застольем ему удастся уговорить Гаврилова продать железную дорогу подешевле. Эту железную дорогу он хотел подарить Светиному сыну.

В одиннадцатом часу утра Цветков звонил Светлане. Никто не отвечает. А номер остается в памяти телефона Гаврилова. И если бы позже оперативники взяли у Гаврилова этот телефон и выяснили, кому и, главное, когда звонили с этого телефона, я бы сейчас не писала эти строки.

И в это же время, то есть около одиннадцати утра, к Светиному дому подъехал Белугин. Позвонил в дверь. Никто не отозвался.

Белугин выходит из дома, садится в свой "запорожец", и в зеркало заднего вида наблюдает за подъездом. Машина стояла в нескольких десятках метров от дома. В первом часу он увидел, что из подъезда вышел мужчина. Стояла жара, а на этом человеке была рубашка с длинными рукавами.

Белугин просидел около дома Лакиной часов до четырех. Потом, как он позже скажет следователю, он решил поехать домой, пообедать.

А Цветков сидит у Гавриловых, вместе с его женой и сыном. Около двух часов Цветков и Гаврилов идут в рюмочную, выпивают ещё по стопочке, и часом позже Цветков возвращается домой и ложится спать. В шесть вечера он звонит Лакиной, посылает ей сообщение на пейджер – ответа нет.

Около восьми часов вечера он звонит матери Лакиной и спрашивает, где Света. Мать отвечает, что дочь обещала днем приехать, но её не было. А в это время Белугин возвращается и снова звонит в дверь. И слышит лай Светиной левретки, звук пейджера и телефонные звонки. И так как Светлана Лакина никогда не оставляла дома свою собачку, он понимает, что что-то случилось. Он берет у соседей топор и взламывает дверь.

Залитая кровью Светлана лежала в пустой ванне... Убивать её начали на кухне. Стены кухни, коридора и ванной были покрыты следами её окровавленных рук. Двадцать девять ударов ножом, в том числе два – в сонную артерию.

Белугин вызывает милицию.

Первое, что видят на столе в комнате, – документы из загса. Фамилия жениха – Цветков.

Белугина везут в отделение милиции "Войковское", но подногтевое содержимое, смывы и волокна с его одежды никого не заинтересовали. Потому что больше всего всем хотелось увидеть жениха убитой. И в два часа ночи милиция приехала на улицу Алабяна.

Цветков спал, мать и отчим были на даче.

Услышав звонок, он подошел к двери и посмотрел в глазок. Милиция. Та самая, с которой связано шестнадцать лет лагерей. Открывать дверь он отказался. Он-то знал, что ничего плохого не сделал. Разве что выпил лишнего у Гавриловых. И почему приехали ночью?

Тогда милиционер Соловьев звонит в отделение и докладывает, что Цветков не открывает дверь. Из отделения звонят в Головинскую прокуратуру. Там дежурит заместитель прокурора района В. Белоусов, который вызывает группу захвата, службы спасения, Мосгаз. И около трех часов ночи во двор дома приезжают машины с проблесковыми маяками и вооруженными людьми. Машин много, шесть или семь. А с ними Белоусов с постановлением о производстве обыска.

На беду, отчим Олега хранил дома два охотничьих ружья и множество патронов. Состояние Цветкова, думаю, описанию не поддается. Он понимает, что сейчас начнут ломать дверь, схватят его, хоть вины за ним – первый раз в жизни – никакой нет, и, главное, разворуют всю квартиру. И что он скажет матери? Матери, которая нашла его, считай, уже на том свете, встретила, пустила в дом, одела, обула, не побоялась его прошлого – как он посмотрит ей в глаза? И кто поверит в то, что он понятия не имеет, зачем сюда приехала милиция и заместитель прокурора?

Он взял ружье, вышел на балкон и сказал: "В людей стрелять не буду, но в квартиру не пущу".

– Патроны-то есть? – спросили его.

– Сколько хочешь, – ответил он и в доказательство сбросил с балкона нераспечатанную пачку. Когда начали ломать дверь, он выстрелил в неё и побежал к балкону. А в это время с крыши на тросе спустился человек из группы захвата. Он выстрелил в Олега и попал в легкое.

Очнулся Олег в тюремной больнице.

Там он и узнал, что его подозревают в убийстве Светланы Лакиной и что из квартиры матери вынесли все, что можно было унести.

* * *

По мнению прокуратуры, фамилия убийцы Лакиной была записана в приглашении на бракосочетание, лежавшее на столе в квартире убитой. Разумеется, не было никакой необходимости ехать среди ночи, вызывать несколько специальных служб и брать штурмом квартиру, в которой находился человек, о котором было известно лишь то, что он жених Лакиной. По всей видимости, ночной налет с последующим мародерством объясняли тем, что у Цветкова было три судимости. Допустить, что человек с такой биографией может быть непричастен к убийству, правоохранительные органы не могли по определению. Оставалось только найти доказательства его вины.

"Свидетель" Цветков, доставленный в милицию после проведения специальной операции, показал, что 2 августа он с утра поехал к Гавриловым.

Семнадцатого августа милиция приезжает к Гаврилову. Его задерживают на 36 часов и ласково объясняют, что он соучастник убийства и спрятал дома похищенные у Лакиной вещи. Следом забирают его жену и в течение 12 часов повторяют все сказанное выше. Милиции нужно, чтобы Гаврилов сказал, что Цветков приехал к нему после 12 часов дня – предположительное время наступления смерти Лакиной, – и в руках у него должна быть туго набитая сумка, поскольку убийца унес шубу, школьный ранец и много бутылок со спиртным.

Восемнадцатого августа Гаврилов и его жена дали показания, которые выбивала из них милиция. Как мы помним, Цветков не позднее 11 часов утра звонил Лакиной от Гаврилова, и номер её телефона остался на автоматическом определителе номера. Но это время совершенно не устраивало милицию, поскольку тогда нужно было искать другого кандидата на роль убийцы. Вот почему и не стали возиться с определителем.

Другим замечательным свидетелем обвинения Цветкова предстояло стать Белугину. Во-первых, это он вызвал милицию, а значит, в отличие от Цветкова, не прятался и ни в кого не стрелял. Во-вторых, он долго сидел у подъезда в машине и видел, как из дома вышел какой-то человек. Какой? В деле появляется протокол опознания Цветкова, который, по показаниям Белугина, вышел из подъезда Лакиной около 13 часов 15 минут и был одет в рубашку с длинными рукавами. Длинные рукава очень устраивали милицию, поскольку Цветков, от горла до запястий украшенный татуировкой, предпочитал в любую погоду носить одежду с длинными рукавами и застегивал её на верхнюю пуговицу.

По делу изъяли 9 ножей, в том числе нож-"бабочку", который обнаружили на балконе квартиры на улице Алабяна. Этот нож Цветков всегда носил с собой. На ноже обнаружили следы крови человека, совпадающей по группе с кровью убитой. Вот здорово! Расследование шло как по писаному. Правда, кое-какие сомнения в виде Цветкова у прокуратуры и милиции все же были. Поэтому решили провести обыск в квартире Белугина. Ведь на столе в квартире убитой обнаружили документы из загса. Если предположить, что Белугин, который считал себя мужем Светланы, нашел их, появляется мотив убийства. У Цветкова, как ни крути, его не было.

Правда, прокуратура пришла к выводу, что Цветков собирался прописаться у Лакиной, а отказ от намерений регистрировать брак исключал такую возможность. Вот из-за этого, а ещё из ревности Цветков мог убить Лакину. Да, в квартиру матери его действительно не прописывали, потому что когда-то он был усыновлен женой отца, и нужно было через суд доказывать, что они с матерью родственники. Но это было лишь вопросом времени, к тому же квартиру молодоженам должна была купить мать Цветкова, что было очень нужно Светлане. Но...

Обыск у Белугина провели спустя четыре месяца после убийства. Если там когда-нибудь и были интересные для следствия вещицы – к примеру, что-нибудь из украденного у Лакиной, – Белугин имел достаточно времени, чтобы избавиться от них.

Семнадцатого августа 1999 года следователь Головинской межрайонной прокуратуры О. Корчагина подписала обвинительное заключение, согласно которому Олега Цветкова признали виновным в убийстве Светланы Лакиной, краже её вещей, хранении боеприпасов и хулиганстве, учиненном среди ночи в жилом доме.

Цветков виновным себя не признал.

* * *

Огласка подробностей жизни Светланы Лакиной для многих была громом среди ясного неба. И в первую очередь для Олега Цветкова, который, хоть и не подал виду, сильно удивился, поняв, почему его невеста общалась с ним при помощи пейджера, почему она не разрешила ему остаться у неё в ночь с 1 на 2 августа – она, оказывается, ждала Белугина. А Белугин, который не подозревал о существовании Цветкова, должен был проверить тормоза машины, которую, оказывается, Светлана купила за несколько дней до того, как Цветков подарил ей деньги на эту покупку.

Не только Цветков – Белугин, Суглиньев и ещё многие другие мужчины узнали о Светлане и о себе то, о чем даже не догадывались. Бедный Суглиньев, который накануне убийства сделал Светлане шестнадцатое предложение, сказал, что, если бы она его наконец приняла, он отнес бы её в загс на руках, а все, что здесь, в суде, рассказывают про Свету – неправда.

Для многих в эти дни земля начала вертеться в другую сторону.

Для Цветкова, пожалуй, нет. Конечно, он был изумлен. Но вскоре изумление сменилось насмешкой над собой. Выступал он очень убедительно, вину не признал, а доказать, что он никого не убивал, ему было важно по особой причине. Однажды он сказал адвокату: а вдруг в суд придет Светин сын? Как я ему в глаза смотреть буду? Он ведь не знает, что я не виноват. За всю жизнь это был первый ребенок, которому он оказался нужен.