Текст книги "Боль"

Автор книги: Ольга Богуславская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 34 страниц)

Когда-то в молодости Герасимов покалечил руку, ему даже дали инвалидность. И он старался разработать эту руку, для чего держал в комнате гантели.

Представляете вы себе, что судьба уже покушалась на эту руку, чтобы он ничего не мог ею делать, – и, значит, судьба хотела эту руку отвести, да не отвела. Он схватил гантелю и ударил Полину по голове.

Пять раз.

Один раз бывает сгоряча. Но пять? Гантеля ведь тяжелая. Стало быть, продолжалось все это не мгновение. У него было время понять, что пора остановиться.

Три дня тело Полины пролежало в комнате.

Мать Герасимова во время убийства находилась в квартире. На следующий день она уехала к родственникам: "Я чувствовала, что произошло что-то нехорошее..." Но она ничего не видела и не слышала! И в комнату, где лежал труп, не заходила. У соседей тоже что-то стряслось со слухом. Или ещё с чем. Нет, они слышали крик – но они привыкли: у них в подъезде часто кричат...

Через три дня Герасимов расчленил труп и вывез части тела в разные районы Москвы и Московской области.

Съемочная группа Московского ТВ находилась в зале суда в день, когда оглашался приговор. Журналисты задавали убийце вопросы. Вы, может быть, слышали, как задушевно он ответил на вопрос, почему расчленил тело убитой им девушки:

– Машины у меня нет, значит, тело нужно было везти на такси. Зачем же я буду подвергать опасности таксиста, постороннего человека? У него же, наверное, есть семья, дети – я же понимаю. Пришлось самому...

Суд приговорил Герасимова к девяти годам лишения свободы. Статья 103 УК РСФСР, вмененная этому спасителю на водах и покровителю таксистов, за убийство без отягчающих обстоятельств предусматривает от 3 до 10 лет лишения свободы.

Отягчающих, по мнению суда, не было. Корыстных целей не имел, тяжких телесных повреждений при жизни не нанес. И расчленил не сразу...

Отец Полины из объяснений судьи понял, что если бы расчленил сразу это была бы особая жестокость. А через три дня – это уже что-то другое, и главное – не из области статьи 102, более суровой. Ну, то есть: когда человек все делает не спеша, всегда получается лучше.

Время от времени в нашей печати возгорается дискуссия о смертной казни: отменить или оставить. Войдем ли мы, отказавшись от нее, в цивилизованное сообщество или будем как Заир и Зимбабве.

Когда такая дискуссия возобновляется, я всегда вспоминаю, что сказал Джордж Оруэлл: "Удивительно, но до этого момента я никогда не осознавал, что значит умертвить здорового, в полном сознании человека. Когда я увидел, как заключенный шагнул в сторону, чтобы не ступить в лужу, я понял тайну, непростительную ошибку прерывания жизни в её расцвете. Этот человек не умирал, он был жив так же, как были живы все мы... Его глаза видели желтый гравий и серые стены, его мозг все ещё помнил, предвидел, размышлял – даже о том, чтобы не ступить в лужу. Он и мы были группой людей, шедших вместе, видевших, слышавших, чувствовавших, понимавших один и тот же мир, а через две минуты что-то внезапно оборвется и одного из нас не станет – одним умом, одним миром станет меньше".

А в самом ли деле люди, совершающие умышленное убийство, и все остальные люди – одна группа людей? Я пока что не получила никаких убедительных доказательств в пользу такого утверждения. Напротив, из года в год вникая в "бытовые" подробности умышленных убийств, я только утвердилась в мысли, что мир делится не на мужчин и женщин, не на гениев и простаков мир делится на тех, кто способен на это и – нет.

Родители убитой Полины Бакуменко, как и тысячи таких же вычеркнутых из жизни живых мертвецов, продолжают ходить на работу, пить и есть, смотреть телевизор. Они продолжают жить в той же квартире. Стол, за которым она сидела, книжка, которую она любила, улицы, по которым ходили вместе, – все остается, как было. И как дышать? И ещё сон. Пытка, которая сводит на нет все слабые дневные усилия забыться.

Не все могут покончить с собой. У большинства нет сил даже на это. Все, что осталось после той жизни, тоже жизнь. Но только это не жизнь. Это просто так называется.

Чувство мести? Вы всерьез полагаете, что мать убитого испытает облегчение, узнав, что убийца осужден и казнен?

Только одно, только одно-единственное: пусть в этой полной тишине раздается голос твоего ребенка и до него можно будет дотронуться... Но это невозможно, и, стало быть, невозможно и другое. И значит, убит один, а погибли трое.

Нет, не месть.

И пусть тот, кто убил, живет, потому что мы убивать не должны. Но пусть он живет не с нами. Он должен остаться в клетке.

В России есть колонии, где отбывают длительное заключение. Пожизненным здесь называют двадцать лет лишения свободы вместо смертной казни.

Первые пять лет помилованный убийца проводит в помещении камерного типа. Право на работу – исключительная привилегия, которую нужно заслужить. Многие обитатели этого зловещего места считают, что лучше бы их казнили. Однако сами на это решаются лишь единицы.

Но двадцать лет – не пожизненное заключение. И не все люди, совершившие умышленное убийство, приговариваются к двадцати годам. У нас что, нет денег на такую роскошь, как пожизненное заключение?

Так давайте их соберем.

Пусть каждый из нас положит в копилку десять или сто рублей, у кого сколько есть. Если правительству не ясно, что этот вопрос не относится к разряду экономических, давайте слово "деньги" из предложения уберем. Сами. И что тогда останется?

Вернется убийца из "мест лишения" орлом, ещё "полетает".

А Полинин отец, когда едет домой с работы, проезжает станцию "Октябрьское поле". Полина родилась в октябре, и отец всегда шутил: вот, мол, видишь, даже станцию в честь тебя назвали, октябрьская Поля...

На выстрел от любви

Наверное, она была хороша собой – только это не бросалось в глаза. Как изгиб речки: смотришь – за душу берет, а отчего – не знаешь. Отменного роста и отлично сложена, а только никто её не замечал. Или она себя ото всех прятала. Глаза были карие, яркие, пушистые ресницы, а посмотрит – как накажет.

Трудно представить себе самый миг их знакомства. Конечно, случай помог. Она ведь только что закончила медицинский институт, шел первый месяц её работы в поликлинике. Помнит ли он, как это было? Не может не помнить. Сломал ногу, катаясь на лыжах, и друзья, которые привезли его в поликлинику, потешались: как бы ногу к руке не привинтили, доктор-то всего месяц как работает.

Леонид Андреевич тогда был просто Леней. В тюрьме его почему-то величают Лешей, и он написал матери, что потерял все, даже имя. Но тогда он был Леней. И в маленьком городе, где ученых было больше, чем воробьев на улицах, без него не обходилось ни одно застолье. Он был представителем племени младших научных сотрудников с гитарами. Есть такое племя, и нравы его хорошо изучены, но Леня был корифей жанра. У него было лицо альпиниста, который случайно спустился на землю и повстречал хороших людей. Милая неотесанность в сочетании с обезоруживающей улыбкой победителя, задушевные песни на слова неразрешенных поэтов и короткая пшеничная челка. Новый доктор, Екатерина Владимировна, старательно заполняя карту, вдруг подняла на него глаза и сказала:

– Вы меня изучаете. У вас тяжелый взгляд.

Но он не изучал её. Он сидел и удивлялся. Он понял, что она совсем другая. С кем сравнивал? Пожалуй, ни с кем – просто считанных минут хватило, чтобы удостовериться в её неприступности. Не показной, а какой-то монастырской, сокровенной. Его это задело.

Два года он преследовал её, ни в чем не отдавая себе отчета. Если бы его спросили зачем, для чего, он бы смешался, ответа у него не было.

Два года отчужденно взирала она на неистового чужака. Она знала, что не придумала – в нем все было другое. Она любила старинную музыку, а он песни каких-то болот. Она была рассудительна и старательна, а он порывист и даже в автобусе не мог сидеть, любил ехать стоя, потому как мысленно бежал перед автобусом. Она любила готовить, затейливо накрывала на стол – он привык носиться по институту с куском хлеба в одной руке и с бутылкой кефира в другой.

Появившись дома у Кати на правах жениха, он сразу стал всеобщим любимцем. Надо было знать Катю, чтобы понимать: человек, которого она привела в дом, пришел навсегда. Между тем история с предложением руки и сердца была, как бы это сказать, уж вовсе необычна, поэтому никто ничего не знал, как состоялось это предложение, вплоть до суда, где он, стоя все в тех же коричневых брюках, в гробовой тишине рассказал, что она вынудила его сделать это предложение. И он не лгал.

"Это" случилось в Новгороде, куда они поехали по туристическим путевкам. Из Новгорода приехали уже совсем другие люди. Он – потерявший голову, она – в самом расцвете своей женской красоты и силы. Он не думал ни о чем, все вокруг полыхало. Она неотступно думала об одном.

Будучи человеком, с одной стороны, очень цельным, с другой – очень глубоким, она, отдавшись во власть неизвестной стихии, старалась эту стихию постичь.

Постигла ли? Теперь уж кажется, что нет. Но это и неважно. Важно понимать движение её мыслей, а оно неизбежно должно было привести её к логическому объяснению того, что происходит между нею и человеком, который так долго стоял у неё на пути. Да, она была женщиной, которой надо знать, что с ней происходит. Пусть это полет на Луну, пусть не в ракете, а на белом голубе. Но ей, чтобы оставаться в пределах своей ауры, надо было знать, Луна ли та планета и голубь ли к ней летит. И вот она принялась распутывать тонкие нити, связавшие её с этой пшеничной челкой, вглядываться в них, и ей показалось, что она поняла. Поняла, чего хотел обладатель челки и чего будет хотеть в дальнейшем. Она, помня, как долго он добивался её да нет, сначала только внимания, только интереса, любопытства... И перебирая заново все драгоценные приметы схождения планет, она ошибочно предположила, что робость, которая одна только и могла помочь завладеть ею, эта робость помешает ему сказать ей слова о том, чтобы соединиться навсегда.

Ничто не сможет так мгновенно и исчерпывающе передать черты её внутреннего облика, как эта простая ошибка. Она ждала, что будет дальше, дальше все было одно и то же, а ей казалось, что остановиться это не может, оно должно расти, разрастаться, взмывать вверх. И тогда она прочитала в его глазах то, что никогда не было в них написано. Она сочла, что он НЕ СМЕЕТ сделать ей предложение, тогда как он ещё – или уже – не вдавался в эти материи. Предположив, что им овладела все та же робость, которой она так дорожила, она решила помочь ему и прямо об этом сказала.

И, что самое поразительное, не выслушала ответа.

Его, положим, и не было, но если бы она это заметила...

Слова "давай поженимся" должен произносить мужчина. Это как пятое время года, это непреложно, однако люди, насколько мне известно, не могут назвать автора сей аксиомы – я имею в виду календарь. Все главное в нашей жизни анонимно, и пусть, но не все в это верят. Но тот, кто не верит, никогда не поймет, почему те же слова, но сказанные вторым участником мизансцены, изменяют название всей пьесы. Все, что произошло потом в жизни двух людей, предопределено было авторством этой избитой и великой реплики. Только один из них так никогда и не узнал об этом, а второй не смел себе признаться в том, что так оно и было.

– Мы решили пожениться, – сказала она своим родителям, а также его маме.

Все обрадовались. Однако дальше ничего не последовало.

Катя уже была главным врачом большой поликлиники, а Леня защитил кандидатскую диссертацию. И весь маленький город привык считать их мужем и женой, потому что всегда и везде они были вместе. Но вместе они не были. Вот и все.

Здесь на полях рукописи пьесы, именуемой жизнью, начинают появляться пометки. Нет, не помарки, а именно пометки, чтобы тот, кто хочет во всем разобраться, пользовался подсказками судьбы.

Катя начала писать ему письма. Не потому, что он переехал в другой город, а потому, что ей надо было придать словам некую осязаемость. И когда потом эти письма читали посторонние, следователь, сестра, мать, когда их цитировали в суде, всем было только стыдно – оттого что так безнаказанно проникли в альков. Так потрясающе проникновенны были эти письма. Она хотела объяснить ему, что такое бывает.

Чувства собственника почитаются всеми и везде. Всем знакома значительность, некое уплотнение воздуха, которое возникает вблизи человека, обладающего существенным куском жизни. Владельцы великолепных автомобилей, обладатели величайших капиталов и вместе с ними просто владельцы находятся во власти сил, над которыми не властно ничто. В ряду этих людей от начала мира и до его последнего часа особняком стоят и будут стоять люди, владеющие собственностью, не имеющей названия. Они богаче всех остальных, вместе взятых, потому что чувство, внушаемое им их собственностью, не сравнимо ни с чем. Тот, кто владеет душой и помыслами другого человека, знает, что никакие сравнения, никакие аналогии здесь просто неуместны.

Оторваться от источника этого дурмана смертный человек не в силах.

Вот и Леня не смог.

Поразительно не это – а то, как долго это длилось у Кати. Четырнадцать лет. Уму непостижимо, чем насыщалась её душа в течение этого плена. У друзей дети уже начали изменять своим избранницам и избранникам, а у неё вообще не было детей. Она привыкла трепетать перед его наукой, привыкла к его однообразным репликам – давай подождем, я сейчас в теме, ты же сама говорила, что я сам ребенок, – эти реплики, трусливые формулы казались ей значительными. И, пожалуй, даже не это сыграло наконец свою роль в развязке.

Внезапно она почувствовала, что свободна. От него.

Я убеждена, что это открытие её потрясло. Потому что вслед за ним должно было прийти ощущение полного прекращения жизни на её планете. Планета была огромной, и пустота, значит, тоже.

Что удивительно, сведения о небольших интрижках, о мимолетных увлечениях Лени, конечно, достигали её слуха и сознания, но не сокрушали до основания. В течение 14 лет они ни разу не отдыхали порознь и почти все выходные тоже были вместе. Иные женщины согласились бы на вечные муки в аду и за десятую часть такого одиночества. А между тем это было именно оно. У него была где-то своя жизнь. Он просто прихватил ещё и эту, вторую.

И вот однажды он приехал к ней в седьмом часу вечера и привез телевизор, который никак не могли забрать из мастерской. Дверь открыла растерянная мама. Он не заметил растерянности, снял ботинки, прошел в комнату и, нажимая на кнопки, рассеянно спросил:

– А Катя где?

А Катя утром уехала в Тарусу. Туда, где столько лет они отдыхали и ссорились, а потом мирились. Уехала одна. И ничего не сказала.

Вернулась она тихая и с каким-то ледяным затмением в глазах.

Когда он приехал, она сказала ему, что выходит замуж.

В Тарусе она познакомилась с человеком, у которого год назад умерла жена. Он остался вдвоем с тяжелобольной дочкой – у ребенка был сахарный диабет. Она не влюбилась, да и он тоже. Просто девочка сразу засветилась в её присутствии. А им – ей и ему – стало теплее.

Вот и все.

Она купила платье, туфли и какую-то печальную, странноватую шляпку, английскую, очень красивую, но не свадебную.

Мама и сестра ужасно огорчились, так долго ждали, и вот теперь эта скверная шляпа. Они сказали, что это "медицинский предмет" и что он испортит свадьбу...

Леня был единственным человеком, не придавшим сообщению о свадьбе решительно никакого значения. Он и рад был бы, да кто виноват, что он всерьез даже не обсуждал это известие. Он продолжал звонить, приезжать в гости, он искренне считал это все воспитательной мерой и успел даже надуться, что вот, мол, как долго ему действуют на нервы все эти дамские капризы.

Но этот день неумолимо приближался, а Катя не подавала виду, что пора мириться и все такое прочее.

В пятницу вечером он заехал за ней на работу.

И тогда она ему сказала:

– Хоть что-нибудь ты можешь сделать вовремя? Тебе пора уходить, а ты только начал появляться...

На другой день вечером у Кати дома раздался длинный звонок. Звонили грубо. Сначала побоялись даже открывать, но услышали Ленин голос и отворили.

Катина мама смутилась. На кухне пили чай Катя, её будущий муж и девочка. Леня стоял в коридоре и даже не пытался пройти в квартиру. Видно было, что он вернулся с охоты. Ружье и заяц, которого он держал за уши, как живого, выглядели как выпавшие из мультфильма. Он сказал, что просит её выйти на минутку, он только отдаст ей свой охотничий трофей.

В квартире стало тихо. Все ждали, когда она появится в этом коридоре, где стоит её жизнь, её молодость, расточитель её красоты и всех надежд.

И тогда он выстрелил.

...Еще зимой, точнее, поздней осенью Катина мама привезла мне её письма к Лене. После суда ей отдали чемодан, и с ним она и приехала.

Леня – в тюрьме, а Катя – в этих письмах. Еще она в неярких весенних звездах, в первых цветах, в маленьких облачках, плывущих над нашей большущей землей.

Она жива, а он умер.

Это просто снаружи все наоборот.

Остановите стародубова

Старожил города Кашира Борис Михайлович Трубачев проработал на железной дороге полстолетия.

Из этих пятидесяти лет почти половину времени был машинистом паровоза, потом электровоза. Это значит, вся Кашира знает его. Мимо скольких больших и маленьких домов проезжал он на своем грохочущем составе!

И за полвека ни одной аварии.

А в 1992 году Борис Михайлович с железной дороги ушел, но не ушел с работы. Перешел на мукомольный завод, кочегаром котельной. Всю жизнь всем был нужен: то людей возил, то помогал хлеб печь. А жена его, Тамара Трофимовна, всю жизнь проработала в Кашире почтальоном. Время идет, и вон сколько люди разных умных машин напридумывали. А почтальона заменить некем. И выходит, что без Трубачевых жизнь была бы неправильная.

Но Борис Михайлович ни о чем таком, конечно, не думал, а просто вставал каждое утро, подходил к окошку своего деревянного дома у станции Кашира, завтракал, пил чай да шел на работу.

Третьего августа 1993 года в пятом часу дня Борис Михайлович пришел на остановку автобуса, сел на лавочку и стал смотреть на дорогу. Но только вместо автобуса он увидел красные "жигули", стрелой летевшие по пустой дороге. Бывший машинист без труда определил скорость "красной стрелы" около 80 километров. Это было последнее, о чем он успел подумать.

На полном ходу машина влетела в металлический павильон на остановке. А павильон этот не был укреплен. Остановки автобуса то и дело переносят, вот павильон и ездит за остановкой, дело известное. И павильон упал на лавку, на которой сидел Трубачев.

Правую ногу лавка отрубила ему по щиколотку, а левую раздробила. Но только сразу-то он этого не понял, глаза были закрыты. С закрытыми-то глазами попробовал встать и понял, что одной ноги у него нет. А когда сумел разодрать веки, увидел, что павильон "перепрыгнул" несколько метров и стоит бок о бок с лавкой. А под ним лежит десятилетний мальчик. И Борис Михайлович стал кричать: "Помогите ребенку!"

А уж потом понял, что и вторую ногу тоже не поднять.

Водитель "жигулей", Валерий Иванович Стародубов, так из машины и не вышел. Положил голову на руки, а руки на руль.

Потом Борису Михайловичу рассказали, что люди, доведенные до неистовства спокойствием Стародубова и тем, что он так и не изволил выйти из машины, поколотили его. Но так ли, не так – ему неведомо, потому что, когда его привезли в городскую больницу, прежде, чем потерять сознание, он успел попросить хирурга Николая Григорьевича Каткова оставить ему вторую ногу.

В больнице лежал год. Месяц – на вытяжке, девять месяцев – с аппаратом Илизарова и три месяца – в гипсе. Сделали ему четыре операции, в том числе ампутировали три сантиметра раздробленной кости на чудом уцелевшей ноге.

Через четыре месяца повезли его на ВТЭК, где "присвоили" 1-ю группу инвалидности, пожизненно.

Потом дело передали в Каширскую городскую прокуратуру. Прокурор Каширы Фетисов сам недавно попал в ДТП, и Трубачеву, как он считал, помогли морально, отнеслись с пониманием.

Между тем по Кашире поползли слухи, что Валерий Иванович Стародубов, коммерческий директор ТОО "Сфинкс", знакомый со всеми "нужными" людьми в городе, от истории с безногим стариком отделается легким испугом.

Так это или нет, Борис Михайлович знать наперед не мог, но одно он уже понял. Валерий Иванович – человек забывчивый. За год до того как Стародубов снес павильон на остановке, Каширский городской суд приговорил его к двум годам исправительных работ, и не за что-нибудь, а тоже за ДТП. Но тогда езда без правил закончилась иначе, и Стародубов попал под амнистию. Законодатель наивно полагает, что такое терпимое отношение к лихачам волшебным образом воздействует на их поведение на дороге в дальнейшем. А в случае со Стародубовым законодатель явно не рассчитал, в первую очередь потому, что Валерию Ивановичу, очевидно, даже в голову не приходило, что правила дорожного движения распространяются и на него тоже.

Стародубов оказался человеком, которого ничему научить нельзя в принципе, потому что любую науку он толкует себе на пользу.

Он оказался человеком, которого нельзя научить, но надо вовремя остановить.

А он все ехал и ехал.

Из приговора Каширского городского народного суда 4 марта 1994 года:

"Подсудимый Стародубов совершил нарушение правил безопасности движения и эксплуатации транспортных средств... Находясь в состоянии алкогольного опьянения, подсудимый управлял автомобилем марки ВАЗ-2104 с технической неисправностью: на задней оси были установлены шины с различным рисунком протектора. Эксплуатация автомобиля с такой неисправностью запрещена. Автомобиль двигался в населенном пункте с превышением скорости... В результате совершенного дорожно-транспортного происшествия потерпевший Трубачев Б.М. получил следующие телесные повреждения: тяжелую сочетанную травму, сотрясение головного мозга, травматическую ампутацию нижней конечности, открытый многоосколочный перелом левой голени по типу частичной ампутации, перелом наружного края большеберцовой кости, травматический шок...

Потерпевший Агафонов А.Г. в возрасте 10 лет получил тяжелую сочетанную травму, ушиб головного мозга, закрытый многооскольчатый перелом правой бедренной кости со смещением обломков, перелом верхней подвздошной кости, ушиб органов брюшной полости, тяжелый травматический шок..."

Стародубов поведал суду печальную историю из жизни бизнесменов. В тот злополучный день он по делам фирмы поехал в Зарайск. Вышел купить бутылку коньяка. Когда вернулся, обнаружил пропажу большой суммы денег. Часа через два поехал в Каширу, по дороге у него "защемило сердце", и пришлось выпить 150 граммов коньяку. Около судомеханического завода посадил в машину незнакомых мужчину и женщину, которые просили подвезти их к станции. В полусотне метров от автобусной остановки у него кольнуло в спине, видимо, потому, что накануне на стройке своего нового дома он упал, повредил ребро, но в больницу по этому поводу не обращался. Одним словом, обворованный и тяжело больной Стародубов демонстрировал чудеса человеколюбия, взялся подвезти людей, которые опаздывали на электричку, и не справился с управлением машины.

На суд басни Стародубова сильного впечатления не произвели. Стародубов был признан виновным (УК РФ ст. 211 ч. II) и приговорен к 7 годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима. Но вовсе не это решило его судьбу.

Стародубов в зале суда извинился перед Трубачевым. И тогда его адвокат спросил у Трубачева: настаивает ли он на том, чтобы Стародубов сидел в тюрьме? Может, будет лучше, если он вернется домой, в семью, будет работать в три смены и сам выплатит все, что присудит суд?

И Борис Михайлович Трубачев встал, опираясь на костыли, и сказал: "Я всю жизнь прожил в Кашире и не знал, где находится суд. В тюрьму сажать никого не хочу и знаю, что такое безотцовщина. Мы с женой вырастили двух сыновей, а у него тоже двое детей. Если он заплатит мне все, что присудит суд, пусть дома воспитывает детей".

Костыли у него тяжелые, российские, да зато улыбка легкая. Сказал, улыбнулся и сел.

В нашем суде такого уже не услышишь.

Расстрелять – да.

Четвертовать – да.

Об этом просят каждый день. А чтобы человек, которого ни за что при про что среди бела дня изуродовали, просил не сажать в тюрьму своего погубителя – об этом даже кино не снимают, знают, что не поверят.

Через неделю в судебную коллегию по уголовным делам Московского областного суда поступила кассационная жалоба адвоката Л.Вахрушева. Само собой, там было написано следующее: "Судом назначена чрезмерно суровая мера наказания... Стародубов В.И. обязался загладить причиненный вред, исключительно положительно характеризуется по месту работы и месту жительства, и потерпевший Трубачев Б.М. не настаивал на том, чтобы к подсудимому была применена мера наказания, связанная с лишением свободы".

Мособлсуд заменил колонию на исправительные работы. За тем, где именно трудился осужденный Стародубов, никто особенно не следил.

В конце 1996 года Стародубов пришел домой к Трубачеву и попросил написать ходатайство о том, чтобы его освободили от исправительных работ.

Он сказал: пожалуйста, напиши, что я тебе отдал больше половины денег, и меня освободят.

Суд обязал Стародубова заплатить Трубачеву 50 миллионов неденоминированных рублей, а родителям Саши Агафонова 30 миллионов. Цен на отрубленные лавочками ноги я не знаю и думаю, что ноги стоят дороже, но для Бориса Михайловича Трубачева и эти 50 миллионов были не лишними.

Оставалось только найти деньги.

Они нашлись.

У Стародубова была старая "Нива" 1991 года выпуска.

Стародубов привел в гараж Трубачева, у которого отроду не было машины, и сказал: видишь, какая хорошая машина, вся блестит, а стоит 30 миллионов. Бери и подпиши документ, что я тебе отдал половину долга.

И Трубачев подписал. Откуда ему было знать, что "Нива" слова доброго не стоит, не то что большей половины его в прямом смысле слова кровных денег?

Вскоре Стародубов освободился.

После чего дважды навестил Трубачева. Один раз он принес ему два с половиной миллиона, второй – полтора.

Больше Трубачев его не видел.

Когда выяснилось, что "Нива" разваливается на ходу, дали объявление о продаже. Еле-еле продали на запчасти за 15 миллионов. И хорошо еще, что Борис Михайлович не взял у Стародубова гараж, который тот тоже собирался отдать ему в счет долга. Гараж оказался чужой.

А свой новый кооперативный гараж Стародубов отдал родителям Саши Агафонова.

Сын Трубачева пошел было у Стародубову поговорить о долге. Стародубов сказал Борису Михайловичу: "Если твой сын будет вмешиваться в эти дела, в один прекрасный день его голова будет лежать на пороге твоего дома".

Тогда Трубачев снова обратился в суд. С иском о взыскании ежемесячной компенсации за увечье. Но Стародубов в карман на словом не полез. В зале суда он сказал, что устроится на такую работу, что старик вообще ни копейки не получит. И устроился.

В апреле суд вынес очередное решение, согласно которому Стародубов должен выплатить Трубачеву 20 тысяч рублей и 235 рублей каждый месяц пожизненно.

Раз в несколько месяцев Борис Михайлович получал 235 рублей.

И раз в неделю – сообщения от судебного пристава, чтобы не смел беспокоить его своими жалобами. Дело в том, что судебный пристав-исполнитель Каширского подразделения службы судебных приставов Московской области замучилась отправлять Трубачеву постановления о невозможности взыскать со Стародубова деньги. К постановлению пристав исправно прикладывает исполнительные листы – на память, что ли.

Трубачев отправляет их по назначению, а они возвращаются.

Дом, который строил Стародубов, и все его машины переведены на других людей. Парень гол как сокол. Живет-то он в Кашире, у матери, на улице Фрунзе, 16. Но так как он там не прописан, служба судебных приставов сбилась с ног – найти не может.

А Каширская городская прокуратура с завидной регулярностью оповещает Трубачева о том, что службе судебных приставов поручено принять срочные меры. Приняты они или нет – прокуратуре знать не интересно. За соблюдением законов там, видно, надзирают из окна.

И вообще, Трубачев сам во всем виноват.

Надо было в суде стучать костылями и кричать благим матом, а он про безотцовщину, про то, что в тюрьму никого сажать не хочет. И нечего ему было сидеть на той лавочке. Не знал, что ли, что едет пьяный Стародубов?

Борис Михайлович, надо знать, кто в городе хозяин.

* * *

Хотела я растолковать, как следовало поступить с имуществом Стародубова, как только было возбуждено уголовное дело. Конечно, жена имеет право и на дом, и на машины, и даже на морковки в огороде. Но не на все на половину. А половину имущества, которым владел Стародубов, прокуратуре следовало продать с торгов и обратить деньги в доход Трубачева. Но разве в прокуратуре этого не знают?

Дело в том, что наше государство всю тяжесть бремени по выколачиванию денег с должников любезно уступило тем, кому должны.

После развода женщина должна бросить все дела и преследовать бывшего мужа, который не платит алименты. А он как не платил, так платить и не будет.

Так же, как не будет платить и Стародубов.

Но вы мне объясните, зачем платить, когда можно этого не делать?

Никто за этим не следит.

По-видимому, считают, что дело это невыгодное. О морали я не говорю, с неё в казну ничего не слупишь.

Но самое смешное заключается в том, что выколачивание денег с должников – дело очень прибыльное. Надо только поинтересоваться, как это делают в цивилизованном мире.

Если говорить об Америке, там все, что положено по суду, выплачивается автоматически. Суд постановил – комментарии не требуются. И женщина после развода не будет бегать за бывшим мужем. Так же, как нет нужды ходить по инстанциям и пострадавшему в ДТП по чужой вине. Деньги взыщет государство. Это ему становится должен нерадивый муж или водитель, причинивший кому-то увечье. А капиталистическое государство – с ним ведь не договоришься.

Но Америка далеко, а Чехия, например, рядом. И там даже в те незапамятные времена, когда она ещё называлась Чехословакией, делалось все просто.

Должнику в паспорт ставилась отметка. И если его принимали на работу, а деньги в счет долга не отчислялись, их брали с бухгалтера. Через месяц с должника взыскивали все, что положено, но забывчивому бухгалтеру деньги не возвращали, они шли в доход государству.

А по-другому не получится.

И что толку рассуждать о вероломстве Стародубова, когда безногого старика, который – один из всех – поступил по-человечески, предало государство.