Текст книги "Боль"

Автор книги: Ольга Богуславская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 34 страниц)

Пока неизвестно, сколько денег удалось собрать, но сделан ещё один шаг в борьбе с лейкемией.

* * *

И все-таки, стоило ли бороться за жизнь Ксении Наливаевой? Слова словами, а даже в самую лучшую клинику планеты никто никого бесплатно не принимает и, может быть, стоило бы потратить эти семьдесят тысяч на ребенка, у которого было больше шансов выжить? Вот только кто бы взялся посчитать эти шансы?

А врач республиканской детской больницы получает 2500 рублей.

Медицинская сестра – 2300 рублей.

Сестра-хозяйка – 1000 рублей.

Вот-вот должны были распуститься почки. Мы с главным врачом РДКБ Николаем Вагановым шли по отделению онкогематологии, заглядывали в палаты, детям дарили игрушки, кто мог – улыбался, и вдруг, глядя на прозрачного малыша, прикованного к капельнице, я подумала о том, что некоторые из тех детей, к кому мы только что заходили, не доживут до лета. И никто на свете не знает, как велик островок, не захваченный болезнью, и никто не может сказать, стоит или не стоит сражаться за эти голубые пальчики, синие губы и глаза, в которых столько надежды.

За больных детей надо биться до последнего.

И никакая статистика здесь значения не имеет, потому что в этой битве гораздо больше смысла, чем в самом рентабельном производстве самой процветающей страны. Дети приходят в этот мир потому, что мы так захотели. Они доверяют нам, и каждую минуту жизни мы должны об этом помнить.

Мать Тереза говорила: "Чтобы светильник не угас, в него надо подливать масла. Если вы действительно любите друг друга, как должно, вы должны приносить жертвы".

В те дни, когда Ксения была в Москве, и в те дни, когда она находилась в Германии, десятки людей были объединены одним стремлением. Иные жертвы были очень малы: доехать, довезти, взяться за ручку носилок. Теперь они до конца собственной жизни будут помнить эти мгновения, и может быть, именно эти мгновения продлят кому-то жизнь или сделают её более осмысленной.

Однажды в Москве умер 29-летний мужчина.

Когда он лежал в больнице, ему сказали: "Вам осталось не больше двух месяцев, проведите их дома". И выписали умирать, чтобы не портить статистику. Нашелся врач, который каждую неделю приглашал его к себе домой, объяснял, что надо есть, что делать, уговорил выйти на работу, учил драться за жизнь – и человек этот прожил пять лет. Он прожил столько, что его ребенок запомнил его улыбающимся. И жена этого человека сказала врачу: "Горе безмерно, но я знаю, что мы сделали все, что могли. И нет безысходной муки от того, что не боролись".

Родителям Ксении теперь светит не то же солнце, что светит другим. Со смертью ребенка невозможно примириться. И все-таки Юрий Наливаев сказал Костиной: "Не думайте, что вы боролись напрасно".

Так стоило или не стоило бороться за жизнь Ксении?

Ведь вопрос не в том, умрем мы с вами или нет, но в том, как мы будем жить.

ПЛЕННАЯ ПСИХЕЯ

Жил-был на свете веселый и общительный человек, назовем его Петров. Однажды он повздорил с женой, которая не захотела поехать с ним к его родителям. За ужином выпил стакан водки и около 10 часов вечера пошел на ночное дежурство. Вернувшись домой, тотчас уснул. Помнит, что чувствовал себя разбитым. И ещё помнит, что ему приснился страшный сон. Поломали пекарню, разбили там окна. В проеме разбитого окна во сне видел фигуру в белом, которая приближалась к нему, слышал плач ребенка, крики о помощи. Проснулся от какого-то толчка. Услышал стук в дверь, пошел отворять. Около дома увидел людей и понял, что что-то произошло. Только после этого заметил в углу комнаты труп жены. Что произошло, не понимал и очень испугался. Из материалов дела известно, что Петров пришел домой с работы и лег спать. В этой же комнате спали жена, 5-летняя дочь и родственница. Два часа спустя Петров внезапно вскочил с кровати и стал метаться по комнате. При этом вид у него был ужасный, он весь дрожал, сильно побледнел и повторял одно и то же: "Окна бьют, ломают пекарню". Родственница разбудила жену и побежала из дому звать соседей. Свидетелем последующих событий оказалась маленькая дочь Петрова. Девочка рассказала, что, когда мать бросилась к отцу, он молча схватил топор и "стал рубить маму". Ребенок стал звать на помощь, но так как никто не приходил, она закрыла голову подушкой и больше ничего не видела. Когда спустя несколько минут в комнату вошли соседи, они увидели на полу труп жены Петрова с отрубленной головой. На кровати лежал сам Петров, зажав между колен отрубленную руку жены. На крики окружающих он не отзывался. Спустя четверть часа Петров встал, зажег свет, увидел на полу труп жены, бросился к ней и заплакал.

При обследовании в институте судебной психиатрии установили, что Петров психическим заболеванием не страдает. Во время убийства этот человек находился в состоянии временного болезненного расстройства душевной деятельности в форме патологического просоночного состояния. В отношении инкриминируемого деяния невменяем.

Не сомневаюсь, что даже у свидетелей этого ужасающего происшествия мнения разделились. Кто-то сумел оценить все увиденное как проявление страшной болезни. А кто-то и по сей день твердит: за зверское убийство жены на глазах у маленького ребенка – расстрел.

А вот некоторые цифры.

Мировая статистика говорит, что приблизительно каждый сотый житель нашей планеты, то есть один процент населения, болен шизофренией. Умственная отсталость и подобные заболевания поражают от 3 до 5 процентов населения Земли. Количество больных неврозами существенно больше – в среднем это не менее 25 процентов населения. Около 3 процентов жителей нашей планеты страдают олигофренией. Что же касается заболеваний, связанных с наследственностью, чаще всего количество больных не зависит ни от культурного уровня, ни от экономики, ни от географии. При этом отмечено, что с начала ХХ века число лиц, пользующихся психиатрической помощью, неуклонно возрастает.

Из тех, кто в России совершает преступления, на экспертизу направляют в среднем каждого десятого. В свою очередь, примерно 10 процентов оказываются больными. Не менее половины из них – шизофренией. Соответственно около 10 тысяч человек в год попадает на принудительное лечение.

Итак, человек совершает уголовное деяние, и его направляют на судебно-психиатрическую экспертизу. В каких случаях? Преимущественно при неадекватном поведении на следствии или когда имеет место необычный характер содеянного.

В подавляющем большинстве случаев проводится амбулаторная экспертиза. Тут возможны два варианта: либо комиссия сама выносит заключение, либо, если с больным не все ясно, его направляют на стационарную экспертизу.

В просторечии амбулаторная экспертиза именуется "пятиминуткой". Врачи считают, что амбулаторная экспертиза имеет право на существование, а остальное человечество думает иначе. Даже причину насморка за пять минут удается установить не всегда. Стоит ли рассчитывать на то, что душевная болезнь и все с нею связанное может быть правильно определено за какие-то считанные минуты? Неспроста так велико количество повторных экспертиз. Уходит время, для находящегося под стражей очень мучительное, а ошибка, может быть, заложена в неправильном условии задачи. Я осмелюсь предположить, что все дело в том, что амбулаторная экспертиза обходится государству дешевле, чем стационарная.

В отделении стационарной экспертизы за человеком ведется пристальное круглосуточное наблюдение. На всех имеется специальный лист, где фиксируется все, что было за время текущего дежурства. Если особый случай записи делают в журнале наблюдений уже сугубо индивидуально. Сестринские записи, кстати, часто бывают более информативны, чем записи врачей. Сейчас уже, как правило, нет такого лечебного заведения, где не было бы психолога. Психологические исследования, по мнению многих врачей, очень содержательны. Все это в сопоставлении с материалами уголовного дела дает возможность прийти к определенному выводу. Собирается экспертная комиссия. Традиционно заключение подписывают три человека.

Что же происходит, когда экспертное заключение ложится на стол судьи? Суд может согласиться, а может и не согласиться с мнением экспертов. Чаще соглашается, но бывает и иначе. Тогда судье надлежит написать определение, в котором нужно обосновать свое решение.

Но судья – не врач. Как он может аргументированно возражать специалистам, а главное – почему решение о вменяемости относится исключительно к компетенции суда? Ведь только врач может определить, способен ли человек отвечать за свои действия. Какая роль в этом диспуте отводится судье?

Решающая. В правовом государстве решать судьбу человека имеет право только суд. Ни терапевт, ни психиатр, ни стоматолог сделать этого не может. Эта обязанность государством возложена на судью. Суд изучает поступок человека во всей совокупности обстоятельств, а врач – состояние его здоровья.

Операцию по добыванию истины проводит судья, а врач отвечает за остроту и стерильность его скальпеля. Предположим, судья не соглашается с мнением медиков о том, что человек болен. Почему? А почему он должен соглашаться, если на протяжении всей жизни все было нормально и потерпевшие говорят, что знают подсудимого двадцать лет и не приметили в его поведении ничего странного, необъяснимого или болезненного. По существу, решение судьи зависит от профессиональности экспертного заключения. Если акт написан убедительно и аргументированно, как правило, у судьи не возникает повода для сомнений.

Но ведь душевнобольным можно и притвориться.

– Можно, – соглашается Борис Владимирович Шостакович, заместитель директора института Сербского. – Но симулянтов бывает значительно меньше, чем можно было бы ожидать. Почему? А это очень трудное дело. Но возможное. Трудное, потому что для того, чтобы хорошо сыграть роль душевнобольного, нужно быть хорошим актером, иметь колоссальную силу воли и ещё неплохо знать психиатрию. Гораздо чаще встречается то, что называется аггравация: когда у человека есть какие-то психические расстройства, а он старается их усилить.

Как поступают в случаях подозрения на симуляцию? Длительные наблюдения показывают, что человек меняет свое поведение в зависимости от того, смотрят за ним или нет. Одним он предъявляет совершенно невероятные жалобы, а с другими весело шутит... Нередко встречается метасимуляция: когда человек рассказывает о тех явлениях, которые имели место в прошлом, как о происходящем с ним сейчас. Он действительно болел – скажем, перенес алкогольный или реактивный психоз, и как бы сознательно удерживает рисунок этого поведения. Тут ситуация для врача более сложная, потому что это, как мы называем, клинически реально. Поймать момент перехода из бывшего в желаемое не так просто. Иногда ошибаемся.

В 1997 году, с вступлением в действие нового Уголовного кодекса, произошло событие, которое некоторые психиатры назвали эпохальным. Речь идет о 22-й статье нового УК, которая ввела на российское юридическое поле понятие ограниченной вменяемости.

Энтузиасты этого события говорят, что ограниченная вменяемость – это промежуточное состояние между полным психическим здоровьем и психическим заболеванием. То есть речь, по их мнению, идет о неких исключительных состояниях в момент, когда в психической деятельности происходит сбой. Такое состояние возникает как реакция на внешнюю жизненную ситуацию (измена супруга, смерть близкого человека, явная неожиданная несправедливость) и, как правило, представляет собой единственный случай в жизни. К таким состояниям относится и аффект, который и в старом Уголовном кодексе был отнесен к обстоятельствам, смягчающим вину.

Должна признаться, я так и не поняла, что же это такое – ограниченная вменяемость. Аффект – да, понимаю. Я уже рассказывала историю Валентина Желубалина, пожилого человека, женившегося на молодой женщине. Желубалин ждал жену возле дома и увидел, что она возвращается не одна, а в обнимку с мужчиной. В мгновение ока он долетел до того места, где находилась застигнутая врасплох пара. Ударив ножом мужчину, он занес руку над женщиной, но остановился, услышав от неё слово "люблю". Желубалин убил возлюбленного жены. Но суд не стал вникать в подробности этой драмы. И получилось так, будто он задумал преступление и хладнокровно его осуществил. Совершенно очевидно, что в первую очередь суду надлежало установить, не было ли тут аффекта, того самого, который является обстоятельством, смягчающим вину. Никто ничего устанавливать не пожелал. Желубалин до сих пор в колонии.

Но что же такое ограниченная вменяемость? Это когда человек ещё не настолько психически болен, чтобы не отвечать за свои действия, но настолько психически болен, чтобы отвечать не в полной мере. Как эту формулу привязать и к какому месту, никто не знает... Чтобы не отвечать за свои действия, а лечиться, человек не должен находиться в тюрьме, а чтобы отвечать – должен находиться в тюрьме, а не в больнице. А в какой же тюрьме? Ведь новых у нас с введением 22-й статьи не появилось. Да и редакция статьи 22 на удивление неудобоварима. Там говорится о том, что при назначении наказания суд может учитывать промежуточное состояние. Но раз так, значит, может и не учитывать. Ехали-ехали и приехали. Зато у нас теперь стало как на Западе.

* * *

Я просила разрешить мне присутствовать на экспертизе. Была уверена откажут. Однако Борис Владимирович Шостакович ответил, что институт Сербского тонет в облаке легенд и слухов и присутствие журналиста скорей полезно. В назначенный день я пришла. Светило веселое солнце. Комиссия в сборе и на солнце внимания не обращает.

Вошел первый испытуемый, Сергей Г. Ему тридцать лет. У сожительницы пропал трехлетний ребенок. Мальчик имел привычку убегать и раньше, поэтому сразу его не хватились. Когда выяснилось, что он бесследно исчез, Г. сообщил милиции, что убил ребенка и расчленил труп. Труп по сей день не найден. Много раз Г. давал разные показания, которые становятся все более красноречивыми. Врачи полагают, что Г. себя оговорил.

В его деле есть такая запись: дома его никогда не хвалили, а когда впервые похвалили в школе, он начал рисовать. Серые дрожащие руки и глаза привыкшего к постоянной боли существа. Когда его спросили, как он себя чувствует сейчас, он ответил: "Мне стало спокойней, не так трогательно".

Пишет стихи. Сказал, что нравится Иосиф Бродский: "Это что-то самое лучшее, предел всех возможностей". Его попросили прочесть что-нибудь свое. Он с готовностью прочел стихи о костре. Там были строчки: "...уж ночи серная метла..." и "я сигарету прикурил от солнечного уголька". Уже стоя в дверях, он предложил допросить его под гипнозом – тогда он не сможет соврать. И все узнают, что он себя оговорил. Просто он тогда, вначале, думал: его оставили дома с ребенком, а он за ним не уследил. Где же ребенок? Значит, он его и убил. Вот и все.

Игорь Ч. Обвиняется по статье 218 (хранение оружия). Ехал на своей машине, милиция остановила, изъяли пистолет. Утверждает, что пистолет подброшен сотрудниками милиции.

Очень развит физически. Кажется, что и глаза, и мускулы у него стальные. Его спросили, какие книги ему принесли в больницу родственники. Льва Гумилева, книжку про самураев и про Гитлера. Спросили, что понравилось больше всего. Я загадала – книга о Гитлере. Ошиблась. Больше всего понравился Гумилев.

Владимир Б. обвиняется в изнасиловании и убийстве двух 17-летних девушек. Ему 30 лет. По месту жительства, в Оренбурге, поставили диагноз "шизофрения". Здесь проводится повторная экспертиза. Б. чрезвычайно возбужден и спешит рассказать, как ему досадили убитые им барышни. Познакомился он с ними в тот же вечер – просто заметил, что в детской беседке сидит его знакомый подросток вместе с девицами. Пьют водку. Предложил провести вечер вместе. Когда разговорились, одна из девушек имела несчастье нелестно отозваться о его матери, участковом враче. Его это страшно оскорбило, и он убил обидчицу, а её подругу убил по необходимости, как свидетеля. В подробности убийства входит неохотно, считая, что это не главное – главное, что ему сказала нехорошая девушка. Имеет собственную теорию о том, как надо воспитывать подростков.

Последним был Равиль Х. Его появлению предшествовало короткое напутствие работников отделения, в котором он наблюдался. Сказали, что сейчас он возбужден, но это потому, что волнуется.

Равиль обвиняется в злостном хулиганстве. Шел по улице, среди бела дня беспричинно набросился на женщину, задрал юбку и в мгновение спустил ей нижнее белье.

Заходит. Если справедлива теория о том, что внешность в точности характеризует то, что у человека внутри, здесь богатая почва для рассуждений. На него страшно даже смотреть. Его спрашивают, знает ли он, в чем обвиняется. Да, знает. Просят рассказать, что он совершил. Но рассказывать долго. Равиль молниеносно набрасывается на сидящую рядом женщину-врача, поднимает юбку и – все... комиссия работу закончила.

* * *

Знаменитая Троицкая больница (в народе именно это место называется Белые Столбы) построена в 1907 году "для содержания душевнобольных – особо опасных преступников, а также неизлечимых и опасных для общества". Несколько зданий из красного кирпича представляют воплощенную целесообразность, так замечательно продумано здесь все, вплоть до утешающих взгляд огромных бархатных елей, унизанных шишками. Время от времени на бархате вспыхивают оранжевые огни – это белки.

Здесь осуществляется принудительное лечение. В нашей стране оно бывает трех видов: с обычным наблюдением, с усиленным и строгим. Недавно ввели новые названия, которые я здесь приводить не буду, потому что они длинные и нелепые, а суть осталась та же. Соответственно видам лечения разделяются и больницы. Друг от друга они отличаются только режимом содержания больных: без охраны, с охраной больницы по периметру и с охраной по периметру и внутри отделений. Все, что имеет непосредственное отношение к медицине (лекарственное обеспечение, штаты врачей и медперсонала, питание, реабилитация) в больницах одинаково. Поэтому эксперты и суд при выборе больницы должны руководствоваться только степенью опасности конкретного пациента для общества и возможностью повторения общественно опасных действий. Слово "преступление" здесь неприменимо, потому что нет преступника – есть больной человек.

Всех психически больных, направленных на принудительное лечение, условно можно разделить на две группы. Первую составляют пациенты, совершившие опасное деяние по явно болезненным причинам – бредовым, галлюцинаторным, под влиянием аффекта. Это понятно для окружающих их людей и общества в целом. Вторую группу составляют больные, поведение которых вызвано изменениями личности, которые возникли в результате болезни. Именно эти больные представляют наибольшие сложности для экспертов и судей и почти полное непонимание у общества. Эта группа больных соответственно наиболее сложна как в содержании, так и в лечении.

Но одно дело – перечислять названия, шуршать бумагами, и совсем другое – увидеть все своими глазами. Это как раз тот самый случай, когда глаза смотрят и не видят, когда обычные слова ничего не значат и когда единственное, что ты понимаешь отчетливо, – это тоже жизнь. Но другая.

В Троицкой больнице осуществляется принудительное лечение двух видов (обычного и усиленного). Из 2 тысяч больных две трети составляют больные, находящиеся в стационаре усиленного типа. В этих стенах находится все, что "украшает" полосы газет и экраны телевизоров. То, что авангардные режиссеры придумывают и за большие деньги ставят в Голливуде, здесь расписано в историях болезни, в материалах уголовных дел, а "главные герои" постоянно полны замыслов, и предугадать их не в силах никто. Нет ничего, даже запредельно ужасного, чем можно удивить медицинский персонал Троицкой больницы. Скорее, удивление у этих видавших виды терпельцев вызывает теперь только вид истинно спокойного, здорового человека. В здешних местах это большая редкость.

Такая огромная больница в России одна. А может, и не только в России. Здесь лежат и старики, и женщины, и подростки. Заместитель главного врача по принудительному лечению Юрий Тевьевич Каганович показал мне все. Мы были во всех отделениях и на всех этажах. То и дело Каганович или заведующий отделением, останавливаясь взглядом на ком-нибудь из больных, в двух словах описывал "сюжеты". Вот идет нам навстречу иконописная красавица. Она убила своего ребенка, изгоняя из него бесов. А вот сын, который изнасиловал и убил свою мать. Во время длинного перехода из одного отделения в другое я слышу историю добропорядочного семьянина, который возле железнодорожной платформы напал на женщину, разодрал на ней одежду, порвал промежность, вытащил наружу три метра кишок и размозжил голову, после чего тотчас выскочил на платформу и стал просить, чтобы сообщили в милицию о том, что он совершил убийство.

Рассказать о подростках? Но я не знаю, как о них рассказать. Они страшнее смерти, потому что ничего не боятся, их жестокость никакими словами не передается. Рассказать о стариках, которые окружили Кагановича, когда мы шли через их отделение, – у кого-то болит рука, у кого-то спина, кому-то не хватает валерьянки. Поглядеть – богоугодное заведение, а перелистаешь уголовные дела – и дух вон.

Внутренняя схема перемещения больных из отделения в отделение, очевидно, самое большое достижение врачей: путь "наверх", в самое тяжелое отделение номер 12, так же как и дорога вниз, в самое легкое, постоянно открыты для всех больных. Это значит, что все нюансы состояний улавливаются и контролируются. В 12-е отделение поступают больные, представляющие повышенную опасность для себя и окружающих. Как правило, время пребывания там месяц. Здесь часто "отдыхают" отрицательные лидеры. Возвращаются в промежуточное отделение, где условия наблюдения дают возможность проверить, созрел человек или нет для обычного отделения. Но есть больные, которые годами находятся на 12-м. Был почти постоянно связанный больной. Как только его отвязывали, он тут же нападал на того, кто его освобождал.

Мне всегда хотелось понять, как возникла достославная путаница, пустившая корни в создании подавляющего большинства людей. Почему никто толком никогда не понимает, что делают с больными, находящимися на принудительном лечении: их лечат или их наказывают? Теперь я знаю, как ответить на оба вопроса. Путаница у тех, кто имеет власть. Неважно, большую или маленькую.

Вот сидят эксперты. Им нужно принять решение: в больницу с камерным содержанием или санаторного типа направляется больной, совершивший общественно опасное деяние. На каком основании они принимают то или иное решение? Оснований, то есть закона, регулирующего этот процесс, нет. Врачи должны держать пациента в таких условиях, где они с ним справятся. Врач может держать своего необычного пациента в санаторном, психосоматическом или охранном отделении, которое за каменной стеной и шестью рядами колючей проволоки. Медики должны выбирать меру, а так же выбирают эксперты, они выбирают с позиции наказания – учитывая материалы дела. А ведь мы уже знаем, человек болен. То, что он сделал, не его вина, а его беда. А тут создается ситуация, когда заранее, при определении типа лечения, стараются совместить лечение с наказанием. Но так ведь не бывает.

А кто, возникает следующий вопрос, знает, как справиться с опасным, но тяжело больным пациентом? В Троицкой больнице было и убийство медицинской сестры, был и случай, когда врачу выкололи глаза, не говоря уж о "мелочах": в среднем за год случается более тысячи драк и более 250 нападений на медицинский персонал.

Врачи знают. Но только их никто не спрашивает.

Во времена Советского Союза существовали психиатрические больницы специализированного типа в системе МВД. В таких больницах были контролеры, то есть люди, наделенные особыми правами. В экстремальной ситуации они могли применить силу. Перестройка все психбольницы передала под крышу Минздрава. Зачем? Чтобы не заливаться краской при упоминании об МВД. Порядок, теперь никто не краснеет. Но разве перестройка сумела сделать так, чтобы в одночасье исчезли все особо опасные больные, которым нечего терять и которых ничем, кроме наручников, не удержишь? Тут опять не сумели или не захотели отличить правду от истины. Правда у каждого, как говорит Каганович, своя. А истина состоит в том, что из больниц МВД не убегали, а из больниц спецтипа при Минздраве стали бегать – когда такое было? А врачи должны лечить. Все остальное – не их забота. Однако человек, которого убил сбежавший из спецбольницы пациент, вряд ли оживет при слове "демократия".

Прошло много лет, а я до сих пор помню ребенка, ставшего жертвой психически больного человека. Летним днем четырехлетний мальчик сидел в песочнице во дворе бабушкиного деревенского дома. А мама была в доме, готовила обед. Вдруг на улице появился совершенно обнаженный мужчина, который размахивал палкой и кричал. В другой руке у него был кирпич. Стало ясно, что человек или мертвецки пьян, или тяжело болен. Бабушка в ужасе вбежала в дом. А маме мальчика просто в голову не пришло, что бабушка не обратила внимания, успел ли ребенок укрыться в доме. Мужчина зашел во двор, со всего размаху ударил ребенка кирпичом по голове и спокойно удалился. Ребенку сделали 4 операции – спасали жизнь. А мальчик стал инвалидом, и не нужно хорошо разбираться в медицине, чтобы сразу разглядеть, что у него нет половины головы. Кто же изуродовал мальчика? Сбежавший из психбольницы пациент. Как же ему удалось сбежать? Как – не знаю, но сбежал ведь.

Общество постоянно изнуряет себя вопросами: как совместить человеколюбие с безопасностью здоровых людей? Люди из бывшего Советского Союза изуродованы генетически – психически больные у нас, давайте не будем кривить душой, людьми не считаются. По этой же причине мы очень редко видим детей-олигофренов или даунов с родителями. Их стесняются. По этой же причине все вопросы, связанные с содержанием психбольных в больницах, не говоря уж об учреждениях, где осуществляется принудительное лечение, – все эти вопросы всегда остаются без ответов. Тут на здоровых денег не хватает, а вы про психически больных...

Подумать только: люди, попадающие на принудительное лечение, лишены права, которое даровано всем узникам, – знать, когда истечет срок заточения. Срок принудительного лечения судом не определяется. Раз в полгода комиссия изучает дело пациента и постановляет: пусть лечится еще. А сколько? Сколько надо, столько и будут. А сколько надо? Там посмотрим.

А смотреть, как нетрудно догадаться, будет вполглаза. Каганович на всех совещаниях неустанно твердит о сроках, которые должны быть. Он уже давно собирает газетные материалы, посвященные теме принудительного лечения. Недавно положил в свою заветную папочку материал, где автор задает читателям любопытный вопрос: отчего в сталинских лагерях, где люди проводили по полжизни, практически не было самоубийств? Я не угадала. Оказывается, потому что они знали, чего им ждать. Пусть 25 лет – но ведь и этот срок когда-нибудь закончится. Люди, находящиеся на принудительном лечении в российских психиатрических больницах, лишены даже возможности жить в ожидании.

К вопросу о человеколюбии имеет отношение и дело Чикатило. Чикатило много лет убивал людей, его очень неумело искали, а когда нашли – тоже убили. Расстреляли от имени государства. Была долгая дискуссия – здоров он или болен. Читай – можно расстреливать или нет. Решили, что здоров. Я не адвокат Чикатило, однако полагаю, что он был психически болен. И расстреляли его, чтобы успокоить общественное мнение.

А что же делать с такими людьми?

Чтобы правильно ответить на этот вопрос, нужно с уважением относиться к науке. В частности – к генетике. Маньяка вылечить нельзя, потому что генетические "искажения" коррекции не подлежат. И не надо строить иллюзий, покупать ему гармошку и читать по утрам стихи. Его не надо лечить, это не лечится. Его надо изолировать. Может быть, навсегда. И не врачи должны принимать решение об изоляции таких людей, а суд. Разумеется, имея соответствующее заключение врачей. Нужно снять с врачей эту чудовищную повинность. И нужны специальные учреждения. Тогда человек будет изолирован от общества по закону.

Но это дорого. Построить специальное учреждение с соответствующей атрибутикой неприступной крепости, платить деньги охране и персоналу, который вряд ли захочет за копейки проводить время с упырями. В психиатрии есть такой термин – "вторая жизнь". Когда человек помещен в условия, в которых он не может совершить преступление, он приспосабливается к этим новым условиям, у него возникают какие-то отношения с окружающим миром, и все происходит по-человечески. Конечно, расстрел дешевле. Если нельзя расстреливать, тогда можно запереть такого интересного собеседника в психбольницу и держать там до окончания века. Если он кого-нибудь убьет уже в больнице – это будет судьба, рассуждают ревнители экономного человеколюбия. Против судьбы не пойдешь. В Европе такие учреждения отличаются не только повышенными мерами безопасности, но и комфортом. Само собой разумеется, ничего общего с тюрьмой. Говорят, что президентский санаторий в Барвихе – сущий пустяк по сравнению с их "санаториями".

Все всполошились: знаменитого казанского людоеда выпустили на свободу. Да, выпустили. А за что его держать? Специальной статьи с таким словом нет у нас ни в Уголовном кодексе, ни в "Книге о вкусной и здоровой пище". Людоед отсидел свой срок и вышел. Система-то, как пошутил один доктор, может, именно на благополучие людоедов и рассчитана.

А чтобы понять, как на самом деле общество относится к содержанию психически больных людей, лучше всего, несомненно, приезжать на экскурсию в Троицкую больницу.

А что? Чистота идеальная. Больных кормят апельсинами и ананасами, медицинский персонал – такого нигде больше не увидишь, разве в кино. Но только надо выдавать посетителям, как в музеях мира, наушники и специальную кассетку. А там будет записан рассказ о том, как коллегия Минздрава ещё в 1992 году решила провести на базе этой больницы эксперимент, сосредоточив в ней все три вида принудительного лечения. А то нехорошо получается: общий и усиленный есть, а тех, кому предписан строгий, нужно везти в Сычевку, то есть в другой город. Решили: в Троицкой больнице будет все. Восьмым пунктом постановили: "...до первого сентября 1992 года обратиться в Министерство труда и занятости РФ с просьбой ввести в номенклатуру психиатрических больниц должность сотрудников, обеспечивающих безопасность работы внутри отделений".