Текст книги "Боль"

Автор книги: Ольга Богуславская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 34 страниц)

15 марта 1999 года Измайловский межмуниципальный суд приговорил Сергея Никонова к 12 годам лишения свободы, Сергея Цыгана – к 10 годам, а Алексея Смирнова – к 9 годам лишения свободы. Смирнова – только за нападение на Могилу и Буланцева. С бейсбольными битами.

* * *

Ни одно издательство, специализирующееся на детективах, такую продукцию печатать бы не стало. Автора бы выгнали, а может, и побили. Ну можно ли так беззастенчиво врать! А судья Ванина осталась верна детству, сказкам верит и по мере сил сама принимает участие в их создании.

Сижу и думаю: на что же рассчитывала судья Ванина, подписывая такой умопомрачительный приговор?

Надо полагать, на то, что ни прокуратура, ни МВД не захочет вникать в обстоятельства, которые соединяют нежными узами фирму "Досуг", в которой трудятся девушки по вызову, старшего оперуполномоченного ОВД "Восточное Измайлово" Саидова и сотрудника 4-го отдела МУРа Киселева. То, что милиция предоставляет "крышу" увеселительным фирмам и зарабатывает на проститутках больше, чем в родном ведомстве, звучит неприятно для слуха. Не хватало еще, чтобы суд принимал участие в дискуссиях на такие деликатные темы! А вот парней, которые таскаются по прокурорам, наказать надо. Они должны знать, что живут в стране, которая не даст в обиду милицию. Даже такую, которая промышляет проститутками.

Лезвие любви

У каждого журналиста есть такой блокнот. Своего рода гербарий, где хранятся утратившие цвет и запах истории, не пригодившиеся впоследствии. Есть такой блокнот и у меня. Но я не хочу, чтобы люди, жизнь которых почти никому не интересна, остались тенями. Все, что с ними произошло, страшней, чем принято описывать в судебных очерках, потому что это тихие люди.

Командировка подошла к концу, и последним героем должен был стать обладатель наиболее внушительной татуировки среди тех, кто отбывает наказание не первое десятилетие. Эту татуировку и её носителя начальство колонии приберегло напоследок неспроста. В те годы "Московский комсомолец" пользовался заслуженной репутацией отважной газеты, и фигурка человека, читающего "МК", оказалась изображена в непосредственной близости от места, которым более всего дорожат мужчины. Большего признания заслуг "Московского комсомольца" мне видеть не довелось. И пока я приходила в себя от воздействия этой живописи, в комнате, отведенной мне для бесед, появился человек.

Как он выглядел?

Никак.

Рост, цвет волос, глаза, голос – все исчезло из памяти почти мгновенно. Глаза у него были карие, но поверить в то, что в них когда-то теплилось подобие света, было немыслимо. Волосы его не поседели, они истаяли, говорил он тихо, как больной ребенок. Рост? Тоже детский. А родом Николай Иванович был из деревни под Курском. И бабка с дедом, и мать с отцом – все родились и умерли в этой деревне, и Николай Иванович даже в мыслях не имел уехать оттуда хоть на короткое время.

По профессии он был плотник, и вся деревня с утра до вечера ходила в нему на поклон по случаю обвалившегося крыльца или покосившегося сарая, поскольку мастер он был хороший, а отказывать не умел.

Совершенно невозможно представить себе Николая Ивановича героем хоть какой-нибудь плохонькой амурной истории, и уже решительно непонятно, как он женился. Однако факт: в двадцать пять лет он неожиданно женился, и ещё более неожиданно оказалось то, что женился он на медсестре Валентине, с которой на полсотни верст в округе не был знаком только усопший.

Рассказывая о ней, Николай Иванович сделал такое непередаваемое движение, из которого могло следовать только одно: она была очень хороша собой, и все такое прочее. На фотографии предстал передо мной могучий оковалок, оковалок был в мелких кудряшках и на голову выше супруга.

– Коль, она же ведь профура гулящая, – твердо произнес Николай Иванович, передавая слова матери, которые оказались последними. Мать сказала, что, если он женится на Валентине, она перестанет с ним разговаривать. Он женился – она замолчала. Умерла она скоропостижно, и так они и не помирились. В дом Николая переехала его теща, и стали они жить вчетвером: он с Валентиной, дочка Люся и теща Антонина Гавриловна, которая так уважала зятя, что вся деревня над ней потешалась. Дочери заколки не купила на пять копеек, а как ни зайдет в сельмаг – Кольке рубашку, или майку, или селедки его любимой – уж чего-нибудь, а непременно купит. Потом купила мотоцикл.

Жизнь Николая Ивановича после женитьбы протекала по раз и навсегда установившемуся порядку. Сперва уходил на работу он, за ним Валентина. Антонина Гавриловна сидела с внучкой, а в конце дня выяснялось, что Валентина исчезла. Ночевать домой она приходила крайне редко и, как правило, по необходимости – переодеться, переобуться или просто выспаться. Гуляла она люто, на глазах у всей деревни, мужа и матери, и только один-единственный человек всякий раз находил её "командировкам" подобие оправдания. Человеком этим был Николай.

Он считал, что такая красавица и умница, как Валентина, просто не может вынести присутствия некрасивого и ограниченного супруга, каким являлся он, Николай Иванович Машков. Он страдал оттого, что уродился таким хлипким, незавидным, не сумел удержать такую раскрасавицу, и в душе полагал, что он – Валентинин крест, который она несет как умеет.

С тещей разговаривать он был не в силах, и на всем белом свете было только одно живое существо, которое все про него знало и понимало. Этим существом была Люся. Сколько всяких коней, собак, санок да качелей сделал он дочке. А про мать никогда они с отцом не заговаривали, потому что чего уж говорить, и так все понятно. Так и жили.

Но наступил день, когда Николай Иванович вдруг что-то понял. Не все и не то, что понимали другие, – что-то свое.

Рассказывая о своем прозрении, он долго подбирал слова, но нужных так и не нашел. Мы сидели с ним в ленинской комнате, нам принесли чай с сушками, человек, назначенный охранять меня, чуть не уснул в коридоре, а мы все сидели. Никто нам не мешал.

Это было не прозрение. Это была вдруг открывшаяся рана, о существовании которой её носитель не подозревал. Ему вдруг стало невмоготу.

Он сказал об этом жене и предупредил, что, если она сегодня уйдет, он сделает что-то ужасное. Она ушла.

Ушла сегодня, потом завтра, и все хохоча и точно зная, что ничего он с этим поделать не сможет.

Самое, может быть, непереносимое, как уж потом понял Николай Иванович, было то, что она, прямо глядя ему в глаза, говорила что-нибудь в таком роде: иду на блины. Или на крестины. В его сознании возможность такого откровенного вранья просто не могла найти себе никакого места.

Он полагал, что вначале она действительно шла на блины или куда там ещё она говорила, а уж потом, по ходу дела, случалось что-то другое. И полагал он так не потому, что был дурак – просто он был не такой, как другие люди. Другие признавали вранье как способ жить, а он – нет. Он никак не мог уразуметь, что женщина, которая сказала ему однажды: "Колька, везде я была, а под венцом не стояла...", женщина, которую он не преследовал, а только провожал глазами, женщина, которой он ничего не обещал, потому что не мог он ничего обещать, – эта женщина вдруг начнет топтать его. Зачем? Вот чего на самом деле он не мог уразуметь.

Зачем ей нужно было это замужество? Зачем дочка, которую она и на руки-то ни разу не взяла? Зачем она добровольно стала женой, хотя могла до конца своего бабьего века гулять и никто бы ей слова не сказал – потому что не замужем. А охотники были всегда. Такая это была женщина.

Вот однажды утром она взяла корзину и, глядя ему прямо в глаза, сказала, что идет за ягодами. В туфлях на каблуке и в новой кофте. Он молча вышел за ней на крыльцо и взял за руку. Дочка, которой в ту пору было шесть лет, сидела возле калитки на лавочке. Бабушка учила её вязать.

Валентина брезгливо отдернула руку и направилась было к калитке, но он сказал:

– Ты, Валя, больше не уйдешь.

– Уйду, – рассмеялась та.

Была суббота, все соседи были дома, все видели, как он бросился в сарай и схватил топор. Пока он ходил за топором, она могла бы выскочить на улицу, но она стояла и ждала, чтобы уж он раз и навсегда понял, что она его не боится и будет делать, как ей больше нравится. Какое там боится...

Он сказал ей что-то еще. Что – не помнит, а помнит только последнее: как она смеялась и медленно шла туда, за ягодами... Она не убегала. Это он то ли побежал, то ли прыгнул. Сказал, что, когда замахнулся, топор вспыхнул на солнце, как золотой.

Она рухнула, и через мгновение вокруг возникло огромное вишневое пятно. Он оглянулся и увидел глаза своей дочки.

В день, когда Николай Иванович рассказал мне свою историю, от дочки пришло письмо: "Папа, бабушка купила мне новый фартук. Она ездила в Курск и ещё куртку купила. Теперь вся форма красивая, сфотографируюсь, посмотришь. Ты меня, папа, ругал за тройки, я уже все исправила, одна только осталась. Приезжай скорей, мы с бабушкой говорим про тебя только хорошее. У нас родился теленок. Бабушка говорит, как тебе возвращаться, купим поросят. Папа, а ты знаешь, я все время плачу..."

Он ждал, пока я перепишу письмо, и смотрел на меня с укором, что же я ничего не спрашиваю, а он все говорит сам.

Я спросила:

– Нет ли у вас Люсиной фотографии?

Люсина фотография хранилась у него там же, где фотография жены, в мешочке, который он сшил из носового платка и носил в кармане. Ребенок смотрел на меня без улыбки и очень тихо спрашивал, как быть – папы нет уже шесть лет и не будет ещё четыре года.

– В шестой класс перешла, – сказал он. – Она меня...

Я знаю, какое слово он хотел сказать, но не сказал. А сказал совсем другое.

– Вы про меня ведь что напишете? Дело мое, очень оно, так сказать, деревенское, и про него кино не снимешь. Неинтересное очень дело. Вот у нас в отряде человек один есть, так его три года искали, убийство тоже.

За эти шесть лет он ни с кем не свел дружбы, по вечерам мастерит полочки, скамейки – что нужно в отряд. С одним только человеком разговаривает изредка. Фамилия его Мешалкин. Мешалкин ехал в поезде из Москвы в Тбилиси и сел играть в карты с попутчиками. Ему повезло. Он выиграл сто рублей и лег спать. Утром его, сонного, взяли под стражу: играли всю ночь, а в пятом часу утра кто-то оставил нож в сердце у рыжего грузина, сорвавшего весь банк, около двух тысяч рублей. Деньги исчезли, труп грузина остался. Мешалкина посадили за убийство. Ни один человек в отряде не верил в то, что убил Мешалкин. Вот с ним время от времени Николай Иванович и разговаривал.

Ему было жалко, что я столько времени потратила напрасно, и он сказал на прощание, чтобы был мне толк от этого дела:

– Если даст бог и вернусь домой, напишу вам.

И написал.

"Вы меня помните? – А почерк, как у старика. – Вернулся я, дочка дождалась меня. У нас все хорошо. Был у меня инфаркт, а теща жива и здравствует, сидит в огороде, от старости прячется".

Люся окончила училище и работает воспитательницей в детском саду. Кино про это точно не снимешь, потому что уж очень чудной должен быть сценарий: живет на свете негромкий человек. И чтобы люди его за это простили, он...

Дважды убитая

Один из них рассказал – когда Иру вывели из машины и она все поняла, она закричала: "Делайте со мной что хотите, только не убивайте!" Они и сделали. Они хотели её убить, а свои желания привыкли удовлетворять.

А лица обыкновенные, человеческие.

Галкин даже симпатичный, Бурмус – как все, Васильев какой-то бесцветный, линялый. А Котов, самый старший и уже отсидевший 9 лет за убийство, вообще никакой.

Вглядываясь в них, я вспоминаю Бориса Стругацкого: "Только не надо о лицах! Когда мне по телевизору показывают бандита, рэкетира, убийцу, я сплошь и рядом смотрю на него и думаю: "Господи, какое славное, приятное молодое лицо!" Мне не кажется, что молодежь за последний десяток лет сильно изменилась... Это не хорошо и не плохо. Это – ТАК. Не станете же вы спорить: хорошо или плохо, что ускорение силы тяжести равно 9,8 метра за секунду. Это – ТАК. Вечно мы ищем нравственные критерии, говоря о законах природы и общества! Законы надобно изучать, изучив – использовать, а оценивать их в рамках морали – пустое занятие".

Да, пустое. Мы их клеймим, увещеваем, а они продолжают убивать. Какой же закон мы не успели изучить?

Закон всеобщего отталкивания?

Котов Александр Николаевич родился 1 мая 1953 года в городе Ногинске, образование среднее; Васильев Александр Петрович родился в 1964 году по соседству, а проживал тут же в Ногинске, как и Алексей Анатольевич Бурмус, 1967 года рождения. Миляга Галкин Валерий Викторович, самый молодой из них, 1969 года рождения, и тоже свой, ногинский.

Чтобы представить их себе, не нужно делать никаких сверхъ-естественных усилий. Обыкновенные. Васильев работал на станционном складе, Бурмус водителем у матери в кооперативе, а остальные нигде не работали. Но ели и пили каждый день, особенно пили.

Восьмого сентября 1990 года Котов и Васильев с утра решили выпить. Дело было в квартире Котова – Васильев жил у него, поскольку разругался со своей возлюбленной.

Ну и вот, сидят, выпивают. И стало им грустно. Вон как за окном машины вжикают одна за другой. У всех есть, а у них нету.

Где взять?

Да там же, на улице.

А хозяина убить.

В седьмом часу вечера они с другом Гордеевым появились на площади автовокзала. Ногинский автовокзал похож на все автовокзалы маленьких российских городов, как брат-близнец. Маленький, заплеванный, в колдобинах и кучах шелухи от семечек. Они повертелись там некоторое время, а потом, выбрав машину, попросили сидевшего за рулем Ю.М. Дворяшина отвезти их в деревню Боровково.

Едут.

Неподалеку от пионерского лагеря "Орленок", на остановке "Луковое озеро", Васильев попросил остановить машину. Гордеев схватил Дворяшина за руки, а Васильев сзади несколько раз ударил его по голове молотком. Казалось бы, все просто и быстро, план ясен и, главное, легко выполним. Да вот нет же. Дворяшин-то имел совсем другой план. Несмотря на удары, он смог выскочить из машины и начал кричать. На них обратили внимание. Пришлось Васильеву, Котову и Гордееву на берегу Лукового озера принять из рук судьбы поражение, то есть скрыться – а Дворяшин, придя в себя, поехал в отделение милиции.

Само собой разумеется, в милиции сия история никого не взволновала. Дворяшин подробно описал нападавших, вручил стражам порядка молоток. Жители маленьких провинциальных городков хорошо знают, что "лучшие люди" города и его окрестностей известны милиции наперечет и, потратив день-другой на проверку известных адресов, всех участников пикника у Лукового озера вычислили бы. И тогда не было бы 12 сентября.

А 12 сентября, выпивая у того же Котова, друзья сделали работу над ошибками. Они, в отличие от милиции, проанализировали ситуацию и отправились на улицу Советской Конституции, уже твердо зная, что действовать надо наверняка.

И все было точно так же. Они подошли к машине и попросили водителя довезти их все до той же деревни Боровково. По дороге именно Васильев снова попросил водителя на минутку остановиться, вот только дальше все было по-другому. Васильев схватил его за волосы, Гордеев начал душить веревкой, а Котов ударил его ножом в шею.

По заключению судебно-медицинской экспертизы, смерть В.Ф. Кирина наступила от острой кровопотери. Умер он мгновенно. Васильев сел за руль. Однако недаром говорят, что машина и её владелец – это одно целое. Убитый Кирин лежал в своем автомобиле, и автомобиль сломался. Его лихорадочно пытались завести, но ничего не вышло. Проезжавшие мимо люди видели лужу крови, видели стоявшую на обочине машину, водитель которой в неестественной позе лежал на руле. Те, что ехали позже, видели горящую машину, а в ней неподвижного человека. Люди описали не только куртки, но даже кроссовки возившихся с машиной незнакомцев.

Свидетели почти всегда есть.

Где же желающие воспользоваться тем, что они рассказывают?

Понадобился всего один день, чтобы вычислить убийц. 13 сентября все были взяты под стражу. Наверное, чудом спасшийся Дворяшин сказал в милиции слово-другое насчет того, что все могло быть по-другому, если бы обратили внимание на его заявление. Выводя эту строчку, я вдруг поняла, что эта милиция по-другому работать уже просто не может. Если суждено выиграть, то другому поколению. Тот, кто остался сейчас в милиции, привык к гнилью, кто не смог привыкнуть – ушел.

А теперь вернемся назад, и пусть это будет не сентябрь, когда убили Кирина, а июль.

Скверный выдался июль в 1990 году. Пропали в Ногинске две девочки. Сначала 16-летняя Нина Гурова, чуть позже её подружка – 14-летняя Ира Баркова. Обе были влюблены в Васильева. Скажите, родился ли такой человек, который смог бы утаить в крошечном провинциальном городке от знакомых, в кого влюблен, к кому наведывается? И ещё скажите, многие ли будут "в курсе", если это ни от кого не таить?

Утверждать ничего не буду, но имена лиц, давших впоследствии показания, что знали, кто и когда убил девочек, все имена не иностранные, а свои, местные. Очевидно, не в сентябре, а уже в июле, ну в августе следовало бы поднять на ноги весь городок – все-таки пропали несовершеннолетние, а дети есть у всех, все так понятно... Нет, не все.

Для меня загадка: что вынудило Васильева, взятого под стражу по подозрению в убийстве Кирина и нападении на Дворяшина, рассказать, как была убита Нина Гурова? Васильев открыл следствию имя сообщника, Котова. Котов тоже не молчал.

В мае 1990 года Васильев поссорился со своей сожительницей Молевой (здесь и далее имена свидетелей изменены) и поселился, как мы знаем, у Котова. Не знаем мы только, что у Молевой была подружка Нина Гурова. И когда Васильев поссорился со своей "половиной", Нина, продолжая поддерживать с каждым из них свои отношения, вольно или невольно стала распространять сведения, выводившие из равновесия Васильева.

Очевидно то, что Васильев впоследствии назвал "сплетнями", было не более откровенным, чем все, к чему привыкли друзья Васильева и он сам. Компания этих весельчаков не отличалась монашеской воздержанностью. И мысль убить девочку пришла вовсе не тогда, когда разговорчивость её вышла за пределы, принятые в этой компании. Она была возбуждающе слаба, не защищена, она была влюблена и потому казалась доступной – и при этом раздражала.

Первого июля, в воскресенье, на даче, принадлежащей родителям возлюбленной Бурмуса, происходила пьянка, именуемая в официальных документах "распитием спиртных напитков". В распитии принимали участие Васильев со своей новой пассией Кружковой, Бурмус со своей возлюбленной Гуловой, Котов, Гордеев и приглашенная Васильевым Нина Гурова.

Уже на даче, то есть в присутствии свидетелей, Васильев, Бурмус и Котов решили изнасиловать Нину. Когда решили убить, не знаю. Но около двух часов девочка начала говорить, что ей нужно на работу, – и ей сказали, что на работу её доставят на грузовике Бурмуса.

По дороге Бурмус сказал, что хочет "посмотреть секс". Одежду на девочке порвали, и из машины она вышла совершенно нагая и совершенно пьяная. Бурмус усадил её на подножку грузовика, и все трое, Бурмус, Васильев и Котов, по очереди её изнасиловали.

Ублюдки так напоили её, что она не сопротивлялась и не кричала. А потом Васильев задушил её.

Котов вырыл яму, сбросили туда труп и всю одежду, втроем закопали и около 8 часов вечера вернулись на дачу.

Почему убили Иру Баркову?

Это вопрос праздный. Просто, когда её изнасиловали на даче Гуловых, она сказала, что заявит в милицию. У этого убийства есть хотя бы, как говорят следователи, "мотив".

Но что вы скажете, узнав, что в последних числах июня во время пьянки у Ногинского кладбища Иру уже пытались убить – она прибежала домой с петлей на шее, и странгуляционная борозда не исчезла вплоть до второго, удавшегося убийства. Вы прочтите повнимательнее: на кладбище пили Васильев, Котов, Гордеев, Бурмус, Гулова и Нина Гурова, которую задушили десять дней спустя. Иру пытались убить в присутствии её подружки, но это не испугало Нину. Да и Ирину тоже. Она заявила в милицию, Васильев и Котов срочно ретировались из квартиры Котова и спрятались на даче Гуловых. Испугались Котов и Васильев, но не девочки! Нина, как мы теперь знаем, продолжала ходить с ними в гости и на прогулки... Ирину убили накануне того дня, когда она должна была явиться в милицию по поводу покушения на кладбище. Если бы вы прочитали об этом в художественной книжке рассказов, наверняка сказали бы, что автор туп, задумав такую коллизию. Писателям ещё надо решиться на сюжет, а жизнь просто пишет, и все.

Говорят, что Ира была очень миловидной и симпатичной девочкой. В августе ей должно было исполниться 14 лет. Не стараюсь даже представить себе, что могло заставить её вернуться к этим ублюдкам после того, что она пережила, – меня никакие вокабулы все равно ни в чем не убедят и ничего не объяснят. И что она думала об исчезнувшей подружке?

Двадцать восьмого июля Котов и Васильев уехали с дачи, на которой они скрывались, – Васильеву надо было на склад НЗТА, где он числился рабочим. Бурмус, его мать и ещё несколько сотрудников кооператива находились на Ногинском рынке, готовясь к выставке кроликов, которая должна была состояться на другой день, в воскресенье. Им помогали Гулова и возлюбленная Васильева Кружкова.

И тут на рынок приходит Ира Баркова – там её бабушка торгует поросятами. Произошла ли внезапная встреча, или она знала, кого, кроме бабушки, увидит на рынке, – этого тоже теперь не узнать. Знаем только, что с рынка Ира пошла на склад к Васильеву, а тот попросил Котова девочку увести, опасаясь прихода начальства.

Вечером мать Бурмуса оставила своего сына и ещё двух рабочих караулить клетки с кроликами, а Котов, Кружкова и Ира Баркова отправились на знакомую нам дачу. Васильев исчез, а Гулова осталась на рынке с Бурмусом.

Около полуночи на рынке появился приятель Бурмуса Валерий Галкин. Выпили. И тут Галкин узнает, что на даче сейчас коротает время девочка, которую ему охарактеризовали как особу легкого поведения.

Почему бы её не изнасиловать? Вот прямо сейчас?

И в первом часу ночи они приезжают на дачу.

Выпили. И Бурмус увел девочку на второй этаж. Изнасиловал, затем спустился вниз и передал её Галкину.

Она кричала, звала Кружкову, Котова, Галкин накрыл ей голову подушкой... Бурмус не давал Кружковой спуститься на первый этаж до тех пор, пока крики не утихли. Когда она сошла, увидела на кровати Баркову – та страшно тряслась, плакала, сказала, что Бурмус и Галкин её изнасиловали и что она заявит в милицию.

А потом Кружкова услышала разговор Бурмуса и Галкина. Галкин сначала возражал против убийства, но Бурмус легко убедил его: "Может застучать". И все. Бурмус отрезал от мотка, лежавшего на холодильнике, большой кусок веревки и положил в карман. Девочке сказали, что её отвезут на рынок, к Гуловой. Галкин спрятался в кузове.

Вы помните, однажды она уже спаслась...

На картофельном поле, куда привезли её эти человекообразные, она тоже вырвалась и бросилась бежать, но Бурмус догнал её.

Яму копал Котов.

Задушил Бурмус.

О том, как убили Иру, следствию сообщил Котов.

Мечтать о том, что наступит день, когда их не будет?

Подонки были, есть и будут всегда.

Но если уж кому мечтать, то как раз им. Есть ли сегодня на свете такое царство-государство, где для них созданы более комфортные условия, чем у нас? Оранжерейная обстановка: светло, тепло и тихо.

Увещевать убийц – пустое дело. Но им не должно быть так вольготно и сытно, как сейчас среди нас. Вот на этот закон мы махнули рукой, закон всеобщего неприятия и отторжения – их от нас.

Когда напали на Дворяшина, милиция не обратила на это внимания. Удобно? Удобно.

Когда убили Кирина, кто помог милиции? Люди, которые проезжали мимо. Что, если бы они молчали?

Об убийстве Нины Гуровой знали не только убийцы, они ведь не смогли или не посчитали нужным, это ещё тоже нужно понять, – удержаться от рассказов. А почему? Потому что убийство не только привычно, но им можно и прихвастнуть. Ведь так? Ведь если сосчитать всех, кто слышал, знал, догадывался о том, что стало с Ирой Барковой, народу наберется много. Да что с того?

Гнилой, продажный и сам умеющий убивать милиционер не с неба ведь нам послан. Он выходит из квартиры по соседству с нами, идет по улице, по которой идем и мы, а потом возвращается домой в переполненном нами трамвае. Мы видим, как он из трамвая пересаживается в новенький автомобиль – откуда? Да взятки брал – но мы молчим. Нам рассказывают, что кто-то кого-то... Мы опять молчим. Мы надежные. Нам можно доверить все.

Новая Конституция?

Новый Уголовный кодекс?

Да нас ничто не возьмет, мы привычные. А без нас ничего и не будет.

Васильев очень быстро освоился в тюрьме – как там родился. И Бурмус тоже. Про Котова не знаю. Но умение общаться с сокамерниками им не повредит: приговором Московского областного суда Бурмус приговорен к 15 годам лишения свободы (из них первые 5 лет в тюрьме), Васильев к 15 годам, Котов признан особо опасным рецидивистом – 15 лет (из них 10 лет в тюрьме), Галкин – к 8 годам.

Полина

Я хорошо помню этот день и человека, долго стоявшего в коридоре редакции. Была весна, ярко светило солнце. Я прошла мимо него раз, другой... Стоит и беспомощно улыбается.

"Стихи принес, – решила я, поглядев на листочки, которые он держал в руках. – Или жалобу".

Теперь-то я хорошо понимаю, что самые страшные несчастья начинаются с того, что все на свете продолжает идти своим чередом. Все как заведено: продолжают ходить автобусы и не закрылись кафе и магазины, на улицах хохочут девчонки. Но они чужие. А твоя девочка, твоя дочка – её нет. Везде все – как было, но только твоя дочь не вернулась домой...

Девятнадцатилетняя Полина Бакуменко ушла из дому 9 марта 1991 года. Родители были дома, а Полина шила себе брюки. И в то время, когда она сидела за машинкой, зазвонил телефон. Обыкновенный, самый обыкновенный разговор, продолжавшийся не более двух-трех минут. Положив трубку, она сказала маме: "Я скоро вернусь".

И ушла.

Вот и все.

Домой она не вернулась.

Двадцатого марта на первой полосе "МК" в колонке "Внимание: розыск!" была опубликована информация: когда ушла, как была одета, фотография.

А её уже не было на свете...

Про таких людей много не говорят. Есть слово, ярко и, казалось бы, исчерпывающе характеризующее таких, как он: ханыга. Но нам оно не пригодится, потому что в нем, кроме скверного запаха дешевой выпивки, есть и что-то добродушное. А в облике Владимира Герасимова главное – это нечто зловещее. Не человек, а какая-то отвратительная недоделка: неопределенного вида, неопределенного возраста, неопределенных занятий.

Как он познакомился с Полиной и что у них могло быть общего? Разница в двадцать с лишним лет – пустяки по сравнению с вопиющим несоответствием главного в ней и решающего в нем. Полина была симпатичной и нестроптивой дочерью скромных, но не бедных родителей. Она училась в медучилище. С первого раза не смогла поступить в медицинский институт и готовилась ко второй попытке: училась в училище, а вечерами была занята на подготовительных курсах. Времени на пустяки у неё просто не было и, очевидно, не было и желания.

А Герасимов?

Суду он сообщил, что до того, как стал человеком без определенных занятий, он работал в морге, а потом водолазом. Спасал утопающих. На морг он то и дело ссылался, рассказывая, что всегда боялся вида крови... Оставим без комментариев. Но и Герасимов-спасатель – это тоже нечто из ряда вон выходящее. Что же касается неопределенности его последних занятий – это с какой стороны смотреть. При обыске в квартире Герасимова нашли много того, что раньше, говорят, было, и даже в избытке, в государственной торговле не на прилавках, а под ними. Познакомившись с дамами, чьи телефоны украшали записную книжку Герасимова, следствие без труда установило, что все дамы как на подбор работали в больших и всей стране известных магазинах: Пассаж, "Детский мир", ГУМ...

Беда в том, что все сведения, касающиеся отношений Полины и Герасимова, исходят от самого Герасимова. Других нет. И то, что он захотел или счел нужным рассказать, – это все, чем располагали следствие и суд.

Ведь и на след Герасимова вышли едва ли не случайно. Поговорили со всеми подругами и знакомыми. Долго искали какую-то Ольгу, ходили по домам, по больницам, где она, кажется, недавно лежала... Опросили всех, кого могли, в медучилище. И вдруг всплывает какой-то Володя. Кто такой? Где живет? Чем занимается?

Возвращается из-за границы Полинина подруга. Знаете Володю? Да, есть такой человек. Живет на той же улице, что и Полина, буквально через два дома. Второй этаж, вот этот подъезд. Познакомились, когда она гуляла с собакой.

А ведь, по сути дела, это чистая случайность. И если бы Полина вела себя так, как наказывал ей Герасимов (с его же слов!) – "никому не рассказывай обо мне, я работаю в Торговой палате, за границу езжу, там все строго", – очень может быть, сидел бы он сейчас в гостях у одной из своих торговых подруг, пил чай или ещё какой-нибудь благородный напиток (сам сказал в суде, что дряни не пьет, не из таких) и в ус не дул. Победителей не судят. Судят тех, кто недодумал, не все учел, неправильно рассчитал.

Это он позвонил Полине днем 9 марта. Он вызвал её, и она пошла на встречу.

Зачем?

Мы не знаем и не узнаем.

В качестве версии, "сервированной" все тем же Герасимовым, – ей нужен был торт для какого-то домашнего праздника. Герасимов пообещал помочь. Если я не ошибаюсь, они и в самом деле ездили в "Прагу", купили торт...

А потом?

Пришли к нему домой. Его мать подтвердила: да, пришли, видела.

На этом посторонние свидетельства, даже такие скудные, как показания его матери, заканчиваются уже раз и навсегда. В комнате они были вдвоем.

– Она, – заявил Герасимов, – обидела меня.

И чем же?

На стене в комнате, где они находились, висели фотографии его детей. От двух разных, неузаконенных союзов. И почему-то Полина сказала, что это не его дети. Не может быть, чтобы у него были такие дети. Разве он вообще в состоянии иметь детей? Да они на него и не похожи.

Чувствуете, какое изощренное издевательство? Какой же мужчина может его стерпеть?

И он её ударил. Легонько. Так, что она отлетела к стенке и ударилась головой об радиатор. Появилась кровь, которой так боялся бывший работник морга, спасатель Герасимов.

Она бросилась к двери со словами, что сообщит об ударе в милицию.

И он её остановил.

Слова я выбираю вслепую, на ощупь. Ведь до меня их тщательно отобрал Герасимов. Остановил – и что-то еще. Что-то такое жуткое, из-за чего она попробовала выпрыгнуть в окно. Окно она разбила, но больше ничего сделать уже не смогла.