Текст книги "Боль"

Автор книги: Ольга Богуславская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 34 страниц)

Отец Златы когда-то убил Колину маму, и Коля был свидетелем убийства.

Колю поместили в специальную клинику, по просьбе Лили и Боба нашли ему другую семью. Сейчас семьи постоянно общаются, и Коля каждый день повторяет, что хочет жить с Лондонами, но не хочет жить с сестрой.

Лили:

– Мы продолжаем любить Колю и всегда будем рядом, но этот выход самый лучший.

А история Дэниса Брикли – история, которую хочется без конца перечитывать, чтобы она не кончалась.

Джек Брикли узнал о Денисе от приятеля, который ездил в Боровичи под Новгородом усыновлять ребенка. Приятель рассказал, что там живет мальчик, вся беда которого – это его возраст. Ему 12 лет. А таких взрослых детей, тем более мальчиков, стараются не усыновлять. Джек выяснил, что в документах Дениса содержится сакраментальный диагноз: олигофрения в стадии дебильности – то, что в Америке понимают как социальную запущенность, не больше. При этом стоит упомянуть и то, что Денис 4 раза ездил за границу по программе "Вишневый сад" – многих детей после этих поездок взяли, а его нет.

Дениса усыновили только в августе 1999 года.

– Он замечательный, – сказал Джек. – Вы не знаете, какой он замечательный. Ему 12 лет, но он не стесняется показывать, что любит папу и маму. Он очень любит спорт, живопись и поет в хоре. Да, у него оказался превосходный голос. С этим хором он много путешествует – я с ним, конечно. Мы учим его теории музыки, ему нравится, и учителя очень хвалят.

Вместе с нами на праздник приехали Энн, Джоди и Дарси. Энн и Джоди социальные работники агентства "ФРЭНК", а Дарси – фотограф.

Дарси усыновила Сережу 7 лет из Кирова, Джоди – мальчика и девочку из другого штата, а с Энн вообще приключилась совершенно невероятная история. Двадцать лет она безуспешно пыталась стать мамой и, когда поняла, что надежд нет, усыновила двух детей из Румынии. Как только она усыновила второго ребенка, выяснилось, что она беременна. Так в 42 года Энн стала счастливой многодетной мамашей, о чем не устает рассказывать всем, кто хочет слушать.

Это вообще очень важная особенность "ФРЭНКа". Многие его сотрудники усыновили детей, то есть знают проблему не из умных книжек. И дело не в том, откуда они почерпнули свои знания, – а в том, что проблема усыновления для этих людей не способ заработать, а философия жизни.

Вы спросите: а Нина Костина?

Смешные люди...

Зимой 1995 года "ФРЭНК" проводил свой первый "Вишневый сад". Приезжает в Вашингтон первая группа детей из Новгорода. Зимние каникулы, а в Вашингтоне теплынь – красота! Нина приглашает всех детей к себе в гости. И вдруг выпадает снег. Ну снег не снег, а так, чепуха со снежинками. Но для Вашингтона это природный катаклизм. Была объявлена "снежная опасность". Потому что опасно ехать по гладким, как атлас, американским дорогам. И вот всех детей разобрали по семьям, а одна девочка ждала, что за ней вот-вот приедут. И тут её будущие родители звонят и просят оставить её на ночь снег!

За ночь Вика стала называть Нину мамой. Когда Нина её усыновила, ей было 9 лет, диагноз вы знаете: олигофрения в стадии дебильности.

А Мусю из Самарского детского дома Нина усыновила весной прошлого года. Мусе 8 лет. У неё разноцветные глаза, смешные косички, и она самый талантливый ребенок в школе.

Все дети Нины, включая и старшего Мишу, который учится в Бостонском университете, учатся музыке – в доме появился маленький рояль. На пасхальные каникулы Муся и Вика ездили в тихоокеанский круиз с бабушкой Норой. Прелестнейшая 80-летняя Нора – мать Нининого мужа, пожелавшая остаться с Ниной, а не с сыном.

Много лет я занималась проблемой детских домов в России, и наступил такой день, когда я поняла: проблема неразрешима. Во всех детских домах, даже самых лучших, сотрудники воруют. А воруют не потому, что у самих дома есть нечего. Это же так просто! У ребенка, за которого некому вступиться, можно красть все: яблоки, простыни, путевки на юг. А в конце концов жизнь. Потому что изнасилованные, униженные, голодные и никому не нужные дети никогда не смогут стать счастливыми взрослыми.

И вот, приехав в Америку, я вдруг поняла. Нужно бороться не за то, чтобы детские дома стали лучше. Нужно сделать так, чтобы детских домов не было. Совсем. Дети должны жить в семьях. И тогда они начинают вовремя ходить, улыбаться и разговаривать.

Пять тысяч усыновленных детей – это, наверное, пятьдесят детских домов, стертых с лица земли.

Это очень серьезно.

В России не усыновляют больных детей. Значит ли это, что россияне очерствели? Нет. Это значит, в нас все ещё живо чувство ответственности. Мы понимаем, что если большая часть россиян не в состоянии оказать медицинскую помощь родным детям, как можно брать на себя чужую жизнь?

Как правило, за границу уезжают дети или больные, или взрослые.

Возникает законный вопрос: зачем иностранцам наши больные дети? Из года в год наши правоохранительные органы распространяли миф, что наших детей вывозят в рабство или "на органы". Сюжетов о том, как усыновители издевались над приемными детьми, российская Генеральная прокуратура знает всего четыре, как знает и о том, что все насильники в тюрьме, а дети переданы в хорошие семьи. Но нам об этом рассказать забыли, а сюжет о работорговцах живет. Почему он так полюбился нашим прокурорам, сказать трудно. Но к этому мы ещё вернемся. А что касается торговли органами – ну ладно, пусть никто не верит директору института трансплантации академику В. Шумакову, который уже устал рассказывать любознательным, что пересадка органов человека – высокосложная процедура и в среднем лишь один из 17 тысяч человек может быть донором. Своим не верим – послушаем американцев. При Государственном департаменте США существует информационное агентство, а в нем работает господин Тодд Левенталь. В буквальном переводе с английского его должность называется так: программный офицер, отвечающий за разоблачение мифов вокруг международного усыновления и кражи частей тела. Левенталь досконально изучил эту проблему и выяснил, что первая статья об акулах американского империализма, которые расчленяют детей на органы, в 70-е годы была опубликована в газете французских коммунистов "Юманите" и имела ярко выраженный пропагандистский характер. Отдел, в котором работает Левенталь, изучил все статьи на эту тему, опубликованные в мире за последние 30 лет, и ни разу этот сюжет не подтвердился.

Так зачем же американцы усыновляют больных детей?

Усыновление в Америке считается чрезвычайно уважаемым деянием. Поэтому американцы всемерно культивируют усыновление и создали все условия для его благополучной реализации. Нажиться на этом нельзя. Денег усыновителям не платят никаких. И вообще, будущие родители должны быть людьми состоятельными и иметь все условия для воспитания детей – это тщательно проверяется. Почему американцы не боятся брать даже тяжелобольных? Потому что усыновленный ребенок становится полноправным гражданином США и на него распространяется действие страховой медицины. А это значит, что государство берет на себя все медицинские расходы в пределах одного миллиона долларов. Проблемы "нет денег на операцию" или "нет денег на протез или реабилитацию" просто не существует.

Я спросила Никки Ламотт, не боится ли она, что через несколько лет с усыновленными детьми начнутся проблемы: будут воровать, пить, перестанут учиться. Никки защитила магистерскую диссертацию на эту тему. "Я прочитала все книги об этом, изданные с 1975 года. Утверждение, что усыновленные дети генетически поражены, – это миф. Детей нужно любить и помогать им".

В России существует тайна усыновления, в Америке её нет – значит, нет и опасности шантажировать усыновителей. Американские родители рассказывают своим детям, что существует два способа появления детей: первый – это когда малыша приносит аист, и второй – когда ребенка находят в другой стране, вот и все.

А мы не сумели. Не потому, что мы злые, а они добрые; не потому, что мы глупые, а они умные – у них получилось, а у нас пока нет. Да и кто знает, что было бы с американцами, если бы у них в 1917 году... потом в 1941-м... А дети – они-то не виноваты. Им надо расти, им надо, чтобы на ночь их целовали в ушко. А земля, как выяснилось, маленькая. Значит, дети должны расти там, где им лучше. И если в одной стране с этим пока трудно нужно ехать в другую. Земля-то одна на всех. А горе у каждого свое.

До 1995 года в России действовал старый семейный кодекс о браке и семье, в котором отсутствовала глава о международном усыновлении, поскольку наших детей никто не усыновлял.

В 1993 году Верховный Совет РФ принял постановление: отдавать на усыновление только детей-инвалидов. И возникла проблема: а что делать со здоровыми, которых никто не усыновил в России? (Например, детей цыган россияне не берут – и точка.) Что делать с детьми, которых не берут из-за возраста? И вот в 1995 году принимается новый семейный кодекс, в основе которого лежат принципы, действующие во всех цивилизованных странах мира. Первый: иностранные граждане могут усыновить российского ребенка только в случае, если его не усыновляют россияне. Второе: процедура от исполнительной власти перешла к судебной, то есть решение об усыновлении принимает суд. В соответствии с новым законом, если в течение шести месяцев со дня постановки на учет в банк данных ребенка не взяли на усыновление в России, данные можно передавать для международного усыновления. Все организационные проблемы, то есть подготовка к оформлению документов в суде, возложены на органы опеки и попечительства. Туда обращаются представители агентств по усыновлению. А по нашему закону это запрещено. За информацией о ребенке в органы народного образования разрешено обращаться только представителю конкретных усыновителей.

По логике российского законодателя, какой-то хороший знакомый семьи, желающей усыновить ребенка, должен выполнить колоссальную работу: оформить приглашение в Россию, встретить будущих родителей в Москве, отправить туда, где находится детский дом, – то есть в другой город, перевести и нотариально заверить документы и т.д. и т.п. Откуда у американской семьи может взяться такой знакомый? И как в этом случае можно контролировать все, что произойдет с ребенком впоследствии?

В 1998 году приняли поправки к Семейному кодексу, куда вошло и нечто принципиально новое для России: необходимость аккредитации иностранных агентств по усыновлению. То есть от института "друзей семьи" все же перешли к практике, принятой во всем мире, к использованию услуг агентств по усыновлению. Прошло ещё два года, и в марте 2000 года правительство России приняло постановление, регламентирующее механизм аккредитации. Все, можно перевести дух?

Нет-с, бросать в воздух чепчики рано.

В нашей стране есть борец с международным усыновлением. Это Генеральная прокуратура. По какой причине она не на жизнь, а на смерть сражается с людьми, которые хотят стать родителями, сказать трудно. Можно только догадываться, что причиной вооруженного противостояния является предание о несметных богатствах, которые наживают люди, участвующие в процедуре международного усыновления.

Деньги? Давайте поговорим о деньгах.

Очевидно, с точки зрения ГП процесс должен выглядеть приблизительно так. Бездетные американцы, принявшие решение усыновить ребенка в России, должны сплести лапти и, оказавшись в Шереметьево, начать пешее продвижение по просторам нашей родины. По пути следования они будут заходить в детские дома и на ломаном русском языке спрашивать: детей на усыновление есть? Если есть, они достают из заплечных мешков лапти парадные и начинают обходить облоно, облздрав, облсуд, облзагс и обловир – без участия этих служб обойтись нельзя, не говоря уж о переводчике. Сейчас информация о ребенке, которого можно усыновить, передается только в руки потенциального усыновителя. То есть иностранцы, по мысли нашего законодателя и блюстителя законности, должны брать первого попавшегося ребенка и при этом быть готовы месяц, а может, и год сидеть в гостинице и ждать, пока все бумаги будут подписаны, и терпеть переносы заседаний суда без объяснения причин.

Подготовка пакета документов, позволяющих усыновить ребенка, перелет в Россию, проживание в гостинице, перевод документов на русский язык, услуги постоянного переводчика – все это требует денег. Американцы обращаются в агентства по усыновлению – одно готовит документы, другое проводит все необходимые процедуры в России, с тем чтобы, когда все будет готово, будущие родители спокойно могли сесть в самолет и прилететь в Россию. Вот эти-то агентства и находятся под постоянным подозрением у Генеральной прокуратуры. Именно поэтому Генеральная прокуратура и возбудила дело о похищении Любы и возбудит ещё сотни таких дел, поскольку игра стоит свеч: работать не надо, надо только раздувать щеки. Никаких денег! Не позволим наживаться на наших сиротах!

Маленькому Грегори уже сказали, что скоро у него будет сестра. Грегори не знает, что есть на свете Генеральная прокуратура России. Про Россию знает, а про Генеральную прокуратуру – нет.

И вот он бегает по комнате, сияет, как светлячок, а его отец сидит за столом с русским журналистом, смотрит на него, а потом поднимает бокал шампанского и говорит на языке своего сына:

– Для русские люди и наши дети: будь здоров всегда!

Между жизнью и сметой

Один святой сказал: "Когда тебя перестает сжигать любовь, другие люди начинают умирать от холода".

14-летняя Ксения Наливаева умерла не потому, что на её долю не хватило любви. Почему она умерла, пусть каждый попробует объяснить себе сам. Кто знает, может быть, от того, как мы ответим на этот вопрос, зависит ещё чья-то жизнь?

Когда Ксения Наливаева, симпатичная тринадцатилетняя девочка, упала, перелезая через забор – обыкновенный деревенский забор в селе Тарханка Глубоковского района Восточно-Казахстанской области, – она, конечно, не знала, что в этот день кончилось её детство. Не могла она знать и о том, что царапина на колене была началом взрослой трагедии. Вот только взрослой она успела побыть недолго.

Царапина почему-то не заживала. А потом начали болеть суставы. Родители стали водить её по врачам, повезли в Усть-Каменогорск. Врачи с удивлением смотрели на ребенка и высказали осторожное предположение, что это – ревматизм. Но боли усиливались. И однажды Ксению увидела старушка, обыкновенный терапевт, у которой в практике был страшный случай. Внешний вид Ксении отчаянно его напоминал. И она сказала родителям, что ребенка нужно немедленно везти в новосибирский онкологический центр.

Деревня, в которой живут Наливаевы, существует лишь благодаря каким-то божьим причудам. Полная безработица и повсеместный голод. Семья Наливаевых держалась благодаря тому, что у них был старый грузовик "Урал". На нем Юрий, отец Ксении, возил людей на свадьбы, похороны и охоту.

На лечение требовалось пять тысяч долларов.

Продали "Урал" и все, что можно было продать в доме.

Потом Юра пошел в церковь. Священник сказал ему: денег нет, но можешь стоять на паперти.

Деньги дал директор завода в Усть-Каменогорске. Но они мгновенно кончились. А состояние Ксении ухудшалось с каждым днем.

Лечение в Новосибирске начали в августе 1999 года.

И в это же время в Усть-Каменогорск прилетела Нина Костина, председатель совета директоров Фонда международной помощи ребенку "ФРЭНК". И жена губернатора Усть-Каменогорска рассказывает ей о Ксении. Вечером этого же дня в аэропорту Костина видит на стеклянной двери листовку, написанную родителями Ксении. На этой листовке была и фотография девочки. Этот листок с мольбой о помощи, наклеенный на грязную дверь, и рассказ жены губернатора произвели своего рода короткое замыкание. Костина прилетает в Москву и начинает наводить справки. И вот что она выяснила. В начале 90-х годов по инициативе Михаила Горбачева в крупных промышленных городах России были построены детские онкологические центры. В Москве авторитетные специалисты подтвердили, что лечение в этих клиниках дает хороший результат. Это во-первых. И во-вторых, фонд "ФРЭНК" связался со знаменитым немецким онкологом Валентином Герайном, которому послали выписку из медицинской карты Ксении Наливаевой. Герайн очень хорошо отозвался о новосибирской клинике и подтвердил, что лечение девочки проводится правильно.

Время от времени звонили в Новосибирск.

Все шло хорошо.

И вдруг в феврале 2000 года отец Ксении звонит из Новосибирска и сообщает, что Ксению заразили гепатитом.

Очень важно, чтобы читающие эти строки представляли себе, что ни Костина, ни сотрудники фонда Ксению и её родителей никогда не видели. Связь между родителями девочки и фондом "ФРЭНК" была в полном смысле этого слова воздушной. И Юрий Наливаев позвонил в Москву не потому, что он надеялся хоть на какую-то помощь, а потому что нестерпимая боль и полное бессилие не давали ему покоя. Когда Костина впервые услышала о Ксении, узнала она и о том, что её отец существует на последнем пределе человеческих возможностей. Его безрассудное и беспредельное стремление бороться за спасение дочери трогало всех, кто разговаривал с ним хотя бы несколько минут.

Позвонили Герайну. Он сказал: "Если есть деньги на лечение, немедленно везите девочку в Идар-Оберштайн, в клинику профессора Фаузера". Спустя несколько дней пришло приглашение.

И наконец Наливаевы улетели в Германию.

Там о них узнали их бывшие соседи, эмигрировавшие из Казахстана немцы. В клинику профессора Фаузера стали приходить люди, они забирали девочку на выходные, приносили фрукты, деньги, поддерживали родителей. И получилось, что к тоненькой цепочке помощи все время присоединялись новые звенья.

В Германии Ксения находилась до августа. Ее удалось привести в состояние устойчивой ремиссии. И прямо из Германии девочка полетела домой, в Тарханку, где она не была целый год.

То, что произошло потом, родители Ксении назвали "три дня счастья".

Три дня у неё ничего не болело.

Три дня она улыбалась.

Пришли друзья из школы. Они гуляли по улицам деревни, как гуляют другие дети.

И вдруг начались дикие боли в суставах и в пояснице.

На медицинском языке это называлось "очень ранний рецидив".

Обезумевший отец повез Ксению в Алма-Ату. На машине, которую одолжил у знакомых. 1200 километров боли.

В алма-атинской больнице не оказалось не только самых элементарных медикаментов, но и крови для переливания. Юрий каждый день ходил в ближайшую воинскую часть, чтобы получить кровь для изнемогавшего от страданий ребенка. Письмо в Москву, в фонд "ФРЭНК" Юрий написал после того, как дежурная медсестра сказала, стоя у кровати Ксении: "Зачем вы тратите деньги, все равно она умрет".

Письмо было отчаянное.

Связались с Германией.

Снова начали звонить всем специалистам, которых сумели отыскать в разных городах мира.

Пока шли переговоры, Ксению решили положить в отделение онкогематологии республиканской детской клинической больницы в Москве.

Привезли её уже совершенно лысую и отекшую. В приемном покое РДКБ закончилось действие обезболивающего препарата. Ксения начала кричать от боли.

Сколько может выдержать человек?

Нина Костина, Юрий и Ксения Наливаевы познакомились в отдельном боксе РДКБ. Кровать, тумбочка, капельница, тусклые стены. Когда заканчивали медицинские процедуры и боль стихала, ребенку оставалось только лежать и плакать от ощущения безнадежности. Привезли телевизор с видеомагнитофоном, накупили кассет с мультиками. Когда заяц спасается от волка, терпящий бедствие ребенок получает витамин надежды, которого нет ни в каких лекарствах. О чем думало высокое начальство, утверждая проект клиники, в котором не предусмотрены ни комнаты отдыха для падающих с ног родителей некоторые неделями не выходят на улицу, – ни просто детские комнаты, в которых можно хоть несколько минут посидеть с ребенком, во что-нибудь поиграть, кого-нибудь погладить, покатать на веревочке?

В середине октября, в ночь с пятницы на субботу, раздается звонок телефона. И Юрий Наливаев говорит Костиной: "Если вы хотите попрощаться с Ксенией, приезжайте. Врач сказал – шансов нет".

В субботу рано утром Нина Костина и глава московского представительства "ФРЭНКа" Армен Попов приехали в РДКБ. Вызвали из дома профессора Карачунского, собрали врачей и начали думать: можно ли что-нибудь сделать?

В течение семидесяти дней, которые Ксения провела в клинике, расчет строился на то, что ей будут делать пересадку костного мозга.

Но такую операцию во всем мире делают в состоянии ремиссии больного.

А она все не наступала.

Стали выпытывать у врачей: а нет ли смельчаков, которые действуют вопреки принятой практике?

Карачунский сказал: в атакующий период болезни только три клиники в мире рискуют делать эту операцию. Госпиталь Сент-Джуд в Мемфисе, США, клиника профессора Славина в Израиле и клиника профессора Фаузера, в которой лежала Ксения.

Для пересадки костного мозга нужен донор.

Родной брат Ксении находился в Москве вместе с родителями. Он мог быть идеальным донором, но прежде, чем делать пересадку, проводят типирование, то есть анализ на совместимость с организмом больного.

Типирование давным-давно можно было провести в Москве. Но его не сделали. Думали, не понадобится.

А почему?

Потому что в нашей стране не принято биться за больных.

Я не говорю об отдельных врачах, которые готовы умереть вместо больного и которые в России были, есть и будут. Но дело не в них, а в системе, при которой малое количество шансов на успех просто не предусматривает никаких действий.

Врач может сделать потрясающую, уникальную операцию, а больной умрет из-за того, что к нему вовремя не придет медсестра, потому что она ко всем подходит, скажем, раз в час. А если сюда нужно заглядывать раз в двадцать минут – это уже вопрос организации здравоохранения. Тем более если нужно позвонить в клинику другого города, послать факс, проследить за получением ответа, положить его на стол врачу и т.д. Нет механизма защиты, есть только социальное пособие на похороны.

Как только Александр Карачунский произнес, что в клинике Фаузера делали пересадку костного мозга в отсутствие ремиссии, Костина начала звонить в Германию. Полагаю, что ничего, кроме раздражения, она у врачей не вызывала.

В клинике Фаузера сказали, что готовы помочь, но типировать кровь донора в этой ситуации предпочитают сами. Время пошло на дни. Как доставить кровь Ксении и её брата в Германию?

У Костиной американский паспорт, и виза ей была не нужна. В понедельник она вылетела в Германию. В четверг пришло сообщение, что ребенка можно везти.

И наступил решающий момент. Надо было принимать решение.

Все понимали, что один процент – "за", а девяносто девять – "против". Но кто знает, один процент – это вообще сколько? Если спросить у родителей погибающего ребенка, они ответят, что очень много. По сравнению со смертью. А наши врачи, вынужденные все переводить в койко-дни, скажут, что это вообще нисколько. И у каждого будет своя правда.

"ФРЭНК" никакой выгоды от этого рискованного мероприятия не получал, а расходы составляли около 70 тысяч долларов. Но даже у самого трезвого финансиста иногда появляется потребность сделать что-нибудь коммерчески бессмысленное.

Стали готовить Ксению к трудной дороге.

К этому моменту стало ясно, что в клинике Ксения больше находиться не может – хотя бы на ночь её необходимо было отвозить в Подольск к родственникам, чтобы она не упала духом и не сорвалась. Сотрудники фонда по очереди стали ездить за ней утром и поздно вечером отвозить её назад. Участие в этой отважной попытке породило какую-то живую цепочку, и почему-то звенья её то и дело прибывали.

Незадолго до отъезда Ксении начали делать уколы. Препарат называется пэг-аспарагиназа. В РДКБ его не было, пришлось взять в долг у другого больного. И тут выясняется, что в Москве его нет. Стали звонить в Германию, на фирму, которая его производит. Там сказали: берите, но как доставить его в Москву? Оно должно постоянно храниться во льду. Была суббота, а следующий укол надо было делать в воскресенье. Позвонили в представительство "Люфтганзы" в Шереметьево. Просто так, от безысходности. Человек, который снял трубку, молча выслушал все, что можно было рассказать про Ксению, и неожиданно довольно резко сказал: деталей достаточно, сообщите ваш телефон.

Сообщили.

Через тридцать минут диспетчер "Люфтганзы" Альберт Щербаков звонит и спрашивает: где в данный момент находится лекарство? Во франкфуртском аэропорту. Немецкий волонтер фонда Эва-Мария стояла возле очереди пассажиров, идущих на посадку. Но что она могла сделать? Щербаков передает: пусть ваш человек подойдет к дежурному менеджеру "Люфтганзы". Подошла. К тому времени Альберт послал телекс пилоту на борт самолета, который в эту самую минуту набирал высоту по маршруту Париж-Франкфурт-Москва. После того как переговорили менеджеры, пилот прислал ответ: "Если лекарство встретят в Москве, я, конечно, возьму его на борт, да поможет Бог этой девочке".

Когда приехали поблагодарить Щербакова, выяснилось, что когда-то его новорожденному ребенку тоже понадобилось лекарство, которого не было в Москве. И тогда ему тоже помог пилот...

Буквально за несколько часов до вылета в Германию оказалось, что у брата Ксении нет в паспорте штампа, разрешающего выезд за границу. Позвонили ночью в посольство Казахстана... А сотрудник МИДа Александр Николаевич Пикалев помог связаться с посольством Германии и немецкие дипломаты через несколько часов выдали визы, за которые не взяли денег.

Во Франкфурте самолет подогнали к такой полосе, куда смогла подъехать машина "скорой помощи".

23 октября Ксения поступила в клинику профессора Фаузера в городе Идар-Оберштайн. Через несколько дней президент Германии, узнав о судьбе Ксении, прислал в клинику 2000 марок. 19 ноября сделали пересадку костного мозга. А 8 декабря Ксения умерла.

Опоздали.

Если бы в Москве была такая клиника...

* * *

Конечно, в борьбе за жизнь Ксении Наливаевой не последнюю роль сыграла невероятная история другой девочки.

В 1994 году "ФРЭНК" проводил в Грузии гуманитарную акцию по спасению детей из детского дома в Каспи. Опухшие от голода дети, покрытые коростой и язвами, ничем не отличались от детей, попавших в фашистский концлагерь.

В те дни их нашел человек, у дочери которого началась лейкемия.

Тринадцатилетнюю Русудан Камбрашвили привезли в Америку, в клинику Сент-Джуд. Почему именно туда? Может быть, не только потому, что там специализируются именно на этой болезни – история возникновения клиники похожа на сказку. Голливудский актер Томпсон никак не мог получить роль. И он дал обет: если получит – построит больницу. Роль ему дали. И он построил клинику Сент-Джуд.

Так вот, выяснилось, что на лечение Русудан требуются бешеные деньги, 250 тысяч долларов. И в октябре 1995 года эта клиника устроила на главной финансовой улице Америки, на Уолл-стрит, сбор средств в пользу детей, больных лейкемией. В этой акции принимала участие и тяжело больная красавица Русудан.

Русудан пересадили костный мозг чужого донора, и девочка начала новую жизнь. Узнав о том, сколько стоило лечение, Нанули Шеварднадзе, жена президента Грузии, сказала, что на эти деньги можно было вылечить всех детей Грузии. Стоило ли тратить их на одного-единственного ребенка?

Об этом лучше спросить у отца Русудан.

* * *

Гибель Ксении Наливаевой заставила сотрудников "ФРЭНКа" ещё раз задуматься о том, что нужно знать и что следует делать в борьбе с этим страшным недугом.

В декабре 2000 года президент Совета директоров фонда "ФРЭНК" Нина Костина встретилась с Михаилом Горбачевым, фонд которого постоянно принимает участие во многих гуманитарных программах.

Реакция Михаила Сергеевича на слово "лейкемия" оказалась очень эмоциональной. Горе президента СССР и родителей Ксении – одно.

Было принято решение о проведении совместной акции "Горбачев-фонда" и фонда "ФРЭНК" по сбору средств в помощь больным лейкемией.

Эта акция прошла в Вашингтоне 21-22 апреля.

Вечером 21 апреля в посольстве России в США был устроен прием в честь Михаила Горбачева. Впервые за десять лет Горбачев переступил порог нашего посольства. Вместе с ним в зал приемов вошла и Русудан Камбрашвили.

В Америке многие знают, что во времена перестройки Михаил и Раиса Горбачевы постоянно помогали детям, больным лейкемией. Весь гонорар книги Раисы Горбачевой "Я надеюсь" был передан больным детям.

На вечер были приглашены сенаторы, конгрессмены и меценаты Америки, а также лауреат Нобелевской премии мира Бетти Уильямс и бывший посол в СССР Джек Мэтлок. Для официантов были специально сшиты в России алые косынки, нарукавники и фартуки, украшенные инициалами Горбачева. Над залом реял самолет, украшенный его фамилией.

Вечер открыл посол России в США Юрий Ушаков.

Пятнадцатиминутная речь Горбачева была очень неформальной.

Он сказал, что лейкемия – чудовищная болезнь и бороться с ней надо всем вместе. Что чувства родственников погибающего от неё человека невозможно передать. Что десять лет назад в России вылечивали лишь десять детей из ста пораженных лейкемией, а сейчас – от 80 до 90. Но каждый погибший ребенок – это боль, которой нет конца. Еще Михаил Горбачев рассказал о том, что в Международном фонде социально-экономических и политологических исследований, который носит его имя, недавно создан фонд имени Раисы Горбачевой, который спонсирует исследования и лечение детей, больных лейкемией.

На следующий день утром для Горбачева и представителей деловых кругов Америки был организован круиз на борту исторической яхты "Секвойя".

Дело в том, что с 1933 по 1977 год "Секвойя" официально являлась яхтой президентов США. Президент Рузвельт и британский премьер Черчилль обсуждали на борту "Секвойи" стратегию Второй мировой войны, а президент Джон Кеннеди отпраздновал в кают-компании свой последний день рождения.

На борт яхты могут попасть не более пятидесяти человек, и люди, встретившие рассвет на её палубе 22 апреля, заплатили за этот круиз в обществе Горбачева немалые деньги, как и было предусмотрено программой сбора средств. Между прочим, в круизе принял участие гитарист Рик Монро, которому задолго до этого дня выслали ноты любимых песен Горбачева.

Пел Горбачев сам. Первой была любимая песня Раисы Горбачевой "Как много девушек хороших", а второй – любимая песня президента СССР "Темная ночь".

Потом Михаилу Сергеевичу захотелось порулить.

Он взял штурвал и через несколько мгновений яхта накренилась. Капитан "Секвойи" хотел помочь именитому гостю, но он ответил: "Пока я сам не вырулю – с капитанского мостика не уйду, у меня так во всем".