Текст книги "Боль"

Автор книги: Ольга Богуславская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 34 страниц)

Фомичева пошла в прокуратуру. Там удивились, но посоветовали пойти в милицию. Пошла. Потом ещё раз. Потом снова... И только в начале июля, когда Фомичевы сами привезли директора школы в милицию, там составили фоторобот незнакомца, но сотрудник, который занимался этим, не сумел "состарить" изображение, а того, кто мог бы это сделать, до сих пор не нашли. Лето, все в отпусках. В прокуратуре тоже лето. Директора школы не допросили.

Первого июня Фомичевы отвезли в прокуратуру Московской области заявление о том, как они сами ведут расследование убийства сына. Прокурор Лобни живо отозвался: в торжественной обстановке он сообщил Фомичевым, что нерадивый Шварев от дела отстранен и теперь расследованием будет заниматься Виктор Георгиевич Симаков, заместитель прокурора.

Дело было 25 июня, а 23 июля Фомичевым позвонили из прокуратуры и сообщили, что расследование приостановлено. Нету подозреваемого. Как появится, так расследование возобновят.

Честно говоря, больше всего мне хотелось бы знать: поведал ли кто-нибудь прокурору Московской области об одном феноменальном обстоятельстве в деле Кабанова?

У Кабанова, оказывается, есть алиби.

И подтверждает его – кто бы вы думали?

Заместитель прокурора Лобни Виктор Симаков.

Оказывается, в день, когда произошло убийство Дениса Аистова, Симаков вызвал Кабанова в прокуратуру для проведения очной ставки по старому уголовному делу. И в прокуратуру Кабанов вместе с матерью пришел именно в тот самый час, когда он, Кабанов, согласно обвинительному заключению, увел Аистова из дому в лес.

Правда, Симаков и Кабанов заранее не обговорили детали спасительного алиби, поэтому Симаков утверждает, что Кабанов пришел для участия в очной ставке, которую Симаков проводить почему-то передумал, отчего в деле нет никаких следов присутствия Кабанова в прокуратуре в роковой день убийства Аистова. А Кабанов говорит, что в тот день был вызван в прокуратуру для ознакомления с материалами дела. Симаков поведал следствию, что Кабанов забыл паспорт и пришлось ему бежать за ним домой, – а Кабанов об этом почему-то не знает. Странно, правда?

Следователь Мытищинской прокуратуры, которая вела дело по убийству Аистова, допросил женщину, которая работала в ту пору в одном кабинете с Симаковым. Женщина прекрасно помнит этот день, поскольку он совпал с днем рождения её подруги. Она категорически отрицает то, на чем столь же категорически настаивает Симаков. Кабанова она в тот день не видела. В кабинет он не заходил.

Теперь эта строптивая женщина работает в другом месте. Мытищинская прокуратура признала показания заместителя прокурора Лобни Виктора Симакова ложными, но этот пустяк никак не отразился на его деятельности на посту второго лица в прокуратуре города. И получается, что, с одной стороны, Симаков долго трудился над созданием алиби Кабанова, а с другой стороны, тот же Симаков принял решение о приостановлении расследования по делу об убийстве Антона Фомичева.

Если вдуматься, звучит это так: может, прокуратуре "повезет" и в ближайшее время убьют ещё двух-трех подростков, тогда можно будет сличить, сравнить, проанализировать, и вот уж после тщательного и кропотливого изучения всего, что доставят в прокуратуру родители убитых, можно будет и самим взяться за дело. Но можно и не браться: кто знает, какой ещё сотрудник прокуратуры Лобни захочет помочь обвиняемому и чем готов будет пожертвовать? Кстати, в материалах дела по обвинению Кабанова имеются показания свидетелей, которые следовало бы прочитать повнимательнее. В них речь идет о том, что многие сверстники Кабанова перестали с ним общаться после того, как убили подростка Алексея Магагарова, – многие считают, что Кабанов виновен и в его гибели.

Не слишком ли много совпадений? И сколько все же подростков погибло в Лобне?

Нелишне будет напомнить, что дело по факту исчезновения Аистова сначала возбуждать отказались. Возбудили его за три дня до того, как обнаружили труп подростка. Кто-то может подумать, что это сделали задним числом, а может, прокурору Лобни было какое-нибудь видение... Теперь вот настал черед приостановить дело об убийстве Фомичева.

Почему-то в прокуратуре считают, что родителям убитых очень нравится сюда ходить, сидеть под дверями вечно закрытых кабинетов, терпеливо выслушивать, как их отчитывают за то, что они отрывают людей от работы, молчать, когда на них кричат, – нравится, конечно, потому что зачем бы иначе они сюда ходили?

Почему-то в прокуратуре думают, что родители убитых детей – люди умственно неполноценные, не понимают простых вещей и контакты с ними нужно сводить к минимуму.

Вообще любознательность потерпевших всегда переходит границы разумного. Зачем, например, мать погибшего Антона Фомичева лазила на заброшенный склад через разрушенную стену? Ей, видишь, не дает покоя то, что одежда и обувь сына были необыкновенно чистыми. И для неё это означает, что сына на склад могли привезти на машине, тогда как в прокуратуре уверены, что он мог сам перелезть через стену. Или перелететь. А ещё была у следователей тайная надежда на то, что в крови Антона Фомичева обнаружат признаки употребления алкоголя или наркотиков. Тогда дело можно было бы закрыть и пораньше, потому что наркоманы мертвые лучше, чем живые. Но ни алкоголя, ни наркотиков в крови Антона не обнаружили.

Меня часто спрашивают: почему я не делаю различия между "громкими" уголовными делами и "тихими", вроде бы журналисты предпочитают заниматься тем, что у всех на слуху?

Для меня различия очевидны. "Тихие" дела – это сотни и тысячи уголовных дел, погребенных на полках прокуратур именно в силу своей незаметности. Убитые говорят очень тихо, и то лишь с теми, кто их помнит. Смерть депутата Государственной думы волнует прокуратуру несравненно сильней, чем пустяковенькое убийство подмосковного школьника. Эти дела президент не берет под свой контроль, из-за них не вылетают из своих добротных кожаных кресел генеральные прокуроры – значит, не те это дела, на которые стоит тратить силы одного-двух следователей перегруженных провинциальных прокуратур.

Была я в прокуратуре города Лобни. Разумеется, разговаривать со мной не стали. Заместитель прокурора г-н Симаков посмотрел на меня так, будто его сейчас стошнит.

К таким расстройствам пищеварения у сотрудников прокуратуры я привыкла. Поразило меня не это. Прокуратуру, видно, недавно отремонтировали, обои новые поклеили. На стенах ещё не появились надписи из трех знакомых букв. А прямо у входа в кабинет прокурора Лобни висит единственная картина: снега, снега, и от горизонта – стая пингвинов идет нестройной толпой, видно, кушать очень хочется.

Может, если бы там ещё какие-нибудь батальные полотна висели, я на этих ленивых птиц, которые, говорят, и летать-то не умеют, и внимания не обратила. Но, кроме этих пингвинов, в прокуратуре Лобни просто никого не было.

Следствие ведут пингвины?

Убийство в доме судьи

Первого апреля в восемь часов утра Оксана Бутырина, как всегда, поехала в МГУ на лекции. Она училась на первом курсе социологического факультета. Мама проводила её до лифта, поцеловала. Прежде чем сомкнулись дверцы лифта, Оксана спросила: "Мама, как я сегодня выгляжу?"

Исчезновения

Как может выглядеть семнадцатилетняя девушка из благополучной семьи? Веселая, жизнерадостная, ещё не вполне повзрослевшая. И внешностью бог не обидел – худенькая, высокая, чернобровая...

В тот день она выглядела хорошо.

Договорились, что, если Оксана освободится пораньше, часам к пяти, поедут с мамой покупать подарок – у отца в воскресенье день рождения.

Ни в пять, ни в шесть она не появилась. И ни разу не позвонила. Все это было странно. Странствования за полночь и безудержные гулянья в семье были не приняты. Оксанин отец, профессор МГУ, неуклонно настаивал на том, чтобы позже одиннадцати Оксана не задерживалась. Если возникали обычные в таком юном возрасте проблемы – чуть позже, ещё чуть-чуть, – Оксана всегда звонила, и её встречали на улице. Правда, нельзя сказать, чтобы Оксану такая "старорежимность" совершенно удовлетворяла. Среди её новых знакомых по факультету были и такие, кому было просто невдомек, как можно не ходить на ночные дискотеки, в модные клубы и что вообще значит – ночью непременно находиться дома. А жить когда?

Однако все это было нечасто. И уж вовсе не бывало такого, чтобы Оксана за весь день ни разу не позвонила.

Тем не менее к одиннадцати часам вечера ни одного звонка.

Оксанина мать начала звонить её подругам. В два часа позвонили по "02". Там ответили, что если человеку 17 лет и он не пришел домой ночевать, это вполне естественно и вовсе не является поводом для звонка в милицию.

Второго апреля утром Оксанин отец поехал в МГУ, чтобы узнать, не пришла ли она на занятия. На занятиях её не было. Снова позвонили по "02" там сказали, что нужно звонить в бюро несчастных случаев. Оттуда направили в "неотложку". А в "неотложке" минут через десять дали телефон "труповозки". Почему? Потому что Оксана была в списках.

Выяснилось, что в 11 часов 40 минут труп Оксаны привезли в морг. Девушка, которая отвечала по телефону, сказала Оксаниной матери, что она вся исколота, "она у вас наркоманка".

В эту минуту надежда на то, что произошла ошибка, вспыхнула в последний раз. Оксана – наркоманка? Нет. Так, может быть, это не она?

Описание одежды, особенно оранжевые джинсы, да все, все было Оксанино. А ещё сообщили, что труп Оксаны привезли с улицы Жуковского, и дали телефон.

Название этой улицы ничего Оксаниной матери не говорило. Никаких знакомых дочери с этой улицы она не знала. Но в морге её твердо заверили, что сейчас там к телефону подойдет мама и все расскажет.

Какая мама? Чья мама?

Станислава Альбиновна набрала номер.

К телефону тотчас подошла женщина. Станислава Альбиновна сказала, что она – мать Оксаны Бутыриной. Первые слова на другом конце провода – какая трагедия, какое несчастье. Рассказ же этой женщины, которую зовут Наталья Андреевна Бонч-Бруевич, начинался с того, что накануне вечером, приблизительно в половине десятого, в дверь позвонили. Она открыла. Перед ней стояла совершенно незнакомая девушка. Девушка сказала, как её зовут, и сообщила, что хочет видеть Андрея Бонч-Бруевича, сына Натальи Андреевны. Они вместе учатся в МГУ, знакомы и все прочее.

Наталья Андреевна сообщила незнакомке, что сына нет дома. Однако девушка решительно "оттерла" её в сторону и вошла в прихожую. Наталья Андреевна от такой дерзости опешила и впустила настойчивую гостью в квартиру. Ей показалось, что девушка ведет себя странно – то ли пьяная, то ли ещё что. Запаха алкоголя не было, однако вела она себя как выпившая.

Наталья Андреевна отвела девушку в одну из комнат и оставила её там одну – девушка настойчиво повторяла, что намерена дождаться Андрея.

В квартире кроме хозяйки, по её словам, находились ещё её муж, бабушка и старая приятельница. Они смотрели телевизор, и как раз закончилась серия "Санта-Барбары" – поэтому Наталья Андреевна и запомнила время. Часов около одиннадцати Наталья Андреевна зашла в комнату, где находилась Оксана, – та сидела, опустив голову на грудь, и как-то странно полусползала-полусклонялась в сторону. Наталье Андреевне даже как будто послышалось легкое похрапывание. Она решила, что девушка засыпает, решила её не будить и ушла спать.

Около пяти часов залаяла собака, и Наталья Андреевна, которую разбудил этот лай, решила, что Оксана хочет уйти. В прихожей никого не оказалось, она заглянула в комнату. Оксана в пальто лежала на полу головой к окну, ногами к двери. Наталья Андреевна испугалась, бросилась к ней, от волнения не поняла, есть ли пульс. Она положила ей в рот таблетку валидола, разбудила мужа, приятельницу и вызвала "скорую".

Врачи "скорой", которая прибыла на улицу Жуковского в 5 часов 40 минут, сказали, что Оксана мертва.

Да, ещё Наталья Андреевна Бонч-Бруевич хотела узнать адрес Бутыриных, чтобы приехать и помочь.

Станислава Альбиновна сквозь туман не доходивших до неё слов так и не поняла, чем именно помочь. Деньгами?

Третьего апреля утром в морге Бутыриным выдали справку, в которой значилось, что Оксана умерла от острой сердечной недостаточности. Попросили, чтобы к ним вышел врач, который только что делал вскрытие. Зачем? Последовал уже знакомый ответ "нет". Однако Станислава Альбиновна и Григорий Николаевич не уходили, и минут двадцать-тридцать спустя, то есть приблизительно в начале двенадцатого, к ним вышла доктор Богачева.

Первые слова Богачевой: "Что вы можете сказать о девочке?"

Бутырины могли сказать о своей дочери много, однако сейчас им казалось уместней, чтобы говорил врач. Тем более что вскрытие было окончено считанные минуты назад.

– Девочка чистая, – сказала доктор Богачева, – только немного увеличено сердце. Чем болела?

Когда Оксане было 2 года, она перенесла скарлатину. Потом было осложнение, функциональные шумы в сердце. Больше ничего заслуживающего внимания врача. Поскольку слова дежурной "она у вас наркоманка" не давали покоя, спросили и об этом. Последовал ответ: у неё есть один синячок на руке, но трудно сказать, укол это или синяк. Больше ни на какие вопросы доктор Богачева не отвечала. Сказала, что можно хоронить, а все остальные вопросы – к милиции.

Вечером этого дня Григорий Николаевич позвонил в милицию участковому Чернийчуку. Григорий Николаевич хотел отнести в милицию Оксанину записную книжку. Она ведь нужна для работы, там телефоны и адреса знакомых. Оказалось, не нужна. Все ясно, бытовая смерть, и встречаться с родителями незачем, разве что после похорон.

Отравленные марки

Интересные слова – бытовая смерть. Звучит, конечно, неприятно, особенно для родителей, но зато сразу понятно все, что важно для работы милиции. Странно, что Бутырины сразу не догадались, что смерть Оксаны милицию не заинтересует, как не интересует её теперь разбитое стекло в подъезде. Дело житейское.

Мы, конечно, народ привычный, – и зубы лечить, и сапоги покупать, и путевки в дом отдыха, где в комнате не воняет из туалета, – все знаем, что надо делать по знакомству. Всю жизнь так делали. Но вот чтобы дело уголовное заводить по той же схеме – это не всякий знает, а только тот, у кого случилось несчастье. И дело не в том, что профессор Бутырин, буржуй в очках и шляпе, звякнул кому надо и колесо закрутилось, а в том, что, пока он не поднял на ноги всех знакомых своих знакомых, никому и в голову не пришло заводить уголовное дело по факту смерти 17-летней Оксаны при невыясненных обстоятельствах в чужой квартире.

Немногочисленные бумаги, сопровождающие эту бытовую историю, были переданы из милиции в Басманную прокуратуру, и 4 апреля было возбуждено уголовное дело.

Пятого апреля впервые были допрошены Наталья Андреевна и Андрей Бонч-Бруевичи. Андрей сообщил следователю, что обо всем случившемся он узнал от своего друга Михаила Мещерякова. А дело в том, что 31 марта отец выгнал из дома его сожительницу Анну С. На этой почве в квартире на улице Жуковского и произошла ссора, и 1 апреля около полудня Андрей ушел из дома. До 5-го он дома не появлялся – все это время он был у Мещерякова и пил. 2 апреля звонила его мать, но Андрей не стал с ней разговаривать. На другой день она позвонила снова и рассказала Михаилу о том, что у них в квартире умерла девушка. Мещеряков поехал в милицию, узнал, что произошло, и там следователь попросил передать Андрею, чтобы он явился для беседы.

Андрей явился...

Из протокола допроса свидетеля Грушина Николая Гавриловича, врача центральной подстанции "Скорой помощи":

"На центральной подстанции я работаю с 1970 года, в специализированной токсикологической бригаде – с 1972 года.

Второго апреля я находился на дежурстве вместе с фельдшером Косоруковым и Дашковым... Нашей бригаде через диспетчера был передан вызов... поводом для вызова записано отравление наркотиком. Я хорошо помню этот выезд. Мы зашли в нужную нам квартиру. Там находились мужчина и женщина. Женщина провела нас в комнату, расположенную прямо напротив входной двери в квартиру. Там стоял большой стол овальной формы, около которого, ближе к окну, головой к нему на спине лежала молодая женщина. Одета она была в джинсы и ещё во что-то, сейчас не помню. На лице и на одежде у неё были следы рвоты... Я осмотрел девушку и констатировал её смерть. Никаких видимых телесных повреждений, кроме следов укола иглой на локтевом сгибе, я не заметил. В ходе осмотра я обнажил грудь и спину девушки, ниже пояса я её не раздевал. ...Лично мне данная ситуация со смертью девушки до сих пор кажется непонятной, так как было очень странно, если судить по пояснениям хозяйки квартиры, что пришедшая своими ногами молодая здоровая девушка вдруг умирает. Я просмотрел вещи девушки в её сумке... Была ли в сумке записная книжка, я не помню, но было что-то, кроме зачетки, что содержало листы бумаги, формат этого предмета был маленький, типа записной книжки, в этом предмете я нашел два кусочка бумаги типа марки, размером примерно 0,5х0,8 см. Я обратил на эти марки внимание, так как в настоящее время на таких марках часто переправляют наркотики, одна марка – одна доза... Когда мы осмотрели вещи, то в квартире уже были сотрудники милиции, у которых и остались вещи умершей..."

Допрос Грушина – документ в высшей степени любопытный. В нем одни загадки.

Начинаются они с самого момента вызова. Диспетчер записал адрес Бонч-Бруевичей, фамилию Оксаны, причина вызова – отравление наркотиком, а в графе "кто вызывает" – написано "соседи".

Наталья Андреева категорически настаивает, что это она вызвала "скорую", но причину вызова не называла, поскольку сама не знала и до сих пор не знает, как и отчего умерла Оксана.

Любопытно. Кто же первый произнес слово "наркотики"?

Доктор Грушин работает на "скорой" с незапамятных времен. Он сам пишет, что рассказ хозяйки квартиры о смерти девушки показался ему странным. Как же могло случиться, что он осмотрел Оксану наполовину, до пояса? Ему ли не знать, что в случае чего (а ведь ему самому кажется это "чего") его описание трупа просто не имеет цены, ведь он увидел её первым...

Следующий вопрос: что Грушин сделал с марками? Он передал их сотрудника милиции, обратил их внимание на этот весьма специфический предмет? Да и где сами марки? Не передал, не обратил. Марок нет. Они исчезли.

И, наконец, главное. Грушин утверждает, что Оксана была в брюках и свитере. А прибывшие по вызову врачей сотрудники милиции утверждают, что Оксана была в пальто. Как это понимать?

Протокол допроса оперуполномоченного Силакова: "Примерно в 5 часов 2 апреля я от дежурного получил сообщение о том, что в квартире по адресу... находится труп, в связи с чем я вместе с группой немедленного реагирования в составе милиционера Шелухина, водителя Горбаньчука и инспектора службы или Капелькина, или Кундаева выехал по указанному адресу. Вместе со мной в квартиру вошел Шелухин... В квартире кроме хозяйки находилась и какая-то женщина, её я записал понятой при осмотре. Как сказала хозяйка, эта женщина приходится ей родственницей и приехала в гости... Я заходил не во все помещения квартиры, а только на кухню, в комнату, где был труп, а также в комнату, где находилась бабушка (всего комнат в квартире пять. – О.Б.)... Труп лежал на спине, спереди слева на одежде были рвотные массы... Врачи сказали, что девушка мертва, признаков насильственной смерти нет. Когда наступила смерть девушки, врачи, кажется, не говорили... Потом я произвел осмотр трупа, в ходе которого визуально осмотрел труп, не переворачивал его, не увидел никаких признаков насильственной смерти, также я приподнял голову от пола, осмотрел затылочную часть, никаких повреждений не обнаружил. Я труп не раздевал, кожные покровы не смотрел. Можно сказать, я доверился заключению врачей "скорой помощи", которые не сообщили о признаках насильственной смерти. Карманы трупа я не осматривал..."

Все, что поведал оперуполномоченный Силаков, более приличествует нетрезвому уряднику. Только урядник мог позволить себе взять понятыми хозяйку квартиры и её то ли родственницу, то ли знакомую. Четыре месяца спустя на дополнительном допросе в Басманной прокуратуре Силаков напишет: "Я понимаю, что нарушил правила производства осмотра, могу объяснить это тем, что на должности оперуполномоченного уголовного розыска я состою с ноября 1995 года, не имею достаточного опыта работы, в силу чего не смог правильно оценить ситуацию..."

Какие университеты должен был пройти Силаков, чтобы знать, что квартиру, в которой находится труп постороннего человека, следует осматривать целиком, а не несколько комнат по выбору? Какие магистратуры чтобы отдавать себе отчет в том, что труп нужно осмотреть полностью, а не "визуально", сквозь одежду? А то, что понятыми не могут быть непосредственные участники событий, сказать Силакову, принимая на работу, небось забыли.

Ромео со шприцем

Между тем хрустальная шекспировская версия студента юридического факультета МГУ Андрея Бонч-Бруевича о том, что убитый горем, разлученный с возлюбленной, он бросился в объятия Вакха, неожиданно дала трещину.

Опросив знакомых Оксаны и Андрея, следователь выяснил, что некая знакомая Оксаны незадолго до 1 апреля познакомила двух своих приятелей с Бонч-Бруевичем. Приятели же, в свою очередь, 29 марта приехали в МГУ и, разговорившись с Андреем, выяснили, что все трое – наркоманы. Андрей сказал, что у него есть "товар".

Из протокола допроса одного из приятелей: "Потом Андрей передал мне героин, он был упакован в полиэтиленовый пакетик в виде колбаски. Я отдал Андрею за это 50 тысяч рублей и остался должен ему ещё столько же, поскольку всей суммы у меня не было. Договорились о встрече в понедельник, 1 апреля... Приняли героин с З. в аудитории путем вдыхания".

Первого апреля приятели согласно уговору прибыли в МГУ, но Андрея там не нашли. Однако по ходу дела познакомились с девушкой Оксаной. Разговорились. Оказалось, что девушка тоже употребляет героин и знает Андрея Бонч-Бруевича. Она сама вызвалась позвонить ему.

По словам свидетеля, Оксана ходила звонить Бонч-Бруевичу несколько раз, но его не было дома. Наконец она появилась со словами о том, что можно ехать – он дома и ждет их. При этом студент Кузин нарисовал в её большом ежедневнике, как добраться до дома Андрея.

Показания приятелей практически идентичны, они расходятся лишь в некоторых деталях, поэтому, рассказывая, что произошло в квартире Андрея, мы будем ссылаться на оба допроса.

Итак, приехали. Андрей провел их в свою комнату, где они и разделись. На какое-то время Андрей вышел, примерно минут на тридцать. Когда он вернулся, в руках у него был героин, упакованный в целлофановый пакетик. Причем одному из друзей он дал героин, который можно нюхать, а про другой сказал, что его не нюхают – он сжигает слизистую оболочку. Андрей приготовил раствор и сделал инъекцию сначала себе, потом одному из молодых людей, потом Оксане. Когда он сделал первый укол, она сидела, закрыв глаза и без движения, потом попросила сделать ещё один укол. Он сделал. Потом сделал и третий. Во время третьего укола что-то у Бонч-Бруевича не заладилось, было произнесено слово "тромб". Приблизительно в это время в комнате появились две девушки-иностранки, которые гостили у Андрея. Андрей сказал, что они познакомились в Непале. Одна девушка из Греции, другая из Бразилии. Иностранки предложили сфотографироваться. В руках и них был большой аппарат со вспышкой. Сфотографировали Оксану (!), потом всех вместе.

После четвертого укола Оксане стало плохо. Андрей попросил открыть окно. Когда переносили Оксану на диван, одному из приятелей показалось, что у неё потемнели губы. Андрей выгнал их из комнаты и остался с Оксаной.

Минут сорок они с иностранками играли в соседней комнате в карты. Несколько раз в комнату пыталась войти мать, но Андрей запер дверь изнутри и не открывал. Часов около восьми, не дождавшись появления Оксаны, молодые люди сказали Андрею, что им пора уходить. Он приоткрыл дверь, отдал им одежду, сказал, что Оксана ещё долго будет у него, и с этим друзья удалились.

Повторюсь: показания обоих посетителей Андрея Бонч-Бруевича практически идентичны. Разнятся они в деталях. Так, например, один говорит, что шприц Оксана достала из своей сумки, а второй – что Андрей доставал его из компьютерного стола.

Двадцать третьего мая Бонч-Бруевич был взят под стражу.

В момент задержания у него был обнаружен и изъят героин. Сидели с другом, медитировали... Кстати, почти пятьдесят дней Андрей находился в розыске. При этом сессию в МГУ он исправно сдавал, так что учеба, слава богу, не пострадала. Будущий юрист все-таки.

Надо сказать, что Наталья Андреевна Бонч-Бруевич сделала все возможное и невозможное, чтобы оповестить вышестоящие инстанции о том, что её сын, образцово-показательный молодой человек, наследник знаменитой династии, безвинно подозревается в тяжком преступлении. Наталью Андреевну беспокоят не только тень подозрения в убийстве Оксаны Бутыриной, но и "облыжные" обвинения сына в злоупотреблении наркотиками.

Акт специальной медицинской комиссии при наркологической больнице № 17 от 16 июля 1996 г. Амбулаторная наркологическая экспертиза № 252.

"Испытуемый Бонч-Бруевич Андрей Анастасович, 1974 года рождения, наркотики употребляет около года... Употреблял седативные препараты и галлюциногены "для улучшения настроения". Ломки отрицает, тем не менее сформирован абстинентный синдром. Абстиненция протекает тяжело. При задержании изъят героин. Лжив, изворотлив... Страдает опийной наркоманией с лекарственной токсикоманией".

Итак, что же выяснилось по прошествии времени? Бонч-Бруевич подозревается в убийстве Оксаны Бутыриной. Но от чего она умерла? Как мы помним, в справке, выданной в морге, значится: острая сердечная недостаточность. Но, очевидно, это не причина, а следствие каких-то неизвестных нам действий, которые вызвали острую сердечную недостаточность.

Следователь Дмитрий Волк в конце июня выносит постановление о проведении комиссионной судебно-медицинской экспертизы.

Выводы комиссии ошеломительны. Смерть Оксаны "наступила от острой сердечно-сосудистой и дыхательной недостаточности... Отмеченная недостаточность явилась следствием следующих заболеваний и состояний: двусторонняя абсцедирующая бронхопневмония, вялотекущий миокардит. Состояние угнетения дыхания обусловлено введением героина".

Резюме: "При отсутствии у девушки установленных заболеваний введение героина, вероятней всего, не привело бы к развитию необратимой сердечно-сосудистой и дыхательной недостаточности. Изложенное не дает оснований для установления прямой причинно-следственной связи между введением Бутыриной героина и наступлением её смерти".

Иначе говоря, четыре инъекции героина не закончились бы смертью, не будь Оксана такой тяжелобольной девушкой. Заключение комиссии снимает, таким образом, с Андрея Бонч-Бруевича подозрения в совершении убийства.

Шестнадцатого сентября старший следователь Басманной межрайонной прокуратуры Москвы Дмитрий Волк прекращает в отношении Бонч-Бруевича дело по статье 106 (неосторожное убийство). Остаются только наркотики. Но, оказывается, жителей Москвы за ношение и хранение наркотиков до суда под стражу брать не принято, такова судебная практика. И в конце сентября Бонч-Бруевичу изменили меру пресечения: освободили из-под стражи под подписку о невыезде. Деяние вполне богоугодное. Девушку все равно уж не вернуть, а без вины виноватых в тюрьме держать незачем. Остается один вполне пустяковый вопрос: сколько времени потратил Дмитрий Волк на чтение акта судебно-медицинской экспертизы?

Классическое досудебное следствие, разумеется, предусматривает скрупулезное изучение всех обстоятельств дела, в том числе, естественно, и экспертных заключений. Но в ПТУ Пушкиным не зачитываются, и о классике не будем. Однако, если господин Волк прочел впопыхах только результативную часть заключения медиков, отчего он не задался вопросом: как такая тяжелобольная девушка вообще могла передвигаться?

В акте СМЭ упоминаются гнойная пневмония, персистирующий гепатит и миокардит. И следователь искренне полагает, что такой букет заболеваний особенно "гнойная пневмония" или абсцедирующий процесс – мог не сопровождаться, допустим, повышением температуры и ярко выраженным недомоганием?

Между тем Оксанины родители, её сестра и многочисленные знакомые говорят, что накануне 1 апреля да и в этот день она чувствовала себя хорошо. А так быть не может. Кто-то говорит неправду. Кто же?

Начнем с заинтересованных лиц, с родителей и сестры. Допустим, они лгут и Оксана, понуждаемая папой-профессором, ездила на занятия чуть дыша. Тогда обратимся к медикам. И обнаружим, что в заключении судмедэкспертизы отсутствует описание гистологического препарата. Есть только заключение. Но его выводы вступают в противоречие с описанными в заключении же макроскопическими изменениями в легких. Нет там признаков абсцедирующей пневмонии. И гепатита нет. Описан отек легких, только назван он по-другому. Коротко говоря, в заключении СМЭ отек легких "преобразован" в абсцедирующий процесс. И получается, что заключение не заслуживает доверия, хотя и подписано людьми чрезвычайно авторитетными.

Как мы помним, следствие интересует ответ на вопрос: могли ли четыре инъекции героина привести к гибели девушки? Каждая инъекция героина сопровождается отеком легких. Вначале небольшим. Каждая последующая этот отек усугубляет. Поэтому отек легких, искусно замаскированный в заключении СМЭ, говорит как раз именно о том, что наступление смерти Оксаны Бутыриной с большой степенью вероятности связано именно с введением героина.

Кстати, о героине.

Ознакомившись с показаниями двух приятелей, о которых говорилось выше, Андрей Бонч-Бруевич выдвинул следующую версию случившегося. Милиция ни с того ни с сего заподозрила его в употреблении наркотиков (как мы уже знаем, совершенно беспочвенно!) и подстроила появление двух ему прежде незнакомых наркоманов с девушкой, которую он тоже прежде не знал. Наркоманы обкололи девушку и в полубесчувственном состоянии оставили под дверью квартиры Бонч-Бруевича. Она ли позвонила в дверь, или негодяи, которыми воспользовалась милиция, – неважно. Мать Андрея открыла дверь... Ну, дальше вы помните.

Эта версия имеет, конечно, некоторые небольшие недостатки. Во-первых, как быть с более ранними показаниями Андрея, из которых следует, что с Оксаной он познакомился в прошлом году и она бывала у него дома. Если это неправда, для чего Бонч-Бруевич возвел на себя напраслину в начале следствия, хотя это ему вредило, а не помогало?