Текст книги "Боль"

Автор книги: Ольга Богуславская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 34 страниц)

Богословский, вызвав Александра Эдуардовича ночью, выдвинул новую версию – о том, что он убил Анну в другом месте. Когда они после гибели детей приехали в некое подмосковное место и там стали выяснять, как же все это могло случиться, Анна, по словам её бывшего мужа, сказала, что дети ещё будут – не беда. И вот тут-то он её и убил топором, труп закопал, а вещи сжег. Убил за детей.

Сказал, что покажет, где зарыт труп, и 1 мая следственная группа выехала на место, которое должен был указать Богословский.

Ситуация была из ряда вон.

Богословский назвал место, никаким образом не связанное географически с тем, где погибли дети. Вычислить его каким бы то ни было способом, включая отсутствующие у нас компьютеры, не представлялось возможным. Все, за исключением Богословского, шли наугад, шли долго, километра три, все устали, и все впустую. Шмидт, поняв, что Богословский не ищет, а просто, что называется, отдыхает от камеры, прекратил "турпоход". На обратном пути купили молоко и булочки и все разделили между всеми присутствующими. Никто из уставших и осатаневших оперативников не попрекнул Богословского ни намеком. И вот этот-то хлеб и это самое молоко, которое все молча ели-пили на далекой подмосковной станции, вот они потрясли меня – не подберу другого слова.

Я вдруг поняла, что все по-человечески очень хотели, чтобы Богословский оказался человеком, с горя совершившим непоправимое. Никто, в том числе и Шмидт, ломавший над всем голову больше других, – он отвечал за все, – никто не хотел обнаружить убийцу-зверя, всем, отдавали они себе в этом отчет или нет, хотелось надеяться на лучшее. На человеческое. Понимаете?

И тогда я подумала о той странной роли в жизни, которую избрали себе Шмидт и все, кто ищет истину за очень небольшую зарплату.

Как странно, что в то время, когда все у нас набросились на следователей со слезами, ненавистью, проклятьями и – самое мягкое – с обоснованными претензиями, – как странно, что в это же самое время ни у кого не нашлось досуга спросить: а что же все-таки руководит теми, кто тем не менее ищет и находит нелюдей, попирающих людские законы?

Ведь, если вдуматься, следователи принадлежат сегодня к немногочисленной группе людей, принимающих решения и БЕРУЩИХ НА СЕБЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

Ответственность, воспетую со всех трибун, попавшую в стихи и пропитавшую новейшую прозу.

Мы не заметили, как жизнь стала жестокой настолько, что вдруг начинаешь радоваться, простите мне это слово, когда узнаешь, что совершенное в некий день и час преступление имеет объяснение. То есть по большей части поступки наши объяснений не имеют.

И вот следователи в условиях неочевидности (специальный термин, как мне кажется, переходящий в разряд социальных терминов) тем не менее настаивают на необходимости жизненной логики, держатся за неё и ею руководствуются.

Это не так просто.

Шмидту трудно было мне объяснить, как он живет.

По тому, как он страдал, излагая подробности преступлений, совершенных Богословским, – долго подыскивал слова, молчал, колебался между нюансами, известными ему одному, – одно, по крайней мере, становилось все более очевидно: все в нем, в нем лично, восставало против того, с чем он столкнулся. И ему было не все равно, отчего так случилось.

И главное – тот пресловутый спорт, азарт погони, о котором нет-нет да расскажут нам авторы детективов, не имел, не имеет ничего общего с исступленным желанием человека восстановить все человеческое в пределах, отведенных ему судьбой событий.

Рассказывая, с чего началась его работа по делу Богословского, Александр Эдуардович не упустил ни одной возможности сказать доброе слово: он нашел какие-то особые слова, теплые и благодарные, вспоминая об учительнице убитой Юли; с безусловным восхищением говорил об оперативниках Степане Федоровиче Асташкине, Владимире Ивановиче Котове и следователе Викторе Васильевиче Камынине – трудное и запутанное начало поисков легло на их плечи, и они сделали все, что от них зависело, а также кое-что сверх того.

Никак не объяснишь служебным рвением за зарплату все, что пришлось пережить Шмидту, когда он понял, что Богословский, уже сидя в следственном изоляторе, совершает ещё одно преступление – против совести.

Четвертого ноября 1987 года Богословский поехал со своей бывшей женой в однодневный турпоход и в лесу, в районе станции Холщевики, зарубил её топором.

Бывшая жена мешала ему. Он влюбился в молодую женщину, а жена с двумя детьми оставалась в их двухкомнатной квартире, так как была там прописана и уходить ей было некуда.

И дети, и бывшая жена никак не вписывались в светлое будущее с новой женой. Где жить и на что, если придется платить алименты на четырехлетнюю Катю (Юля была ребенком от первого брака Анны Богословской)?

Анну он убил и зарыл в лесу 4 ноября, а Катю и Юлю утопил в заливе реки Нерской 5 ноября. И Анну, и детей он повез в турпоходы.

Потом вынес из квартиры и сжег все вещи детей и жены, привел в порядок квартиру, и его невеста уже стала привыкать к своей будущей двухкомнатной квартире. Родным и знакомым было подробно рассказано, когда и на какой машине укатила с любовником в Прибалтику Анна, передавались "разговоры по телефону", которые она якобы вела с покинутым мужем.

А преступление против совести – ещё одно в этой жуткой цепи и последнее из всех возможных?

Богословский настаивал, что убил жену за то, что она утопила детей.

Убитая пятью ударами топора, Анна посмертно была приговорена им к тягчайшему из возможных грехов – материнскому преступлению; Шмидт все вспоминал, как литературно, художественно отработал версию о погибших на глазах жены детях Богословский. Он подбежал к полынье, а там кружится вода с осколками льда, кружится, кружится... Именно эти художественные подробности, одни и те же слезы в одних и тех же местах рассказа, кажется, и навели Шмидта на мысль о том, что все это – ложь, ложь, ложь...

И только когда группа в четвертый раз выехала на место убийства, Богословский показал, где он зарыл труп жены.

Из обвинительного заключения по уголовному делу № 18628-88:

"Последней версией Богословского В.В. является версия о вероятном совершении убийства Богословской Анны неизвестным мужчиной с пигментированным родимым пятном на правой щеке, выдвинутая обвиняемым уже после прохождения судебно-психиатрической экспертизы... Так, Богословский поясняет, что в декабре 1987 г. вечером, открыв дверь своим ключом, к нему домой пришел неизвестный мужчина, отрекомендовавшийся знакомым Анны. На вид 32-33 года, лицо азиатского типа с родимым пятном во всю правую щеку. На вопрос о местонахождении Анны незнакомец не ответил. Он "рассказал одну историю". На листе бумаги незнакомец нарисовал схему местности в районе станции Холщевики, обозначив на ней кострище, где была сожжена одежда, а вблизи зарыт труп "человека". Как далее рассказывал мужчина, недалеко в ручье лежит топор, которым этого человека несколько раз ударили по голове. О том, что убитым человеком является Богословская Анна, незнакомец не говорил, он даже не упоминал, кто убит – мужчина или женщина. Затем мужчина ушел, сказав, что эта история – шутка".

Пришлось проверить и эту "шутку"...

Есть у следователей такой термин: "камерная продукция". То есть то, чему обучают друг друга сокамерники. Какой бы ни была эта продукция, её проверяют досконально, как и все предыдущие.

Как следует из обвинительного заключения, "версия носит явно фантазийный характер".

Такие вот фантазии.

Следствие по делу Богословского заканчивала следователь Н.А. Корнеева. Обвинительное заключение подписано ею.

Принципиальных расхождений в выводах у Шмидта и Корнеевой нет. Но Александр Эдуардович считал, что в обвинительном заключении кое-чего недостает.

Это его особое мнение, и он на нем настаивал.

И следователь, и суд признали, что Богословский убил двух детей. Но как он это сделал? Об этом нигде ничего не сказано, кроме одного слова: "утопил".

Изучив все обстоятельства дела, Шмидт пришел к выводу, что Богословский, приехав с детьми на берег залива, уложил их спать (быть может, он рассказал им перед сном сказку...). Девочки уснули в спальном мешке, а их отец пошел к заливу и, пройдя метров двадцать от берега, стал долбить полынью. У берега лед толще. И вот в этой полынье он и утопил двух спящих детей. Все продумал, все взвесил. Чтоб ни шума, ни крика...

Шмидт убежден, что без этих последних подробностей портрет Богословского невнятен. Не закончен.

Он прав.

Прокурор высказала мнение: Богословский заслуживает высшей меры наказания.

Третьего января 1990 года суд приговорил его к 15 годам лишения свободы. По пять лет за каждую прерванную им человеческую жизнь, две из которых были детские.

Где взять меру для всего содеянного? Если бы я могла, я попросила бы Бога поставить его на берегу залива, у края той самой полыньи – и чтобы в последнюю минуту он видел эту кружащуюся воду, черную кружащуюся воду...

Но именно из-за таких людей, как этот, я не верю в Бога...

Итак, приговором Московского областного суда Богословский был осужден на 15 лет по статье 102, "а", "з" УК РСФСР. Этот приговор отменили и дело направили на дополнительное расследование.

Второе слушание дела началось в ноябре 1992 года в Московском областном суде под председательством Ю.Б. Тутубалина.

Оно продолжалось 13 месяцев.

Воздержусь от комментариев по поводу длительности второго судебного слушания: цифра говорит сама за себя, особенно в сравнении с результатом, достигнутым по истечении этого астрономического года.

А результат вот какой: судья Тутубалин снова отправил дело на дополнительное расследование.

Основной причиной такого решения явились обуявшие Ю. Тутубалина сомнения по эпизоду убийства Анны Богословской.

Что же насторожило судью?

Оказывается, место, где был зарыт труп Анны, показал вовсе не Богословский – Богословского туда просто доставили оперативники Котов и Асташкин, предварительно избив в Егорьевском следственном изоляторе. Был с ними и лесник. Лесник указал поляну, а уж место – оперативники. Они, по всей видимости, воткнули в ручей и топор, ручка которого была видна, как говорится, за версту.

В таком случае возникают вопросы у меня.

Зачем, спрашивается, было ездить в лес трижды, если все было известно и тщательно подготовлено заранее?

Надо понимать так, что следователи Шмидт и Камынин вкупе с оперативниками Асташкиным и Котовым нашли труп – или даже нашли и привезли его в лес, и там зарыли – и договорились "пришить" его Богословскому.

"Свидетель Киселев Н.А., – пишет Тутубалин, – показал, что как инспектор ОВД по охране лесов Истринского района присутствовал при выходе на место происшествия 24 мая 1988 года. Никаких лесников или других представителей лесного хозяйства при этом выходе не было. Богословский сам показал место захоронения трупа... Он нашел кострище. На месте захоронения трупа растительности не было, земля была обычная черная – плодородный слой. В этом месте кабаны не водятся, следов животных не видел".

Страницей позже судья ссылается на протокол осмотра места происшествия от 24 мая 1988 года: "Воронка, где закопан труп, глубиной 50 см, шириной 1 м 20 см и длиной 2 м; дно воронки составляет земляной пласт, на котором имеются следы кабана и свежие следы взрыхления".

Так кто же взрыхлил землю на месте, где был обнаружен труп? Оперативники или кабан? Инспектор по охране лесов говорит, что в этом месте кабаны не водятся, но судья стоит на своем и пишет в определении: "Через общество охотников установить, водились ли весной 1988 года в лесном массиве, где был обнаружен труп Богословской А.К., кабаны или другие животные".

Например, кенгуру?

Судья Тутубалин – человек скрупулезный и дотошный. Это следует не только из того, сколько времени он слушал дело, но и из богатого списка следственных действий, которые, как он считает, необходимо провести в процессе очередного доследования. И скрупулезность и дотошность судью украшают, но их союз должна благословить логика. А её в списке нет.

Место, где был обнаружен труп Анны, находится в нескольких километрах от станции, на поляне. Таких полян в Подмосковье много. Отчего оперативники повезли Богословского именно туда, а не в лес около станции Жаворонки или Малаховки, Икши? Кто же все-таки впервые назвал именно этот адрес? Судья ведь не обсуждает этот вопрос по случаю очевидности ответа. Адрес назвал Богословский. Что же дальше?

Дальше все то же самое.

Древние греки мерилом всего сущего считали целесообразность, высокие образцы которой восхищают нас и сегодня. Законченную целесообразность мы называем совершенством – и недаром.

Соответствие цели всех способов её достижения, их гармония как бы самой природой признаны существенной частью истины. Этой-то гармонии недостает в определении судьи Тутубалина. В её присутствии и сама длительность судебного слушания, и все последующее показалось бы нам естественным, как первый весенний цветок. Но в том-то и дело, что целесообразности, увязывающей в один узел все отдаленные нити, торчащие как бы из другого куска материи, – целесообразности нет.

Вот Богословский, описывая одежду, в которой была убита Анна, неправильно назвал цвет резиновых сапог. Это подозрительно. Судье кажется, что, сказав главное, обвиняемый впоследствии будет говорить одну только правду и старательно помогать следствию. Судебная практика указывает на другое. И именно судье надлежит оценить сам факт подобных разночтений, объяснить его – увы. Есть только одно толкование: Богословский этих сапог не видел, оттого и ошибся.

Ю. Тутубалин пристрастно изучил метеосводки, из которых следует, что никакого льда в ту пору, когда были утоплены дети, в районе залива у реки Нерской не было, а если и мог быть, то не толще 3 см. Богословский описывает кружение воды в полынье, куда соскользнули несчастные девочки, куда он потом нырнул сам, а затем затолкал Анну.

Из этой пейзажной лирики много чего следует. И именно судье надлежит дать оценку этой продукции, чтобы ввести её в русло все той же целесообразности, ибо у Богословского нецелесообразно все. Но надо это понять и выразить. Судья никакой оценки не дает.

Свидетель Катков опознал детей – он видел их вместе с каким-то мужчиной на станции Ждановская – и опознал детей по фотографиям, впоследствии напечатанным в газете. Богословского опознать не смог, он смотрел на детей. Спустя шесть лет Тутубалин допрашивает Каткова, кругом перед ним виноватого: как же это он запомнил детей, а не запомнил их спутника? Уж надо было всех запоминать. Да и был ли он вообще на той станции?

Кроме кабанов, Ю. Тутубалина сильно смущает отсутствие мотивов убийства Анны Богословской и девочек. В самом деле, все друзья Богословского в один голос говорят, что Виктор был чрезвычайно непритязателен в быту и квартирный вопрос его возвышенную душу смущать не мог. Мать Богословского, как ни странно, говорит то же самое. И Виктор обожал детей, особенно Катю.

На предварительном следствии корыстный мотив ни у кого сомнения не вызывал. Тогда невеста Богословского показывала: Богословский считал, что жить они будут у него на улице Молостовых. А откуда такая уверенность? Если считать, что Анна действительно уехала в Прибалтику (ни разу не позвонив ни сестре, ни матери, ни подругам), ничто не мешало ей в любой момент вернуться и заняться разменом квартиры. Если же прибалтийской версии не верить, остается одно: уходить Анне с двумя детьми было некуда.

Богословский, если помните, утверждал, что детей утопила Анна. Судья Ю. Тутубалин спустя шесть лет после её гибели не побрезговал показаниями невесть откуда взявшихся граждан С.П. Фомина, А.И. Петренко и И.Г. Лукьянова – они, оказывается, состояли с Анной в интимных отношениях. Но вспомнили об этом много лет спустя. Сюда же прибавим и свидетеля М. Галушку; он о своих отношениях с Анной рассказал давно, но если всех этих интимных друзей уставить в очередь по времени, указанном ими, станет ясно, что Анна, уйдя от одного возлюбленного, в тот же день находила другого, то есть была женщиной гулящей. Вот и мотив, если уж на то пошло.

Говорят, в Америке лжесвидетелям прописывают в качестве слабительного лет по десять лишения свободы. Экзотическая страна.

И наконец, последнее. Все, что судья Ю. Тутубалин в своем определении наказывает выполнить в процессе очередного дополнительного расследования, за год он мог сделать сам. Скажем, следствию предписано установить, действительно ли невеста Богословского стояла в очереди на получение жилья. Судья ссылается на это как на очевидный факт и бойко оперирует им, сомневаясь в заинтересованности Богословского на предмет жилья. И вдруг оказывается, что это ещё следует установить. Вот и установил бы за год-то. При других обстоятельствах можно было бы лишь снять шляпу в знак приветствия человека, столь тщательно изучающего обстоятельства дела, но мы можем говорить опять-таки только о великой греческой возлюбленной, о целесообразности, отсутствие которой никак не может заменить набор приемов – он может только оттенить это отсутствие.

Необходимо, пишет Ю. Тутубалин, установить обстоятельства утопления детей, если таковое имело место, и привести доказательства, объясняющие отсутствие на детях верхней одежды и обуви. Это главный вопрос, послуживший причиной первого дополнительного расследования. Точнее, ввиду тяжести обвинения Верховный суд России принял решение перепроверить и уточнить некоторые выводы, были назначены комиссионные экспертизы. Их провели на самом высоком уровне, и результат оказался тот же. Суду надлежало дать оценку итоговому выводу, обобщить все экспертные заключения – и что же суд?

Есть единственный способ установления обстоятельств утопления детей воспользоваться логикой косвенных доказательств, другого не дано. Таких доказательств в деле более чем достаточно. Детей не спросишь, а Богословский уже все сказал. Но Ю. Тутубалина никакие косвенные доказательства не интересуют.

Профессионал сразу поймет, что в такой ситуации все, что было добыто шесть лет назад, с каждым днем утрачивает доказательственную силу. И можно аккуратно предположить, что, подписав определение на 19 страницах, Юрий Борисович как бы заранее соглашается с тем, что, если его решение устоит в Верховном суде, Богословский благополучно вернется домой, к маме, потому что, по существу, доследовать больше нечего и все сроки давно вышли.

Главное, что судья, не взявший на себя труд вынести решение, ни за что уже не отвечает. Все! Про доследование я уже упомянула, осталось упомянуть вот о чем: если Верховный суд не утвердит точку зрения судьи, дело вновь будет назначено к слушанию. Только уже в другом составе. И уже кто-то другой будет разбираться в том, что сделал его предшественник. Словом, дело это уходит на глазах у обескураженных граждан в объятия дурной бесконечности...

Смертельный квартет

Никогда не доводилось мне рассказывать о деле, четверо из участников которого лежат в одной могиле. А всего действующих лиц было пять. Пятое действующее лицо описываемых событий – в тюрьме.

С человеком, который находится в тюрьме, я не стала встречаться не потому, что – за решеткой, во всякой тюрьме есть дверь, и в неё всегда можно войти. Просто я подумала, что это будет неправильно. Ведь мертвые уже ничего не скажут, а слова одного человека – это слова одного человека, ни больше и ни меньше.

Поэтому то, что вы сейчас прочтете, – не судебный очерк, и не очерк вообще, а попытка. Попытка понять людей.

...Раиса Ивановна Лисичкина сказала, что любимым музыкальным инструментом Михаила была скрипка. Ее он называл царицей, на ней учился играть в детстве, в музыкальной школе, а уж на фортепьяно, на аккордеоне, на трубе и саксофоне выучился играть сам. Но музыкантом не стал, в отличие от младшего брата.

Миша пошел по стопам рано умершего отца, который был третьим механиком на судне китобойной флотилии. Ни по морю, ни по океану ходить ему не довелось, а вот на большой Волге был. Он прошел курс в Московском детском речном пароходстве, потом окончил речное училище и выучился на механика-дизелиста и рулевого-моториста.

На берег Михаила Лисичкина списали по болезни. С корабля он попал в ХОЗО КГБ. А когда КГБ упразднили, создал с бывшими сослуживцами какой-то кооператив. Потом упразднили и тот, но он уже был при деле: постиг азы малого бизнеса и к моменту, о котором пойдет речь, стал заместителем директора АО "Аргамак".

Мишина мама, Раиса Ивановна Лисичкина, в молодости по комсомольской путевке пришла на стройку.

После стройки она пришла на сладкую фабрику "Рот-Фронт" и тридцать лет отработала на холодильных установках.

Мы сидим с ней в этой квартире, по которой с укоризной скользят тени мучительно умиравших детей и взрослых. Нет, невозможно. Никак не могу сесть так, чтобы на меня не смотрели фотографии. Вон Аленка какая невеселая. Ее убили, потому что в этой квартире она была незаконной.

С Катей Миша познакомился в пионерском лагере. Он был на пять лет старше, она была ребенком, который вскоре превратился в очаровательного подростка и потом – в прелестную девушку. Она училась в медицинском училище, а он встречал её каждый вечер и провожал до подъезда.

Мне кажется, они любили друг друга первой любовью, в которой не было ни квадратных метров жилой площади, ни интеллектуальных перепадов. Просто любили – и все. Потом они поженились и у них родился Юра.

Тем временем Мише предложили две комнаты в роскошном доме на Фрунзенской набережной, 50. Комнаты были в коммунальной квартире, но зато большие. Им негде было жить, они снимали квартиру, на которую уходили все деньги, – и вдруг такое счастье – две большие комнаты в квартире, где жили две чрезвычайно пожилые дамы. Короче говоря, впереди была перспектива. Однако Катя решила по-своему. Пожив на Фрунзенской, в доме для избранных, они путем хитроумного тройного обмена (этим делом занимались Катя с энергичной мамой) переселились в собственную двухкомнатную квартиру на Саввинской набережной у Киевского вокзала. Квартира им досталась замечательная, с большой кухней, просторным коридором и чрезвычайно просторной ванной комнатой.

Но было уже поздно.

Сначала Михаил сумками таскал матери грязное белье – Катя училась и после училища, сдав один экзамен, поступила на фармацевтический факультет в мединститут. Ей было некогда. Потом, когда она получила диплом вуза, выяснилось, что её муж ей не пара. А потом в один прекрасный день с Катиных губ слетело такое, за что Михаил дал пощечину, хлопнул дверью и ушел.

Когда они развелись, он стал скитаться по друзьям.

А потом появилась Света. До встречи с Михаилом она работала в ателье закройщицей кожаных изделий. Жила непросто, мать выпивала, потом трагически погибла, мужа не было. Света жила с маленькой Аленкой в коммуналке на Профсоюзной.

Она была энергичной, яркой, жизнерадостной женщиной, которой пришлось в жизни за все биться самой. Может, она не блистала образованием, зато была общительной, умела и любила нарядиться и накраситься, все вокруг неё кипело, и к тому же она знала цену семейному очагу. Очевидно, это была её стихия – роль жены и матери, роль домашней женщины при деловом муже. Как только они поженились, Михаил настоял, чтобы она ушла с работы, и она не только не тяготилась этой новой ролью, но с удовольствием вошла в образ.

Да и понятно все в общем-то, комната в коммуналке растущей семье была тесна, и квартиру на Саввинской набережной подарил не Дед Мороз, это была Мишина квартира. Но в ней жили Катя и Юра, Мишин родной сын.

Раиса Ивановна говорит, что Катя исступленно повторяла: квартира моя. Возможно. Но Света-то этого не слышала. И она начала, как вспоминают знакомые, атаковать Мишу. Говорила, что и не такие задачи решала и что нужно разъехаться и выменять себе порядочную квартиру с учетом комнаты на Профсоюзной.

Ничего криминального в этом нет, так ведь?

Просто людям свойственно ошибаться и приписывать себе порой проницательность, которой нет и в помине. А проницательность – качество не бытовое, а, скорее, творческое, подсказала бы Светлане, что там, где один человек пройдет, другой на первом же шагу поскользнется и не сможет встать. Проницательность донесла бы до Светланы симптомы возрастающего напряжения.

Никто не обратил на них внимания.

Между тем в жизни Михаила произошли события, которые подталкивали его к действиям решительным. Во-первых, Михаил Лисичкин взял в банке ссуду под некий коммерческий проект, проект не реализовался, и он не сумел вовремя вернуть долг. Добрые заимодавцы включили смертоносный счетчик, и в короткое время 5 миллионов превратились в 15. Он пришел к матери и упал перед ней на колени: спаси.

И она спасла его. Продала горбом заработанную на "Рот-Фронте" квартиру, и он вернул долг. А потом Света продала свою комнату.

Зачем было делать такую глупость? Впереди оставалось одно: вселиться в квартиру, где жила Катя, подать в суд иск о разделе лицевого счета и ждать, что Катя молча все стерпит. И не забудьте, что вместе с Мишей, Светой и Аленкой жила и Раиса Ивановна. А спустя месяц-другой после новоселья родилась ещё и дочка Мишель.

И вот Катя, которая была инициатором развода и которая, очевидно, думала, что Миша будет бороться за восстановление мира, оказалась свидетелем совсем другой реальности. Реальности, которую только очень философски настроенная женщина может принять как должное. Ведь Катины попытки устроить личную жизнь, несмотря на чрезвычайно миловидную внешность, ничем не увенчались. Не было мужа, и денег тоже не было. И вдруг в её доме – я говорю "ее дом", потому что в её сознании не было места другому определению – появляется бывший муж, прописывает удочеренную девочку второй жены, рождается второй ребенок, и выясняется, что скоро будет третий.

Да, она не собиралась любоваться их семейным счастьем, забрала Юру, заколотила дверь в свою комнату и уехала к матери в Кунцево. Но плохо же знал Миша свою первую любовь. Совсем не знал.

Тот, кто любит рыбную ловлю, делит все человечество на тех, кто тоже любит, и – наоборот. Кто любит выпить, делит человечество на трезвенников и хороших людей. Но если говорить по существу, ни золотые рыбки, ни чарки с медом-пивом решительно ничего не говорят о человеке такого, что может рассказать... Ладно, при чем тут рыбки? Население Земли составляют природные, заскорузлые, упивающиеся запахом склок сутяжники – и простые смертные. Если вы знаете о человеке, какой бы ни был у него очаровательный курносый носик, что в разгар семейного скандала он не прочь позвонить в милицию или наутро сгонять в суд и написать жалобу, бегите от носика без оглядки. Сутяжники ни перед чем не остановятся. Они скорей согласятся притулить в супружескую постель участкового, чтобы он все видел своими глазами, они готовы лишиться всего, но пусть придет домой к бывшему любимому судебный исполнитель и выцарапает из-под разлучницы новый импортный тюфяк.

Именно таким человеком и оказалась миловидная Катя Лисичкина.

В считанные недели она забросала Хамовнический межрайонный народный суд заявлениями на темы: Алена Лисичкина прописана незаконно, лицевой счет делить нельзя, гражданку Лисичкину Светлану из квартиры выдворить как лицо не прописанное и не имеющее прав...

Если бы вы только могли себе представить, как Екатерина Шамильевна Лисичкина являлась в квартиру, где находилась кормящая мать – являлась к 23 часам то с друзьями, то с представителями защиты правопорядка – и для чего? Чтобы выдворить на улицу Светлану, которая имеет право находиться там, где она не прописана, только до 23 часов. И трудно поверить, но Светлана до 2-3 часов ночи сидела в машине, дожидаясь, пока Екатерине Шамильевне надоест куражиться и она уедет... Но в том-то все и дело, что куражиться Екатерине Шамильевне не надоело. Напротив. Она вошла во вкус.

"Акт от 7.09.94 г. составлен мной, судебным исполнителем Хамовнического райнарсуда г. Москвы Александровой Ларисой Борисовной, на основании исполнительного листа № 2-689 от 17.05.94 г. Хамовнического райнарсуда г. Москвы о выселении гр. Лисичкиной Светланы Алексеевны в присутствии Константинова Андрея Викторовича, Султанова Олега Юрьевича... техника РЭУ № 7 Марченко Галины Ивановны, участкового инспектора 7-го отделения милиции Иванкина Николая Константиновича, истицы Лисичкиной Екатерины Шамильевны в том, что выселение гр. Лисичкиной Светланы Алексеевны состоялось в её присутствии из квартиры по адресу... Входная дверь была открыта, дверь в одной из комнат была прикрыта на один несложный замок, который с согласия Лисичкиной С.А. был открыт в присутствии указанных выше лиц. Гражданин Лисичкин М.Ю. присутствовал 24.08.94 г. при первичном выселении..." И подпись.

Ровно месяц спустя: "Москва. Саввинская набережная, Лисичкину М.Ю. В связи с вашим заявлением о неправомерных действиях сотрудников милиции проведена соответствующая проверка, в ходе которой подтвердились изложенные вами факты. Как установлено, сотрудник милиции Вовченко В.С. и неустановленное лицо 30 августа 1994 года незаконно проникли в ваше жилище и пытались решить с вами вопросы, не касающиеся их служебной деятельности. Однако в их действиях отсутствует состав преступления, предусмотренный статьей 171 УК РСФСР. Их действия расценены прокуратурой как грубый дисциплинарный проступок. В связи с изложенным 6. 10. 94 принято решение об отказе в возбуждении уголовного дела по основаниям п. 2 ст. 5 УПК РСФСР, а на имя руководства ГУВД г. Москвы направлена информация с предложением принять соответствующие меры дисциплинарного воздействия к сотруднику милиции Вовченко В.С.

Подпись: Хамовнический межрайонный прокурор г. Москвы старший советник юстиции Н.М. Попов".

Побойтесь бога, господин Попов! К чему такие строгости? Милиционер Вовченко и лицо, которое он постеснялся назвать, поздно вечером, ближе к полуночи, явились в квартиру Лисичкиных для того, чтобы немного поговорить на тему, как вы удачно изволили выразиться, "не касающуюся их служебной деятельности". Михаил Лисичкин рассказал на другой день матери, что ночные гости сообщили ему, что для того, чтобы сесть в тюрьму, можно использовать наркотики, которые (это я уже добавлю от себя) много места не занимают и очень удобны в оперативной работе.

Не буду вдаваться в подробности, которые поражают воображение – не изобретательностью Екатерины Шамильевны, а её несокрушимой настойчивостью, которая в определенный момент плавно перетекла в маниакальную стадию.

Вот тут бы её и остановить. Прервать полет мысли. Возможности имелись в первую очередь у судьи все того же Хамовнического суда господина Жукова. Именно господин Жуков одним росчерком пера мог предотвратить дальнейшее развитие событий, а что оно будет иметь место, догадаться было можно. Итак, к судье Жукову поступает иск Михаила об изменении договора найма жилого помещения, а говоря проще – разделе лицевого счета.