Текст книги "Легенды Оромеры. Великий Орёл (СИ)"

Автор книги: Оксана Лысенкова

Соавторы: Александр Игнатьев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц)

Пока Оддбэлл рассматривал тщательно задекорированный под старину свиток, страуса след простыл. О его недавнем визите могло напомнить лишь маленькое облачко пыли над дорогой, да и оно вскоре улеглось, осев на траву обочины.

Даже не позавтракав, Оддбэлл отправился в книгохранилище. Разложив свиток на столике из чёрного дерева, оборотень вытащил с полки на ближнем правом стеллаже толстый фолиант, устроил его в подставке рядом со столиком, полистал, отыскивая нужную страницу, и принялся за перевод. Кое-что он помнил и так, кое-что подсказала книга, и через полчаса оборотень прочитал следующее: "Сэру Сэмюэлю Вудду , учёному. ("Ишь, ты! То просто серьёзного обращения не дождёшься, всё хи-хи да ха-ха, а тут вдруг -"Сэмюэлю", "Учёному"! Ну-ну...") Довожу до Вашего сведения, что ** числа ** месяца сего года в Тёрнерхаузе будет иметь место популярно-схоластическое собрание, кое продлится с полудня до самого вечера. На собрании будут обсуждены темы превращения высоких энергий при метаморфозе, а также вопрос теоретической возможности сохранения квинтэссенции полёта при переходе из птицеформы в форму человеческую. О теории механики, эмпирики, энергетики и этики таковой возможности выскажутся магистр теософии лорд Джарред Кингстрем, алхимик сэр Джонатан Дитрих, парафизик сэр Тобиас Гриввс и философ сэр Эффроим Гройзман. ("Ну ка-ааанешно, вот уж без этой затычки ни одна самая худая бочка не обойдётся!"). Ввиду собрания столь блистательного круга нетривиальных умов и светлейших талантов, ("Пф-фф! Бездари, недоучки и неудачники!!!"), я, лорд Гриффин Тёрнер, ("О как! Он уже себя в лорды произвёл! Помнится, три года назад именоваться кем-то выше сэра наглости ещё не хватало!"), имею честь пригласить Вас, сэр Оддбэлл, украсить своим присутствием наше скромное общество, блеснуть эрудицией и продемонстрировать собравшимся остроту своего ума в дружеских схоластических турнирах. В программе вечера Вас также ожидают выступления известных труворов, сценическая миниатюра бродячей труппы Зосима Киммерфельда и потрясающий иллюзион Сэймура Шер-Тхакура. В перерывах будут предложены обильные угощения и экзотические напитки. Милости просим в Тёрнерхауз. Уверен: Вам не придётся скучать."

"САМОуверен! Позёр. Ладно... Киммерфельд, Сэймур – по крайней мере, хоть знакомые лица будут", – подумал Оддбэлл, закрыл фолиант, поставил его на место, подхватил свиток и покинул книгохранилище, намереваясь всё же позавтракать и приступать к сборам: ведь означенная в свитке дата наступала не далее как завтра.

**

По дороге к бальным залам Эмилия с риском измять платье крутилась в ландо, выглядывая в окошко, занавешенное шторкой полупрозрачного серебристого газа, до тех пор, пока Луиза не шикнула на нее, призвав к сдержанности. Только тогда девушка приняла чинную позу, сложив руки на коленях, хотя не перестала ждать прибытия. И вот огни Ринс-холла россыпью топазов показались из-за поворота, Эмилия ахнула и, сразу забыв про мнущиеся юбки, приникла к окну. Высоченные липы у ворот переливались сотнями крошечных фонариков, в широко распахнутые створки ежеминутно въезжали кареты и фаэтоны, влекомые холеными лошадьми. Их силуэты скрадывались по краям янтарным светом, и от этого рысаки приобретали особую тонконогость и воздушность. Высокие окна длинного, тонущего в темноте здания призывно светились, и в них мелькали таинственные силуэты. Эмилия как завороженная смотрела на приближающийся почти дворец, ландо плыло по грунтовой дороге на мягких рессорах и копыта серого коня беззвучно ступали в пыли.

Мимо проплыли створки ворот.

Все навалилось сразу: цокот подков по брусчатке, стук колес, восторженные приветственные возгласы множества здоровающихся людей, обрывки музыкальных фраз, разных с разных сторон, пофыркивание лошадей… Ландо остановилось у крыльца, открылась дверь, и сильные руки отца извлекли замешкавшуюся Эмилию из укрытия, на миг показавшегося очень и очень желанным.

– Не робей, красавица, ты очаровательна. И эта ночь твоя, – Генри подмигнул дочери и под локоть повел ее в зал.

Эмилия с замирающим сердцем последовала за ним. Ей казалось, что все люди, находящиеся в большом зале, залитым светом новомодных газовых фонарей, уставятся на нее, будут обсуждать ее манеры, ее внешность, ее платье, которое минуту назад было таким красивым, а сейчас показалось линялой бесформенной тряпкой. Но окружающие продолжали здороваться друг с другом, прохаживаться с бокалами и разговаривать, не обращая внимания на вошедших.

Впрочем, нет. К Луизе семенящим шагом подлетела дама в алом платье с изумрудными вставками. Разноцветные пряди ее прически топорщились во все стороны. Дама взволнованно произнесла:

– Как вы вовремя! Дебютанток уже скоро будут представлять! Какая же она у вас хорошенькая! – дама потрепала Эмилию по щечке и вцепилась Луизе в руку, – Пойдем, дорогая, пошуршим о женском!

Луиза только и успела помахать мужу и дочери, как была утащена куда-то вглубь толпы, к столам и креслам. Генри повел Эмилию дальше, к подиуму. Там уже скучились полудюжина девушек, одногодок Эмилии. Почти всех она знала, из знакомых не дружила только с одной – противной задавакой Ребеккой Харнетт, которая то ли росомаха, то ли куница, разное говорили. Эмилию тут же затянули в тесный кружок и защебетали на ухо что-то о тот милом мальчике, который тааак посмотрел. Ну конечно, это Мишель, ей, зайчихе, не надо ограничивать себя выбором между двумя женихами, парней ее клана и возраста полным полно, и она бесспорно, выберет самого лучшего.

Дебютанток стали приглашать к знакомству. По одной они выходили в центр сцены, конферансье представлял их, девушки делали реверанс и, сопровождаемые аплодисментами, спархивали в зал. Так же поступила и расхрабрившаяся Эмилия. Действительно, страшного ничего не происходило, никто не шушукался за спиной, а если и шушукался, то где-то далеко и не слышно.

Объявили первый танец. К Эмилии подошел высокий молодой человек в завитом буклями парике и представился:

– Майлз Олтервилль, один из предназначенных вам судьбой, голубоногая олуша. Позвольте пригласить на танец, – он кончиками пальцев, затянутых в белоснежные перчатки, взял ее за кисти и повел в модном котильоне.

Одна за другой пары выстраивались в линию танца, кавалер-кондуктор громко объявлял фигуры, пары кружились, скользили легкими чайками надо льдом зеркально натертого дубового паркета, Майлз с легкой улыбкой вел Эмилию, все так же придерживая ее за пальцы, не делая ни малейших попыток обнять за талию или сделать полшага ближе. После танца молодой человек подвел девушку к ряду кресел, усадил, подал веер и осведомился:

– Позвольте принести Вам лимонада?

Впрочем, исчез, не дожидаясь ответа и через минуту появился, неся высокий бокал с прохладным питьем. Вложил ножку бокала в руку Эмилии, придержал другую:

– Благодарю за танец, Вы несравненны, – он приложился своей улыбкой к воздуху над перчаткой Эмилии и покинул ее.

Неслышно в общем шуме подошел Генри:

– Как тебе?

Эмилия пожала плечами:

– Очень вежливый джентльмен. Улыбка красивая. Как будто художник нарисовал. Пока больше ничего сказать не могу.

– Ладно, еще на второго посмотри. Он ангажировал тебя на третий танец. Второй у тебя занят Дином, рысью. Просто потанцуй, для удовольствия.

С первыми тактами вальса рядом с девушкой возник Дин, гибкий, со сверкающими янтарными глазами, он сдернул Эмилию с кресла и закружил в танце. Пара быстро скрылась с глаз Генри среди танцующих, тот только усмехнулся и отхлебнул из оставленного Эмилией бокала.

По окончанию танца Дин вернул раскрасневшуюся и запыхавшуюся дочь отцу, прижал ее руку к своей груди, осыпал комплиментами и стремительно исчез.

Эмилия подняла сияющие глаза на отца:

– Как он танцует! – воскликнула восхищенно.

– Какой он мартовский котяра! – в тон ей ответил Генри, – И как хорошо, что нам такое счастье не светит. Пожалуй, я тебя оставлю, вон второй твой идет.

Освальд неспешно подошел и без обиняков плюхнулся в соседнее кресло:

– Освальд, для тебя, дорогуша, просто Освальд. Баклан. Ты не против, если мы посидим? Запарился я что-то. Погода зверская стоит, ячмень как на дрожжах вверх прет, овцы по три ягненка поприносили, ты пробовала здешние тарталетки с креветочным паштетом? Я уже штук десять съел…

Звуки фокстрота не заставили баклана подняться с места. Вместо этого он поймал за фартучек проходящую мимо разносчицу:

– Дорогуша, а нету ли у вас тут сырой рыбки? Очень хочется.

Белка, очевидно привыкшая к чудачествам посетителей, вежливо кивнула:

– Да сэр, сейчас принесу.

Освальд отпустил фартучек и снова повернулся всем корпусом к Эмилии:

– Видишь, принесет. Для всех нету, а для меня есть, вот что значит быть Освальдом Перри. И рыбку несут, и очередь уступают. Вот пятого дня, например…

Он пустился в пространный рассказ о том, как покупал билет на дилижанс, а стоящий впереди хорек пропустил его в очереди. От риска вывихнуть челюсть в попытке зевнуть незаметно Эмилию спасла та же белка, принесшая фарфоровую тарелочку с сардиной. Освальд тарелочку сграбастал, брезгливо сковырнул лежащий сверху ребристый кружочек лимона и подцепил рыбку двумя пальцами за хвост. Поднял над собой, запрокинул голову и медленно сжевал рыбу, начиная с головы. С чешуей и кишками. Эмилия во все глаза смотрела, как от крупных глотков ходит кадык на жилистой шее. Освальд доел рыбу, метким щелчком выбросил хвостик в ближайший вазон и облизал пальцы. Стремясь побороть внезапный приступ тошноты, Эмилия подскочила:

– Прошу прощения, мне надо попудрить носик.

Освальд поймал ее за руку:

– Конечно дорогая, возвращайся, у нас с тобой еще пятый танец, – он смачно облобызал перчатку Эмилии и, наконец, отпустил ее.

Эмилия пулей вылетела во внутренний двор, пронеслась между столиками, невежливо расталкивая пустующие стулья, и по ступеням спустилась с террасы в сад. Забралась в гущу каких-то цветущих кустов и остановилась перевести дух. От кружевной перчатки нестерпимо воняло сырой рыбой, Эмилия стянула ее и помотала ею в воздухе, проветривая. Потом подумала, что надо бы прополоскать и ни минуты не медля, полезла вперед в надежде обнаружить фонтан.

Но вместо журчания водяных струй услышала вроде бы знакомый голос. Только вместо предельной вежливости голос Майлза подрагивал от несдерживаемых чувств:

– Ты представить себе не сможешь – у нее есть грудь!

Эмилия осторожно отвела в сторону цветущую ветку и увидела своего жениха, обнимающего… Эмилия аж глаза протерла, но зрение ее не подводило: Майлз обнимал мужчину. Впрочем, тот тоже не оставался в долгу и целовал размашисто жестикулирующего парня в шею.

– Как я буду с ней, вот как?

Эмилия предпочла не давать ответа на этот вопрос и тихонько опустила ветку на место. Запах жасмина перекрыл даже вонь от перчатки. Девушка сердито посмотрела на нее и, скомкав, забросила в кусты.

Вернувшись в бальный зал, Эмилия нашла отца:

– Па, мне все ясно, увези меня отсюда, пожалуйста. Дома все расскажу. Здесь оставаться больше невозможно, да и незачем.

– Хорошо. Все в порядке, на тебе лица нет? – Генри встревожился, – Тебя никто не обидел?

– Нет. Поехали, а? – Эмилия рвалась к выходу.

Генри глазами отыскал танцующую Луизу и бесцеремонно выдернул ее из фигуры:

– Так надо, прости, друг, – он развел руками партнером Луизы и наскоро на ухо разъяснил ей ситуацию. Луиза округлила глаза и тоже поспешила на выход.

Возвращение домой прошло в молчании. Мама и папа, конечно, пытались разговорить дочь, но Эмилия отвечала, что все дома и только нервно тискала вторую перчатку, которую тоже стащила с руки.

У дома, первой выскочив из ландо, Эмилия вбежала в двери и остановилась посередине холла, обернувшись к родителям:

– Я не выйду за них замуж! – заявила она.

– Почему это? – Луиза напряглась.

– Баклан – он… он баклан! Он рыбу жрет, сырую, с головой, костями и кишками! У него глисты! – почти выкрикнула девушка.

– Милая, у рыбоядных глисты перевариваются, не переживай так, – примиряюще протянул Генри.

– Это мерзко!

– Аргумент. А второй?

– Этот олуша… олуш, не только ногий! Он… – и Эмилия выдала несколько слов, которые слышала как-то в деревне и которые порядочным девушкам не только произносить, но и знать не полагается.

Генри посуровел:

– Иди к себе, и пока не найдешь приличных слов, чтобы выразить свою мысль, из комнаты не появляйся!

Глава 19 ПОПАДАНЦЫ. В полумраке дворца (Александр Игнатьев)

Сквозь узкие длинные окна синего прозрачного стекла, которое отливают только на змеином острове – Эллапиде, проникали последние лучи заката. Слуги невидимками спешили зажечь свечи, а в глубоком ложе огромного камина лежало, приготовленное к сожжению, бесценное эбеновое древо, источающее перед смертью тонкий аромат.

Опустив голые ноги в таз, в глубоком кресле, украшенном переплетенными змеями, сидел, раздраженно комкая только что полученное голубиной почтой сообщение, Его Величество, Ангерран, король Герратский, прозванный Захватчиком. Оборотень, аспид.

Бледные от природы щеки окрасил румянец. Его Величество изволил гневаться.

– Если то, что прислали, правда, надо срочно делать первый шаг. Это как в шахматной игре, – взволнованно пояснял стоящий рядом скромно одетый в чёрный бархат придворный. Он замысловато сплетал и расплетал тонкие пальцы, и это отчего-то злило аспида еще больше.

– Нужны абсолютные доказательства. Здесь написано, что волки приняли в стаю змееныша, – прошелестел голос Владыки.

Его Величество не повышал тональности – кто не слышит короля, тот не достоин жизни, не то что его внимания.

Придворный в черном – председатель совета, обладающий чистейшей кровью чёрных мамб в седьмом поколении – все прекрасно расслышал. И ноту гнева в том числе. И нежелание говорить на эту тему. Тем не менее продолжил:

– Осмелюсь напомнить, Ваше Величество, ранней весной, не более восьми месяцев назад, во время празднеств рыцарских посвящений, мы наблюдали необычный цвет неба. Изволите припомнить? Такой цвет, по единодушному мнению ученых умов, может свидетельствовать только об открытии порталов. К тому же, если дозволено мне будет упомянуть… после событий Смены Крови и восшествия Вашего Величества на престол прошло 25 оборотных циклов. И мы так и не нашли тела наследного принца...

Его Величество раздраженно выдохнул воздух, и таз, дававший тепло уставшим ногам, полетел в угол, расплескивая воду на благородный ковёр из кхиметского шелка.

– Я спросил про доказательства. Вы не боитесь стать посмешищем двора? Я не собираюсь прослыть убийцей не обернувшегося по какой-то причине Змея из Высших. – заметил он ядовито.

– Нет, нет, – заторопился вставить реплику министр. – Вы приказали мне извещать Вас и быть начеку. Я лишь позволил себе предоставить Вашему вниманию сомнения в происхождении усыновлённого волками. Да и цыганский барон не прислал доноса и пропустил его по тракту беспрепятственно. Правда, потом лисы ушли... – быстро добавил он сорвавшуюся с языка информацию.

Придворный только усилием воли сохранял хладнокровие. В глазах монарха разгорался огонь упорной ненависти, сметающей все на своём пути. Алый багрянец заката горел в глазах с вертикальными зрачками:

– Мне нужны доказательства, – прошелестело в комнате. Голос словно отталкивался от стен и проникал в самую душу, сжигая мысли и порождая ужас безнадежности.

Какая-то немыслимая физическая мощь исходила от тонкокостного тщедушного существа, порождая вокруг себя только смерть. На драгоценный ковёр, выкатившись изо рта чёрной жемчужиной, упала капля.

Министр попятился. Непрерывно кланяясь, он удивительно быстро оказался у двери. Что значит опытный придворный…

Аудиенция была закончена.

Уничтоженный ядом ковёр трухой покоился на мраморных полах.

Оставшись в одиночестве, Его Величество какое-то время стоял в раздумье, а затем, приблизившись к дверям, произнёс, зная наверняка – его услышат:

– Собрать всю имеющуюся информацию о необернувшемся.

Затем он обвёл глазами кабинет. На стенах, покрытых фресками, изображались моменты охоты. Плафон, искусно расписанный синей бесценной лазурью, изображал полёт... дракона. Ангерран любил живопись и не уничтожал зазря наследие предков, но здесь, в этом зале, всегда было холодно...

***

Отдав распоряжения, Ангерран скользкой походкой, выдающей большую змею (это в их традициях, создав видимость ленивой медлительности, стремительно наброситься на успокоенную такой неповоротливостью жертву!), проследовал во внутренние покои.

К Мадам.

Солнечные лучи весело играли на золоченых одеждах придворных, так и не научившихся смирению в одежде и желаниях. По их зелёным, пурпурным, лазоревым камзолам, отороченным по последней моде Императора Запада белыми пушистыми мехами, пробегали солнечные блики. Отблески преломлялись в зеркальном блеске дворца, танцевали на стенах, игриво трогали лица. Чёрный костюм Его Величества, украшенный лишь по краю рукавов и воротника тончайшей нитью брабантского кружева, и полностью темные монашеские одежды его первого министра создавали потрясающий контраст с буйной игрой окружающих красок.

..Это была уже третья его Мадам, которая станет королевой только отложив золотое яйцо, только породив будущего наследника престола.

Мадам привезли с Эллапиды.

Истинная наследница Нагов, она была невероятно красива. Только от ее взгляда Ангеррана охватывало чувство томительного желания. Странное смятение шло от ее тайного зова, смятение, рождающее в ледяной душе короля надежду на продолжение вымирающего рода... Почти тридцать лет Ангерран оставался бесплодным...

Увидев Его Величество, Ее Величество грациозно поднялась с широкого ложа и плавно-изящно, словно подплыв, положила руки на плечи короля:

– Ангерран...

Он стоял перед ней – как обнаженный стилет, как юнец, боящийся неловкости. Она не отрываясь смотрела на него вертикальными зрачками, по-прежнему порождая мощное желание в чреслах. Призывая. Обещая. Кружа голову…

Вблизи изумрудно-зелёные глаза под полукружьями чёрных, от природы густых бровей, на фоне редкой среди нагов бархатной кожи лица (без единой чешуйки!) казались ещё более соблазнительными.

Невероятно скупой на слова и ещё более на деньги, для девы он не жалел ничего. Два года она одним взглядом порождала в нем желание и страсть.

Но в данный момент он пришёл за другим...

***

Свет, водопадом льющийся в огромные окна дворца, мягко стекал по роскошной тиковой обивке стен, расшитой на кхитайский манер сценами из семейной жизни, по кедровым лаковым трюмо, инкрустированным яшмой и нефритом.

К огромному ложу, устланному синим драгоценным шелком.

– Где оно? – тщательно выговорил Ангерран. – Где яйцо, дорогая?

Она держала себя совершенно спокойно. Только чуть резковато отвернулась, чтобы уже через мгновение поднять к нему прекрасное лицо и как бы желая скрыть от мужа радостное изумление, переспросить:

– Яйцо? Меня опередили с радостной вестью? Я буду в печали, но совсем чуть-чуть! Как Вам будет угодно!

Он лишний раз восхитился ею. Как прежде. Как всегда…

Как грациозны ее шаги, как изящны движения рук! Как красиво струятся перевитые жемчугом волосы…

С нарочито небрежным видом она проплыла к небольшой нише в стене и, красиво сдернув белое покрывало, торжественно показала уложенную в резной альков Драгоценность.

Подобного даже он не ожидал. Поразительная выдержка этой женщины вызывала неподдельное уважение.

Ангерран глубоко вздохнул:

– Что ж, пожалуй, меня это устроит... – он снял с трюмо ночной хрустальный канделябр и с наигранно восхищенным видом приблизился к Сокровищу. – Я бы предпочёл уладить дело иначе, но пусть оно будет решено так...

Он резко, без замаха опустил тяжелый подсвечник на тонкую, ещё не окрепшую скорлупу и та начала рассыпаться белыми оскольчатыми многоугольниками. За его спиной беззвучно ахнула Мадам. На полу корчился не золотой, а лиловый змеиный зародыш. Благородный отпрыск чужого отца!

– Ну вот, всегда все можно решить на месте, – проговорил король.

И перевел взгляд на лицо супруги.

В приоткрытое окно доносился обычный вечерний гул дворцовых служб – резкие крики офицеров, суета мелкой знати, шум подготовки к ужину.

«Смииирна-а, равнение на середину!»…

«Ах, дорогой, неужели к балу ты не сможешь разучить новое па, мы будем опять выглядеть несовременно»…

«Эй, поторопитесь с десертом...»

Он повернулся, плавно изгибаясь частично преображенным телом огромной змеи, перетек к ней, будто капли ртути, остановившие свой бег и слившиеся воедино у ее ног.

– Дайте мне вашу руку, Мадам...

Она зашипела в ответ, преображаясь. Через секунду над ним возвышала свой капюшон молодая Нагайна. Два белых кинжала зубов наполнились синим, светящимся сквозь эмаль ядом.

В душе Ангеррана поднялось подобие сожаления. Он ценил красоту.

Последовал бросок – и через пару минут король отворил дверь покоев.

– Приберите, – бросил служкам фразу Повелитель. Затем немигающим взглядом вертикального зрачка подозвав первого министра, произнёс.

– Нам нужна новая Мадам...

Глава 20 ЭМИЛИЯ. В путь! (Оксана Лысенкова)

Утром Эмилия проснулась с чувством глубокого отвращения к вчерашнему дню. И с чувством полной неуверенности в дне завтрашнем. Но делать нечего, пришлось вставать и приводить себя в порядок после того, как накануне легла, не распустив сложную прическу. Выпутав, практически выдрав, накладные пряди, девушка тяжело вздохнула, оделась и поплелась искать отца, чтобы исправить вчерашнюю несдержанность.

Генри обнаружился в малой столовой, они с Луизой неторопливо завтракали. Эмилия вытянулась перед ними практически по стойке «смирно» и бодро отрапортовала:

– Доброе утро, папа и мама! Я нашла приличные слова. Вот так: «Господин Майлз несомненно не подходит мне как муж по причине интимных предпочтений особей своего пола». Эмилия договорила заранее придуманную фразу и выдохнула, справилась, мол.

Родители переглянулись – ситуация складывалась более чем серьезная. Оборотень с настолько неправильными генами автоматически исключался из сферы надежды клана на возрождение.

– Откуда ты это узнала? – осторожно спросил Генри, – Такое обвинение можно выдвигать только при наличии доказательств.

– Я подслушала. Нечаянно, я просто гуляла, – Эмилия, зная, что подслушивать нехорошо, затеребила в руках юбку, комкая ткань и поднимая подол. Луиза хлопнула дочь по рукам.

– Руки убери! И рассказывай.

Эмилия рассказала. И про олушу, и заодно на баклана пожаловалась. Еще раз, вдруг вчера не услышали.

Генри резко поднялся:

– Все вышесказанное лишний раз свидетельствует о вырождении рода, поэтому проблема твоего замужества встает с еще большей остротой. Надо решать со старейшинами, у меня одного нет таких полномочий. Девочки, я вас покину, к ужину вернусь.

Генри вышел и буквально через минуту со двора раздался его голос, отдающий приказ оседлать коня. Луиза налила дочери чаю:

– Милая, ты же понимаешь, что с этими двумя у вас могли получиться хорошие дети? Которые может быть, смогли бы прервать вырождение рода. Может, подумаешь? Олуша отпадает, так, может, баклана приведешь в соответствие с нормами приличий? Или же фиг с ним, для души любовника заведешь…

Эмилия, уже укусившая кусочек ветчины, поперхнулась, расплескав чай, и круглыми глазами посмотрела на мать:

– Мама, это ужасно!

– Да. Но продолжение рода стоит небольшого неудобства.

– Да, мама. Я подумаю, мама, – Эмилия бережно поставила чашку на стол, положила недоеденную ветчину обратно на тарелку и бочком выбралась из-за стола, – мне надо побыть одной, мама, – словно спасаясь от роя пчел, Эмилия вылетела в двери.

Луиза довольно покивала ей вслед и отхлебнула душистого напитка из фарфоровой чашечки.

В комнату к себе Эмилия влетела, пыхтя от возмущения: «Баклан? Перевоспитать? Любовника? Для души? Продолжение рода? Я вам всем сделаю продолжение рода!».

Эмилия вытащила на середину комнаты самый большой саквояж и, продолжая бурчать, принялась скидывать в него платья.

«Я поеду к Великому Орлу и не отстану до тех пор, пока он не снимет свое дурацкое проклятие! Подумаешь, критики испугался, надо учиться правильно выражаться, а не уроки в школе прогуливать! А я теперь страдай с глистом бесхвостым, нет уж!!!»

Немного попрыгав на не закрывающейся крышке туго набитого саквояжа, Эмилия вдруг поняла, что внутреннее клокотание улеглось, желание разбить пару тарелок о голову невоспитанного жениха исчезло, и стало возможным трезво подумать над происходящим. Решение ехать к Великому Орлу не ушло, но, оглядев разворошенную комнату и трещащий по швам саквояж, девушка поняла, что собираться придется заново. Хотя бы по той простой причине, что поднять эту, с позволения сказать, ручную кладь, не было никакой возможности.

Повздыхав, Эмилия вытряхнула содержимое большого саквояжа на кровать, и на этот раз принесла маленький. Нет, не этот, не самый маленький однодневный, а вот этот, средний, с которым на ярмарку на три дня ездили. На самое дно уложила тщательно завернутый в носовой платок тренажер для крыльев. Потом гребень, мыло и зубную щетку. Несколько штук белья, запасное платье. Расшитый бисером кошелечек со своими сбережениями. Немного, конечно, но лучше, чем ничего. Сверху уложила книгу семейных сказаний, подаренную дядюшкой Одбеллом. Все. Оставалось только запастись продуктами хотя бы на пару дней, чтобы не разговаривать с деревенскими жителями, которые могли ее знать. И с утра можно ехать. Только записку написать. А до тех пор тс-с-с…

Эмилия оглядела комнату, запихнула саквояж под кровать, рассовала по местам все то, что повытаскивала в процессе сборов и, довольная собой и своим хитрым планом, пошла гулять в оранжерею.

***

Наутро мистер Чудак был во всеоружии. Одетый в свежий тёмно-зелёный френч, апельсиновые бриджи, такие же чулки, зелёные ботинки и светло-бежевый цилиндр, Оддбэлл наводил своим видом на размышления скорее о попугаях, нежели о совах. Высокая строгая трость глубокого индигового оттенка и коричневые лайковые перчатки дополняли сходство с тропическими птицами. Оддбэлл придирчиво оглядел своё отражение в зеркале, подхватил плотно набитый коричневый кожаный портфель, и, на ходу крикнув в гулкую пустоту коридора несколько распоряжений, покинул «улиточный» домик.

Оказавшись на улице, Блэст повернулся налево, картинно коснувшись листьев на дорожке бронзовой оковкой на кончике трости, и аристократично продефилировал к округлому приземистому строению, угадывающемуся среди густого лиственного подлеска. Добравшись до него, Оддбэлл остановился, опёр портфель на колено, приоткрыл клапан и стал шарить во внутренностях портфеля.

В конечном итоге отыскав там и вытащив на воздух красивый старомодный бронзовый ключ, дядюшка победно потряс им, вскинув руку с ключом над головой, подошёл к стене строения и вставил ключ в неприметную со стороны дороги скважину. Прозвучали несколько мелодичных нот, и длинный участок стены, пошатываясь и поскрипывая, отошёл в сторону леса, мимикрируя под крупный узор моховых проплешин, украшающих стену и частично завалинку вокруг строения. Оддбэлл вынул ключ, зачем-то почесал им в затылке и решительно шагнул внутрь. Из образовавшейся прорехи в стене расползлась по округе целая плеяда запахов, превалировал среди которых тяжёлый и густой аромат тёплого смазочного масла. Через несколько минут внутри помещения вспыхнул свет, а затем, издав череду разнотональных шипений и посвистов, заработал какой-то тяжёлый механизм. Ещё через полчаса, набрав необходимое давление, из открытой стены, сверкнув бронзой и медью в лучах восходящего солнца, выползла паровая повозка.

Относительно компактный, не лишённый изящества агрегат имел тарелкообразный паровой котёл, невысокую наклонную трубу с тремя хромированными стяжными кольцами, небольшие широкие колёса с толстыми резиновыми скатами и закрытую двухместную кабину с широкими дверцами из красного дерева, отделанными вставками из золотисто-коричневой глянцевой кожи. Два ярких газовых фонаря, расположенных по бортам повозки в передней части, испускали заметные лучи даже в свете начинающегося дня.

Зачем сове локомобиль? – спросит дотошный читатель. А представьте себе оборотня, прилетевшего в гости в виде совы, перекинувшегося возле парадного подъезда и бегающего в поисках подходящей одежды в костюме Адама. Нет, разумеется, специальный флигель с наборами гостевой одежды имелся в любом поместье, чьи хозяева хоть немного уважали себя и своих гостей. Но эта одежда была усреднённой, такой, чтобы она могла подойти многим и на любой вкус. Угодить же вкусовым предпочтениям Оддбэлла Блэста было весьма не просто. А если учесть его немалый рост в сочетании с абсолютно нестандартным телосложением, шансы быстро найти подходящую гостевую одежду для Оддбэлла и вовсе стремительно смещались к нулевой отметке. Поэтому наносить визиты Оддбэлл предпочитал ортодоксальным способом, используя транспортные средства, доступные в данное время в данном месте.

Закрыв ангар, мистер Чудак забрался обратно в кабину, отвернул побольше вентиль горелки и плавно перевёл рукоятку клапана, пуская пар в рабочие цилиндры. Локомобиль громко вздохнул, медленно двинулся с места, выполз на дорогу и покатил через рощу, набирая скорость.

За десять минут до полудня Оддбэлл подкатил к Тёрнерхаузу. Несколько других паровых повозок разных моделей стояли справа от ворот на специально отведенной площадке. Среди них Оддбэлл узнал трёхколёсную пролётку Сэймура, которую лично отлаживал и усовершенствовал, и солидный четырёхместный экипаж с эмблемой Учёно-схоластического Сообщества. Эффроим Гройзман и – кто там с ним ещё? Кингстрем, Дитрих и Гриввс, кажется? – не мелочились, прибыли с пафосом и комфортом, как всегда. И как всегда, разумеется, не за свой счёт. Убедившись, что ничто не поменялось в характерах этих оборотней, Оддбэлл покачал головой, загнал свой скромный по сравнению с экипажем Сообщества локомобиль на площадку, открыл редукционый клапан до упора, погасил горелку и покинул кабину.

Тёрнерхауз встретил очередного гостя шелестом широченных листьев привратного парка, тихими голосами ранних гостей, прогуливающихся на свежем воздухе в ожидании начала приёма и услужливым лепетом двоих навязчивых служек, один за другим предлагавших Оддбэллу прохладительные напитки и круассаны. Вежливо отмахнувшись от служек, Мистер Чудак огляделся, ища глазами знакомых, и, как это ни показалось странным, упёрся взглядом в Оливию, мило щебетавшую с группой пышно разодетых светских дам.

Подождав, пока женщина отвлечётся от беседы и оглянется, Оддбэлл улыбнулся и помахал рукой, а сам подумал: «Странно... Вот уж кого не ожидал увидеть в этом балагане – так это тётю Лив. Никогда она не отличалась слабостью к подобным сборищам... Хотя, я сам-то вот будто завсегдатай! Значит, её тоже пригласили...» С этими мыслями Оддбэлл подошёл к женщинам, прихватив с подноса путающегося под ногами служки три апельсина. Отвесив общий галантный поклон, мистер Чудак свободной рукой лихо вернул приподнятый при поклоне цилиндр на место и тут же, подбросив апельсины вверх, начал ловко жонглировать ими, вырисовывая в воздухе перед собой высокий узкий овоид.