Текст книги "Легенды Оромеры. Великий Орёл (СИ)"

Автор книги: Оксана Лысенкова

Соавторы: Александр Игнатьев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 28 страниц)

Несмотря на недовольное ёрзание по накрытой попоной спине и неловкое командное: «Вывози, дорогой!», воррум резко притормозил напротив стоящего командира пограничного отряда.

– Доброго здоровья, Яга, – кряхтя, и, улыбаясь всей широкой волчьей пастью, басовито поприветствовал её свояк Марка по погибшей первой жене. – Слышал, дорога у тебя далека. Не дело одной на ящере по стране разъезжать. Неспокойно нынче на дорогах-то. Мы волки! Мы порядок любим и жёнок наших одних не пускаем. Ты там, в стране своей, может, и могла одна по дорогам-то пыль гонять, а ныне – жена вожака стаи!

– И что? – немного успокоившись, и, слегка раздражаясь, поинтересовалась Таисья Сергеевна. – Я волчица свободная, мужья жена и только ему ответ держу. Расступитесь и путь мне дайте! Я не на гулянку, мне за Марком почти к самому вашему морю идти. Некогда тут сказки травить посеред дороги!

Отряд заулыбался, закхекал, но командир только рыкнул в пасть и продолжил:

– Не перебивай, волчица! Мы отряд! Границу Волки всегда на замке держали! Нас Совет послал. Он помолчал немного, давая глупой бабе усвоить сказанное, и продолжил:

– С тобой мы. И тебя присмотреть и Марку помочь, если какая нужда. Да и к Празднику успеть вернуться надо, а то амбар без нас откроют. Так решили. Я сказал!

Яга посмотрела на гладкий чистый лоб, с заплетёнными в косу чёрными с проседью густыми волосами, серые волчьи проницательные глаза, под почти юношескими, (как у Марка, ресницами), густые усы над пухлыми губами, никогда не кривившимися гибельными страстями мерзких мужиков и, неведомо почему, ловко спрыгнув с Ворона, встала перед отрядом.

– Спасибо Вам, – молодо и чётко сказала, громким грудным чистым голосом, Волчица. И поклонилась им.

Отряд молча выпрямился, прижав руку к груди, отдавая честь той, которая не боялась идти в неведомую землю за своим Волком.

***

Двор потихоньку начинал готовиться к зимним праздникам. Его стабильно тихая и размеренная жизнь, с ежедневной величавой сменой караула, советом министров по понедельникам и собранием знати в пятницу, незаметно, раскручивала маховик предстоящих шумных и весёлых зимних каникул, которым всегда одинаково радовались и маленькие и большие, и богатые и нищие. А пока дворецкие составляли списки необходимого, повара спешили на городской центральный рынок, отбирать лучшие продукты, а курьеры скакали в разные концы страны: к морю за рыбой, в леса за дичью, на юг в сторону степей за фруктами и цветами... Плыли торговые суда с островов с мёдом, и шли усталые караваны из Империи с тканями, драгоценными камнями и прочим необходимым скарбом, который так любят дамы, и на который приходится столько тратить кавалерам.

Построенные и запуганные страшными карами, слуги мыли окна, тёрли до блеска мраморные полы и мели каменные плиты дворцового двора.

Столица, видя суету приготовлений, начавшуюся во дворце, встрепенулась, и вечно сонный мэр спешно приступил к массовой закупке щёток, веников и мётл, для уборки тротуаров и проезжей части города.

Хозяйки ежедневно производили вылазки в торговые ряды, и их дома постепенно приобретали вид амбаров, словно столица готовилась к длительной осаде. Купцы поднимали цены и благодушно улыбались в густые бороды и усы, предвкушая десятикратную прибыль. Цены росли, слово «праздник» компенсировал инфляцию, и всем было тепло на душе.

Из массивных шкафов извлекалась лучшая одежда, и теперь в каждом мало-мальски сносном дворе, за каменным, деревянным, щитовым или, вообще, без забора, плетёным ограждением, словно пугало от ворон, на шесте висел камзол, который впитывал свежий ветер и постепенно терял стойкие запахи лаванды и нафталина.

Ожидание главного события года было всегда похоже на буйное, но весёлое помешательство. Ведь всем известно, оно лучше самого праздника...

Только одна маленькая и одинокая графиня Аккарин Грета Варийская, надежда на продолжение рода великих Кобр, Мадам, возможная Миледи Двора, и даже, (невозможно и подумать об этом!), ЖЕНА Правителя, не радовалась зимнему солнцестоянию.

Её убранные в тафту и тюль, испорченные варварским количеством золота и заставленные до тесноты драгоценной мебелью из жёлтого сандала и красного бука, покои, в которых она не поменяла и не переставила ничего, со времен пребывания здесь прошлой хозяйки, были, пожалуй, самым тихим местом при дворе. Предназначенные для любви и увеселений, они, словно покрылись мрачной вуалью, в память о небольшой кучке пепла, давно убранной с наборных плит пола. Или, наоборот, ядовито затаившись и выжидая положенное судьбой время, скалились золотыми рамами зеркал на медленно проходившую мимо серую, полностью закутанную в плотные слои газовой ткани фигуру.

Её быстро привыкли не замечать. Иногда, особо смелые выскочки из придворной челяди ухитрялись пройти мимо, не склонив голову. Если бы вдруг кто-то поинтересовался таким вопиющим нарушением этикета, служка бы, извинившись, ответил, что просто не заметил прошедшую мимо Мадам... Аккарин слилась со стенами дворца. Она растворилась в них.

Никто не догадывался, что под серым коконом скрываются холодный разум змеи и горячее любящее сердце женщины. Леди слышала и видела всё. Она была в курсе всех событий происходящих при дворе. Девушка быстро разобралась в придворном мире и теперь только политика интересовала её.

***

У Ангеррана, вернувшегося из лесной сказки, было умеренно плохое настроение, которое так хорошо чувствовали все. Сегодня он принимал возвратившегося из экспедиции Гертриха Саварро, начальника службы РоЗ при его Величестве.

Перед ним стоял и преданно смотрел заплывшими крокодильими глазками притворяющийся идиотом делец от сыска. Ангерран давно бы укусил скотину, но он был слишком квалифицированным, и, пока заменить этого мерзкого служаку ему было не на кого.

– Разррешите вам заметить, – между тем, продолжал хитрец, – мною были предприняты попытки осмотра речного дна. Я лично нырял в ледяную воду и убедился в гибели Анаконда под каменной плитой. Тело и голова размозжены, а останки хвоста вынесло ниже по течению. Они также были осмотрены.

– Вы уверены, что это был ТОТ Анаконд, – поинтересовался рассматривающий в зеркальный оконный проём пушистые еловые ветки густого лесного новомодного сада и, вспоминая поездку с рыжей глазастой игуаной, Ангерран.

– Мне подтвердили это специалисты от науки, – щёлкнул каблуками сыскарь.

– Да? Я смотрю, Вы, со знанием дела, собрали научную экспедицию к возможным останкам МОЕГО родственника, – чуть строже, но беззлобно поинтересовался правитель. Мысли его, по-прежнему, витали в лесных, полных воздуха покоях.

– Никак нет, Вашес-с-ство.., – опять громко отчеканил идиот. – Мною были замечены и после установления личности привлечены к осмотру профессор математики и естествознания Людвиг Гримальди, вожак Волчьего народа Марк Спенсер, князь Канислюпус Канидэ и небогатый дворянин Генри Эддлкайнд.

– Какая интересная компания, – протянул Кащей. – И?

– Они подтвердили смерть от естественных причин. Упала скала, и старый Анаконд, мирно спящий в тёмной воде, закончил своё земное существование, Вашес-с-ствооо!

Крокодил сыто рыгнул и поправил на животе сбившийся форменный камзол со следами утренней трапезы.

«Яичница», – подумал Ангерран. «Как же они любят яйца…».

Обычное раздражение полностью завладело им.

– Вам не показалось, уважаемый, – прошипел Князь, – Вам неуж-ж-жели не показалась странной эта компания? Каким образом, очкастый учёный удав, князь Волков и тетерев вдруг собрались рядом с холодной зимней рекой? Надеюсь, Вы задержали их? Куда они шли? Зачем? Что искали? Вам не приходят в голову подобные вопросы? Вы мне зачем, если не умеете думать?! Где они? Вы уверены, что там не было дракона? Уверены?!

– Будут, сей минут, доставим и допросим, – прошептал, пятясь, сыскарь. – Лично возглавлю экспедицию, думаю, они в Ие. Я туда и обратно, Вашес-с-ство, туда и...

– Вон... – гремело вокруг.

Ангеррана трясло. Он понял, что ещё одно слово, и его второе я зальёт ядом половину дворца.

– Коня! – громко и отчётливо почти прокричал, задыхаясь, Его Величество. – Коня и охрану! Я еду в резиденцию к игуанам... До праздника Зимнего Сонцестояния. Быстрее, коня...

Мужчины не заметили, как легко колыхается без ветра тёмная громоздкая гардина и не услышали, как громко стучит испуганное сердце маленькой Мадам.

«Я тоже еду», – решила она.

И маленькая змея стремительно поползла вслед за быстро удаляющейся в сторону летающей машины грузной фигурой...

Глава 63 Легенды Оромеры. Великий Орёл. СХВАТКА. Водоплавающие (Оксана Лысенкова)

Костя обнял прижавшуюся к нему, как к последнему надежному утесу в своей жизни, девушку, поцеловал, а потом подхватил на руки:

– Перекидывайся и беги отсюда! Приведи помощь, слышишь? – поверх макушки Эмилии они видел пока еще нерешительно подступавших к нему работорговцев. Серьезно настроенные не упустить ценный экземпляр мужики засучивали рукава, готовили сети, кое-кто даже звенел кандалами.

Всхлипнув, Эмилия кивнула, давая понять, что слышит. Поцеловав парня в последний раз, она перекинулась, и в то же мгновение Костя, крепко прижав бесстрашную птицу к себе, рванулся в сторону близкого берега. Опешившие в первую секунду работорговцы отшатнулись, позволяя парню выиграть еще несколько так необходимых ему метров, но мгновением позже накинулись со всех сторон, навалились тяжелой массой.

Но Костя, пока его не схватили, успел выкинуть Эмилию за ощетинившийся недружелюбием круг, поверх голов оборотней, словно баскетбольный мяч, и тут же исчез в свалке.

Эмилия, запущенная сильной рукой, пронеслась над толпой и упала уже за спинами работорговцев, покатилась по песку, ломая перья. Промелькнула мысль, что теперь уж не избежать синяков, но особо сокрушаться по этому поводу было некогда, Эмилия вскочила на подворачивающиеся лапы и ринулась дальше, петляя, совсем как неразумные курицы носятся по двору, убегая от хозяйки с топором.

Промчалась по берегу, вскочила на мостки, взлетела на корабль, увернувшись от чьих-то рук, тянущихся к ней с шлюпки, перепрыгнула через леер… Твердая поверхность под ногами как-то внезапно кончилась и Эмилия упала в волны. Мокрая вода привела в чувство, отрезвила. Мокрые перья потянули на дно, снова пришлось перекидываться в человека.

Прижавшись к борту корабля, царапаяся о подводные наросты, Эмилия огляделась. Корабль ремонтировался, и вокруг него качались на волнах обломки досок, спутанные обрывки такелажа черными змеями вились под прозрачной поверхностью. Эмилия углядела довольно крупный обломок мачты, поднырнула под него на сторону, противоположную берегу, навалила себе на голову мокрый тяжеленный парус, едва не задохнувшись от запаха гнили, и потихоньку потолкала бревно в открытое море.

– Кажется, пора временно стать водоплавающей, – подбодрила она себя.

Поглощенные дракой и пленением ценного товара работорговцы не заметили ее маневра, а потом стало уже поздно – бревно подхватило течением и поволокло в океан.

Аккуратно стравливая газ из баллона, Оддбэлл начал медленно поднимать дирижабль, не уделяя более внимания курсу. Волею ветра воздушное судно волокло дальше и дальше на север, туда, где в непроглядной туманной мгле покоились, храня свои тайны, острова Огненного Ожерелья.

Прошло около часа. А может и более – Оддбеллу было не до хронометра. Тем более не до него было несчастным воришкам, вусмерть перепуганным всем, что на них навалилось в этом сумасшедшем приключении. Лис Борн свернулся в углу, замотавшись по самый нос в кинутое Оддбэллом одеяло, и устроившись прямо на своём напарнике, который, к счастью, пока так и не пришёл в себя. К счастью – потому, что как только придёт, то устроит такую истерику, что даже гуттаперчевые нервы этого сыча-воздухоплавателя могут не выдержать.

За несколько лет совместных плаваний Борн отлично изучил особенности психики своего дружка. Если бы не уникальная физическая особенность шакала Танри – Камаль не продержал бы его в своей команде и дня после первого же нервного срыва. Но такая особенность, ставшая для шакала билетом в самую удачливую на всём побережье пиратскую ватагу, у него была. Танри был не просто шакалом. Он был шакалом мускусным. По прихоти странной генетической мутации Танри получил особенность, характерную скорее мангустам или ежам. Его организм вырабатывал вещество, являющееся антидотом практически к любым известным ядам биологического происхождения. Мало того, что Танри были нипочём укусы любых ядовитых животных, змей и насекомых – антидот щедро выделялся в виде секрета мускусной железы, и в момент сильного стресса его можно было собрать с шерсти шакала и использовать при лечении всевозможных отравлений, поскольку свойства свои мускус Танри терял довольно медленно. А потеряет – не беда, ведь снова довести шакала до истерики проще простого...

Попытка прорваться сквозь облачный слой медленно, но верно склонялась к провалу. Мощные кучево-дождевые облака, нижнею своею частью провоцирующие шквалистый ливень, продолжались уже пятую милю и даже не собирались редеть. Наоборот, они густели, закручивались, рвались, чтоб немедленно снова соединиться в сумасшедший бесконечный фрактал, который уходил, казалось, куда-то в космические дали.

На шести с половиной милях облачная взвесь за окнами стала отблескивать, а к семи милям – откровенно сверкать. Это зарождающаяся гроза первыми своими разрядами отражалась в мириадах крохотных ледяных кристаллов, составляющих облачную массу на такой высоте.

Подумав, Оддбэлл решительно закрутил вентиль.

Подниматься выше было нельзя. Нужно пройти некоторое расстояние, не меняя высоты, чтобы не угодить прямо в эпицентр гигантского конденсатора.

Дирижабль трясло и раскачивало. Постоянно меняющие скорость и направление, сталкивающиеся, бушующие не хуже океанских волн воздушные потоки терзали и крутили его, словно глупый капризный ребёнок – не понравившуюся игрушку. Вот один из них, зло и обиженно взвыв так, что вой этот перекрыл звуки винтов и двигателя, с разгона наподдал снизу, и практически неуправляемый цеппелин полетел вверх, будто мяч в регби великанов. И в этот миг торжествующий рёв ветра обогатился перкуссией долгого грозового разряда.

Дирижабль мелко затрясло. Волосы пассажиров зашевелились и поднялись дыбом, на кончиках заплясали зеленоватые сполохи. По рычагам и металлическим частям интерьера, оставляя тонкие изломанные синие следы, пробежали трескучие искры. Резко запахло озоном.

Воздухоплаватели замерли, боясь не только заговорить, но даже вздохнуть.

И грянул гром.

Пленники стихии мгновенно оказались лежащими на палубе, отчаянно прижимая руки к залепленным вязкой густой ватой боли ушам. Казалось, барабанные перепонки мучительно прогнулись куда-то в середину головы и намертво слиплись там, наполняя череп долгими мучительными спазмами. Зрение помутилось. Мозг отказывался воспринимать и анализировать критическую до абсурдности информацию. А вокруг всё гудело, ревело, сверкало и неслось куда-то в безудержной сумасшедшей пляске смерти, словно сам Дьявол двинулся рассудком и решил устроить в Аду беспримерный карнавал, в котором черти с грешниками должны поменяться местами, и Ад из подземных глубин вознёсся в эти облака, превратив их в небесное продолжение преисподней.

Душераздирающе заскрежетав, заклинили фрикционные муфты. Захлебнувшись на высокой визжащей ноте, остановились винты, загудел от перегрузки и смолк двигатель. К запаху озона сперва примешался, а затем и вовсе перекрыл его тяжёлый, удушливый смрад электрической гари.

Тряся головой и пытаясь сфокусировать зрение, Оддбэлл ползком добрался до распределительного щита и центральным рубильником обесточил машинное отделение, от которого теперь всё равно не было никакого толка.

Затем вернулся к штурвалу. Одна за другой на пульте гасли лампочки – это выходили из строя панели солнечного генератора, смонтированного на верхней части обшивки. Преодолевая тошноту и жуткую головную боль, Оддбэлл забрался в кресло, посидел несколько секунд, подождав, пока желудок перестанет пытаться целиком выпрыгнуть наружу,

затем перевёл рукоятку тангажа вперёд.

Чугунный шар внутри дирижабля к счастью каким-то чудом не слетел с направляющих, и приводы тоже действовали. Нос воздушного судна медленно наклонился вниз.

Оддбэлл счёл, что пока ещё оболочка удерживает газ, лучше посадить аппарат на воду и довериться буйству волн, нежели дожидаться, пока молнии добьют неуправляемое судно в воздухе и в конце концов рухнуть в те же волны за верной смертью, уже не имея при себе огромного блока плавучести.

Так думал своею разрывающейся от боли головой мистер Блэст, включая компрессор на откачку газа из оболочки в баллоны. Чем больше его сохранится в сжатом виде, тем больше шансов добраться до берега живыми.

На удивление, компрессор исправно заработал – видимо, в аккумуляторах осталось ещё вполне достаточно энергии.

Снижение аппарата пошло активнее. К тому же гроза то ли откатилась южнее, то ли просто выдохлась – но шторм начал ослабевать. Ещё несколько минут – и вверху среди непроглядной клубящейся облачной каши стали проглядывать кляксы по осеннему пронзительно-синего неба. И как ни странно – резко потеплело. Даже при неработающем отоплении в гондоле уже не хотелось залезть в кресло с ногами, намотав на себя всю имеющуюся на борту более-менее плотную ткань.

В углу закряхтел, выпутываясь из одеяла, лис Борн.

Синие кляксы в небе стремительно расширялись, тесня облака, разрывая их, превращая из тяжёлых и неповоротливых сумрачных громад в безобидные клочки, быстро тающие в распахивающемся во всю ширь послештормовом небосводе. Низкое, но всё ещё щедрое на свет и ласку солнце мощным лучом пробило истончившуюся завесу и довершило бой, начатый небом и ветром, окончательно утвердив победу над разбушевавшейся стихией. Охристо-золотые блики заплясали на утихающей океанской зыби, и мир озарился светом, безоговорочно указывающим Аду, где его место.

Снова послышался протяжный металлический скрежет. Дирижабль тряхнуло.

Под напором порывистого низового ветра правый винт не выдержал и начал сходить с цапфы, срывая резьбу фиксирующего его кока. Левый пропеллер пока держался, но и его судьба была предрешена. Стрелка высотомера плясала около отметки в сотню ярдов. Стихающие океанские волны неспешно вздымались под гондолой, словно грудь великана, уснувшего после долгого и трудного дня.

Оддбэлл завернул вентиль баллона, отключил компрессор и установил нулевой тангаж. Дирижабль выровнялся, чуть накренившись вправо, и ветер тут же потащил его в поворот оверштаг.

И тогда Сэмюэль Вудд увидел землю.

Глава 64 Легенды Оромеры. Великий Орёл СХВАТКА. (Александр Игнатьев)

Людвиг очнулся от своего волшебного сна ближе к вечеру.

Скорее всего, трёхметровый жёлтый питон ещё долго бы наслаждался неслышимой музыкой жизни, переполнявшей его от найденного им цветка. Но короткий зимний день уносил с собой солнце, и он просто замёрз.

Аккуратно сняв растение со скалы, он спрятал его за пазуху, ближе к сердцу и улыбнулся, вспомнив ту, которая своим мимолетным взглядом умела дарить ему счастье.

Среди темноты сумерек профессор, наконец, пришёл в себя и, вдруг, понял – вокруг стояла неестественная тишина.

Такого оглушительного молчания не бывает никогда и нигде. Всегда в лесу ли, в горах, или даже в доме, среди безбрежной пустоты слышится крик птицы, шум воды, шелест листы, стук покатившегося камня, или... скрип половиц.

До Людвига постепенно дошло, что надвигается что-то ужасное, и природа, в отличие от жёлтого глупого профессора-питона, подготовилась к встрече с природной неизбежностью.

Он схватил мирно стоящую лошадку за повод и уверенно пошёл вперёд, в ночь, по каменистой равнине, усеянной валунами и россыпями чёрных, сливающихся с ночной тропой камней. Людвиг только приблизительно знал, что где-то на западе в ущелье протекает речка, вдоль которой проложена торговая тропа. Но в поисках цветка он резко отклонился к востоку, и искать в беспроглядной тишине караванный путь – было абсурдом.

Надо было где-то найти укрытие и переждать непогоду.

Между тем, постепенно усиливался прилетевший из-за гор, с моря, ветер.

Вначале он только дул в лицо, забираясь за воротник толстой куртки. Потом стал больно щипать руки и шею, впиваясь своими колючими иглами в лицо.

Лошадь недовольно фыркала и пятилась назад, а человек, с усилием сомкнув замерзающую руку на поводьях, шёл вперёд, в поисках хоть какого-то грота, или пещеры.

Через полчаса совсем стемнело.

Ветер усилился и проникал теперь внутрь, к телу, сквозь меховую тёплую одежду. Лошадь сопротивлялась и не шла вперёд. Она словно звала его свернуть с пути, остановиться и подумать, но профессор твердо знал, что если он сейчас остановится в этой снежной мгле, то завтра от них останется только небольшой сугроб, который, возможно, даже найдут через несколько лет караванщики, в виде жалких остатков не до конца растащенного по норам диких зверей костяка.

Через час бессмысленной борьбы с метелью и с сопротивляющимся животным, Людвиг сильно ослаб. К тому же он периодически спотыкался и отбил себе ноги. Колени его дрожали, он всё чаще останавливался, переводя дух и пытаясь успокоить больно стучащее о грудную клетку сердце.

Лошадка категорически отказывалась показывать тупое смирение в этом мире вьюги и камней. Её взгляд давно налился кровью, и в лошадиной голове билась мысль: «Бежать и спасаться!».

В какой-то момент она всхрапнула и попятилась. Людвиг мешком повис на поводьях, не в силах крикнуть, или как-то одёрнуть беснующееся животное.

Руки, обожженные холодом, свело, и повод вырвался, разрезая ладонь.

Лошадь почувствовала свободу и, захрапев, поскакала. Людвиг, каким-то невероятным маневром, почти в прыжке, уцепился за её хвост, и она волокла его по камням, дополнительно разбивая лицо. Силы оставили профессора, и он упал, оставшись один на один с ветром, снегом, болью и отчаянием.

С трудом собрав силы, он встал на четвереньки и, вдруг, прямо перед собой, на расстоянии вытянутых рук, в круговерти беснующихся снежинок каким-то седьмым чувством угадал пустоту пропасти.

«Моя смерть близка, – подумал он и попытался перевести дух. – Я тащил лошадь, а она пыталась спасти нас обоих. Может, хоть она выживет», – Людвиг с трудом встал и огляделся.

Мгла была непроглядной.

«Но это буду не я, а лошадь», – закончил он свои мысли.

Слева было намного темнее, и человек, с трудом, дополз к чёрной стене. Там, на узком карнизе, он и нащупал большой сухой ствол дерева. Карниз защищал от метели и с огромным старанием, мечтательный математик, кое-как замотав кровоточащие замёрзшие руки, смог разжечь костёр. Сухое тепло вместе с дымом проникло под куртку, и Людвиг смог немного согреться. Сильно хотелось есть и пить. Ветер выл, и он, прижавшись к холодному камню, сомкнул глаза и тихо уснул.

***

В каких-то двухстах метрах от расщелины, (в которой медленно и покорно замерзал Людвиг), необыкновенно удобной, как площадка для взлёта и посадки огромного дракона, стояли широкие и высокие ворота, а за ними – дорожка, усаженная с двух сторон дивно пахнущим летом шиповником, и большой сад, в котором под каждым деревом стояли плоские домики трудолюбивых пчёл.

Ворота были закрыты, но изгородь рядом позволяла преодолеть себя с разбега, и умное животное воспользовалось такой неслыханной удачей...

Лошадь, наконец, подбежала к большому дому и крытым надёжным постройкам, в которых угадывался птичник, стойла для животных и амбар.

Вьюга не собиралась докладывать хозяевам о приходе чужого, но стоящая в стойле корова замычала, а лошади заржали, в курятнике запричитали куры, и, проснувшийся не ко времени, петух прокричал сонное «кукареку», едва не свалившись с насеста.

Наконец, двери дома заскрипели, и на крыльце, кутаясь в куртку, и, держа перед собой фонарь, появился высокий человек.

– Лошадка, – сообщил он окружающему миру. – Одна? Откуда?

Дверь закрылась, и мужчина, взяв дрожащую от холода и пережитого ужаса кобылку, завёл ее в стойло. Сняв вещи и седло, насыпав корма, он постоял в раздумьях ещё какое-то время, а затем, быстро одевшись, выехал на высоком тонконогом, весьма недовольном скакуне в буйство ветра и снежной крошки, щедро швыряемой горами ему в лицо. Совсем скоро его острый глаз охотника заметил маленький сияющий ярким пятном среди серой мути вихря огонёк...

***

Гидролет всю ночь швыряло и болтало в небе. Саварро несколько раз пытался приземлиться, но ветер резко настроенный на уничтожение лёгкой машинки не оставлял никаких надежд на благополучную посадку.

Дважды его закружило штопором, но летательный аппаратик самостоятельно смог выйти из пике и подняться со струями восходящего воздуха.

А когда разыгралась метель, Гертрих окончательно потерял надежду на спасение.

– И денег теперь тьма, и Ангерран далеко, и Империя ждет меня красивого, но судьба, видимо, ближе, – философски заметил сам для себя рептилоид и... лёг на крохотный диванчик, намертво закрепив штурвал.

Гертрих Саварро, слывший недалёким служакой, был, по сути, высококлассным психологом и аналитиком, поэтому, спокойно уснул, уверенный в том, что либо ему поможет фортуна, либо смерть придёт быстро и незаметно.

Под утро, когда вьюга отступила, как-то внезапно началась оттепель. Густой белый туман пушистым плотным покрывалом окутал горы. Со стороны моря, далеко на востоке, в зареве красного огня постепенно вставало холодное зимнее солнце. Оно не давало быстро рассеяться ватной мгле на стылом воздухе, хотя температура медленно стала повышаться, перевалив за нулевую отметку.

Начальник сыска открыл глаза и в матовой поверхности лобового окна, в белом тумане, рассмотрел быстро приближающуюся скалу. Крокодил судорожно вскочил и всей силой налёг на штурвал, задирая нос гидролета.

Летун сделал рывок и бортом заскрежетал по горизонтальной поверхности горы на которой оказался, сумев не врезаться в скалу. Саварро выругался и нажал на тормоз. Сквозь пелену тумана различить что-либо было не возможно. Летун трещал отдираемой о камни обшивкой и разрушался на глазах. Тем не менее, Гертрих успел сбросить скорость.

Какое-то время гидролет ещё прыгал на камнях и, наконец, совсем остановился, слегка покрутившись на месте.

Пилот вытер вспотевший лоб, хмыкнул и, открыв почти вырванную с петель дверцу, вылез наружу. Прямо перед ним, в каких-то двадцати шагах, стояли ворота, за которыми в белой пене туманных волокон можно было различить большой дом и множество хозяйственных построек.

– Это я удачно приземлился, – сообщил Гертрих окружающему пространству и полез в гидролет, собирать раскиданное по салону имущество…

***

«Эх-х-х-х-х, дороги-и-и-и-и-и, пыль да ту-у-уман. Холода-а-а тревоги-и-и и степной бу-у-урьян», – негромко напевала Таисья Сергеевна.

За ней, дружно и чётко произнося слова новой, ранее не известной, но очень душевной походной песни, двадцать лужёных глоток выводили: «Вьётся пыль под сапогами-и, э-э-э-эх! Леса-ами, пошляками... а вокруг бушуют вьюги-и-и, ветрами-и-и-и сви-исстя-я-ят!».

От первого трактира, встреченного по дороге, от каждой остановки Яги, гордо восседающей на ворлоке, из всех сёл и городишек летело в столицу странное, удивительное, пугающее известие:

«Княгиня Канислюпус Канидэ Волчьего народа Яга Спенсер, без сопровождения мужа, но с хорошо вооружённым отрядом; богатейшая из богатых, по знатности рода превосходящая правящую фамилию, едет в столицу на ручном ворлоке, о которых достоверно известно, что они подчиняются только драконам!»

Глава 65 Легенды Оромеры. Великий Орёл СХВАТКА. Спасите курицу... (Оксана Лысенкова)

Остров (а это был именно остров – один из островов Огненного ожерелья) представлял собою уголок южного курортного рая среди суровой аскезы Севера. Янтарный песок пляжей, редкие купы пальм и такое же совершенно не соответствующее окружающему миру легкомысленное птичье изобилие (Оддбэлл готов был поклясться, что безо всякой подзорной трубы разглядел большущего красно-зелёного попугая, нырнувшего в густые ветки), создавали полную иллюзию мгновенного волшебного перемещения в пространстве, что-то вроде модного фокуса, называемого шарлатанами «телекинезом» и вызывающего неизменный восторг среди юнцов и скучающих дамочек на светских вечеринках.

Не сказать, чтобы Оддбэлл не слышал о легендарном тёплом течении, зарождающемся, вопреки всем законам океанологии, где-то ещё севернее Огненного архипелага, огибающего его с востока и превращающего пару крайних островов в кусочек южного рая. Но вот так, воочию – видел впервые.

Дирижабль подносило всё ближе. Остров был населённым, причём весьма густо: отчётливо виднелся порт, пирсы с пришвартованными к ним кораблями, большое количество разношёрстного народа на берегу. Не иначе ярмарка какая-нибудь.

Такие мысли отрешённо проплывали в больной голове мистера Блэста, пока воздух и ветер делали своё дело. И вот береговая линия с белым кружевом разбегающейся пены уже практически под днищем гондолы. По левому борту виден пришвартованный к пирсу большой корабль, явно находящийся на ремонте: сверху хорошо заметны чёрные разверстые бреши частично разобранной палубы, за борт свисают неряшливые сосульки старого, гнилого, сброшенного с мачт такелажа, часть рангоута тоже снята и разложена на целом участке юта – видимо, в ожидании дефектации... Вдруг что-то пронеслось, мелькнуло над фальшбортом и плюхнулось в воду. Оддбэлл пригляделся. Через несколько минут в волнах, медленно отплывая от борта корабля, показался обломок рея с обрывками такелажа и лохмотьями полуистлевшего паруса. В центре колышущегося в такт волне куска ткани угадывалась странная выпуклость – мяч там, снизу, что ли плавает, или буй какой...

Тем временем на близком берегу разгоралась драка. Целая толпа моряков накинулась на кого-то, кого практически погребла под собой. Каждый норовил добавить несчастному собственных тумаков. Образовалась изрядная куча-мала, люди напрыгивали на неё сверху, не переставая молотить кулаками, и, кажется, слабо разбирая, по кому именно попадают...

Тут кто-то заметил плывущий фактически прямо на них воздушный аппарат.

– Смотрите, смотрите, мужики! Дирижоп!

– Э-эйй, в ухо, в ухо! В ухо дай ему...

– Ух же-ж ты! Да погоди ты со своими кулаками... А-аа, рыбье вымя, на тебе, на!

– Йййё, смари, смари! Пупырь, пупырь летит!

– А-аа? Где?! Ойй...

Куча-мала распалась на отдельные группы, в каждой из которых кто-то кого-то всё ещё продолжал мутузить, но общий пыл изначального побоища уже сошёл на нет.

Лишь в центре, в самой большой группировке, по-прежнему шёл самый настоящий бой. Кто-то, погребённый под шевелящейся грудой тел, продолжал отбиваться, жестоко и исступлённо.