Текст книги "Все ураганы в лицо"

Автор книги: Михаил Колесников

ВОЖДЬ АРМИИ

Сердце

           отдать

                     временам на разрыв…

В. Маяковский

Где бы он ни был, ему всегда казалось, что он находится в центре жизни. И этот центр обладал способностью перемещаться вместе с ним. Так было в Самаре, где его окружали все те же иваново-вознесенцы или же старые товарищи по подпольной работе: Батурин, Волков, Заботин, Фурманов, Наумов. Так было еще раньше, в сибирской ссылке, где вдруг очутились все те же ивановцы. Так было в Минске. А в Туркестан словно бы переехали вслед за Фрунзе все его знакомые: и Любимов с женой, и сестры Додоновы – Анна и Мария, и те, с кем отбывал сибирскую ссылку. Так было и на Украине.

Теперь центр его жизни вдруг переместился в Москву, И рядом, как по волшебству, очутились все старые товарищи. На дверях московского кабинета Фрунзе появилась дощечка: «Заместитель председателя Реввоенсовета и наркома по военным и морским делам». Всякий раз он смотрел на дощечку с удивлением, словно надпись имела отношение не к нему, а к кому-то другому, постороннему.

По совместительству он исполнял также обязанности начальника штаба РККА, начальника Академии Генштаба, уполномоченного Народного комиссариата по военным и морским делам СССР при Совете Народных Комиссаров РСФСР. Недавно его наградили вторым орденом Красного Знамени. За успешную ликвидацию бандитизма на Украине. На очередном пленуме избрали кандидатом в члены Политбюро ЦК. Исполком Коминтерна в признание заслуг Фрунзе в международном рабочем движении избрал его своим членом.

Товарищи тоже как-то сразу обрели масштабность: Исидор Любимов, например, стал наркомом легкой промышленности; Андрей Бубнов – начальником Политического Управления РККА; Тухачевский – заместителем начальника штаба РККА; Гусев – секретарем Центральной Контрольной Комиссии и членом коллегии Наркомата рабоче-крестьянской инспекции; Феликс Кон – секретарем Исполкома Коминтерна; Бела Кун – членом Президиума ВЦИК; Валериан Куйбышев – председателем ЦКК и Наркомом РКИ.

Ну а Дмитрий Фурманов после опубликования «Чапаева» вдруг выдвинулся в первые ряды литературы, стал знаменитым писателем. Он писал не только о Чапаеве, Батурине, Андрееве, но и о Фрунзе. Странно было читать о себе как о герое литературного произведения.

«Федор посматривал сбоку на Фрунзе и недоумевал, откуда у него эта ясность понимания в военном деле, отчего он так верно все схватывает и ни перед какими вопросами не встает в тупик. Ему все понятно, он тут совершенно легко разбирается, все учитывает, предвидит, – что за черт! А ведь давно ли был гражданской шляпой? Уже в те дни, на первых порах командования Фрунзе, сказались в нем четко эти особенности, его характерные черты: легкость, быстрота, полнота и ясность понимания, способность к своевременному и тщательному анализу и всестороннему учету, уверенный подход к решению задачи и вера, колоссальная вера в успех, вера не пустая – обоснованная…»

– Не знал, Митяй, что у тебя способность писать характеристики, – в штаб усадил бы, – сказал Михаил Васильевич в сердцах. – Я на тебя всегда писал короче, без захваливания. И то для начальства. А ты ославил меня на весь свет. А книга хорошая, партийная!..

Книга произвела сильное впечатление: Михаил Васильевич перечитал ее несколько раз, порадовался за Фурманова. Не знал, что Фурманов задумал новую: «Фрунзе». И еще: «Эпопею гражданской войны» и «Ткачи» (про ивановских ткачей – «не по Гауптману, а по Ленину»).

Перевод Фрунзе в Москву не был просто повышением по службе. Все началось с указания Ленина: в армии неблагополучно, нужно произвести обследование частей. Создали специальную комиссию. В нее вошли Фрунзе, Сталин, Ворошилов, Гусев, Орджоникидзе и другие ленинцы. И тут открылась жуткая картина: Красной Армии как организованной, обученной, политически воспитанной и обеспеченной мобилизационными запасами силы в настоящее время нет! Красная Армия небоеспособна, она на грани развала. Страна к обороне не готова…

В чем причина? Причин, конечно, было много. Длительная война, разруха, плохое снабжение. Сыграли свою зловещую роль и ставленники Троцкого, которые преследовали и изгоняли из армии всех, кто не хотел идти за Троцким, вели линию на отрыв армии от партии. Аппарат управления армией был дезорганизован. Сказалось отсутствие твердо установленной системы прохождения воинской службы. И конечно же, техническое оснащение Красной Армии не соответствовало требованиям времени. А оснастить ее не представлялось возможным без тяжелой индустрии. Значит, нужно браться за все сразу…

Работа комиссии была прервана трагическим событием: умер Ленин!

Фрунзе стоял в почетном карауле у гроба Ильича.

На фронтах Михаил Васильевич привык к смертям, там жизнь казалась эфемерной, необходимой для какого-то одного волевого акта. Он видел много смертей, никогда не щадил и себя, не прятался за спины других. То было презрение к смерти, которое легче воспитать в тысячах бойцов личным примером. За это его очень часто ругали. Кто-то осведомил Ильича о том, что произошло в Решетиловке. Ленин вызвал Фрунзе в Москву и здесь отчитал при всех членах ЦК. А потом потеплевшим голосом произнес: «Берегите себя. Очень прошу. Нельзя же так…»

Теперь, у гроба, Фрунзе смотрел на восковой мертвый лоб Владимира Ильича, и рыдания душили его. Человечество потеряло величайшего мыслителя. Фрунзе потерял не только учителя, не только друга, но и человека, который один был для него на всю жизнь самым выверенным компасом революции – ее дыханием, ее воплощением. Личная утрата значит много. Но каким словом назвать вот эту утрату, с какими человеческими бедствиями можно сравнить ее?! Пролетариат потерял отца… Ленин умер. Но мозг революции не угас: он по-прежнему приводит в движение миллионы, он в каждой строке ленинских работ. Существует, живет, борется детище Ленина: Союз Советских Социалистических Республик…

И здесь, у гроба Ильича, он нашел то слово, которое давно искал, когда пытался определить стратегию и тактику пролетарской борьбы: ленинизм!

Как жить и работать без его руководства? Кто сможет его заменить?.. Равных ему по гениальной глубине ума, по способности видеть далеко впереди нет…

И впервые на Фрунзе навалилось что-то неиспытанное раньше: он вдруг с поразительной четкостью понял: человек смертен! Разумеется, эта азбучная истина была известна ему и раньше. Но как передать то ощущение, когда знаешь, что больше не увидишь ласкового прищура глаз Ильича, не увидишь его бодро расхаживающим по кабинету, во дворе Кремля, на улицах Москвы?..

Человек уходит навсегда. И только один раз. Он оставляет идеи, дела, но уносит человеческое тепло, то тепло, которое согревало голодную, холодную, оборванную страну…

Глаза Фрунзе были сухи. Он не умел плакать так, как это делают все. Внутренняя боль острей и жестче…

Тогда-то Фрунзе и отозвали в Москву. Навсегда.

С неохотой уезжал Михаил Васильевич из Харькова. Беспокоился, что московский климат окажется неподходящим для Софьи Алексеевны. Наверняка неподходящим…

А в Москве сразу захватило обилие дел. И каждое было сверхсрочным, безотлагательным. Ленинцы сплотились вокруг Центрального Комитета, стали готовить последний удар по Троцкому и его приспешникам. Троцкого необходимо было отстранить от руководства Вооруженными Силами. Здесь ему мог противостоять Фрунзе с его военным опытом, его несгибаемостью и авторитетом у командного состава и красноармейцев.

Его поставили во главе проведения военной реформы. Эту реформу он уже подготовил теоретически в своей «Единой военной доктрине», своими выступлениями на XI съезде партии и другими выступлениями с трибуны и в печати.

Сейчас он лучше кого бы то ни было видел пути реорганизации и строительства Вооруженных Сил.

Реформу проводит не один человек. Ее проводит комиссия. Комиссия делилась на пять подкомиссий, председателем политической был Андрей Бубнов.

Фрунзе очутился в затруднительном положении. Начиналась старая история с перетягиванием каната. Только теперь за один конец каната держался Фрунзе, а за другой – Троцкий. На стороне Фрунзе были испытанные ленинцы, лучшая часть командного состава, краскомы, преданные идеям революции старые военспецы, сама сущность Советского государства; на стороне Троцкого – вся мелкобуржуазная нэпманская стихия, фракционеры, оживившиеся после смерти Ленина, «рабочая оппозиция», децисты, буржуазные националисты, бухаринцы, троцкисты, белоэмигранты и внутренние эмигранты, те из старых специалистов, которые не до конца приняли новую власть и втайне надеялись на реставрацию. Формально Фрунзе значился заместителем Троцкого, то есть лицом подчиненным, а фактически был облечен чрезвычайными полномочиями ЦК. Он возглавлял и Реввоенсовет, и Наркомат, и Генеральный штаб, и проведение военной реформы. Троцкий оказался блокированным со всех сторон; даже в военной академии, начальником которой стал Фрунзе, он не имел больше опоры. Фрунзе здесь в короткий срок навел образцовый порядок. Сам пересмотрел все программы по стратегии, тактике, военной истории, политработе. Старым специалистам объяснил:

– Юлий Цезарь – хороший полководец, но в учебной программе он занимает слишком много места. Надо изучать операции империалистической войны и гражданской войны. Военные работы Ленина, Энгельса, Меринга, Клаузевица должны стать предметом пристального изучения. Академия – кузница военных кадров, центр военно-научной мысли. Отныне она будет называться не Академией Генштаба, а Военной академией РККА. При ней создаются Курсы усовершенствования высшего комсостава и Высшие военно-политические курсы.

Преподавание марксизма-ленинизма в академии стало обязательным. Было реорганизовано Военно-научное общество, которое до этого влачило жалкое существование. Во главе общества стал Фрунзе.

Троцкий попытался опереться на своих людей в центральном аппарате. Фрунзе доказал: поскольку армия сократилась до шестисот тысяч человек, нет нужды в громоздком центральном аппарате. Он сократил аппарат почти наполовину, изгнав из него троцкистов, скрытых меньшевиков, эсеров, кадетов, децистов, буферников и нэпманов.

У Троцкого оставалась одна отдушина: военная печать. Но Фрунзе учел и эту возможность. Он поставил перед ЦК вопрос о закрытии ряда старых военных изданий, засоренных троцкистами, и о выпуске центральной газеты «Красная звезда» и теоретического журнала «Война и революция». Ответственным редактором «Красной звезды» стал Андрей Бубнов, а «Войну и революцию» возглавил сам Фрунзе. Этот журнал он тесно связал с Военно-научным обществом. В его редколлегию вошли Ворошилов, Бубнов, Сергей Сергеевич Каменев, Уншлихт.

Смысл военной реформы Фрунзе видел в реорганизации Красной Армии. В такой реорганизации, которая соответствовала бы новым конкретно-историческим условиям жизни Советского государства.

Содержать многомиллионную постоянную армию Советский Союз сейчас не может. Хотя бы по соображениям финансового порядка. На значительное расширение кадров постоянной армии понадобились бы колоссальные средства, которые истощили бы государственный организм.

Где же выход?

Выход есть: нужно определить такую систему комплектования, которая позволила бы содержать в мирное время небольшую кадровую армию и в то же время обеспечивала бы подготовку призывных контингентов без значительного отрыва их от производства. Это будет смешанная система комплектования, ее сущность – в сочетании кадровых войсковых соединений с территориально-милиционными формированиями.

Территориально-милиционные части… Что это такое? Это, прежде всего, ядро – постоянный состав: командный, административный, медики и так далее; и – переменный состав, те самые призывные контингенты, которые будут проходить краткосрочные сборы…

У этой системы, конечно, свои недостатки, но сейчас она единственно возможная. Наряду с развертыванием территориальных формирований необходимо создавать национальные формирования в республиках…

Он думал о формированиях, об укреплении тыла и оснащении армий новейшей техникой, о необходимости введения единоначалия, о реорганизации центрального аппарата армии, об организационной структуре родов войск.

– Когда фельдмаршал Гинденбург говорит, что в грядущей войне победит тот, у кого окажутся крепче нервы, он совершенно прав. Но крепость нервов теперь определяется крепостью тыла вообще, и в первую очередь устойчивостью его экономики. В грядущей войне потребуется напряжение всего рабоче-крестьянского тыла…

Уже сейчас, в мирное время, необходимо создать все условия, которые обеспечили бы организацию тыла в самом широком смысле этого слова, то есть обеспечили бы мобилизацию всех сил и всех ресурсов страны. Понятие «мобилизация» следует распространить на весь тыл, на все хозяйство в целом, на просвещение, науку и вообще на все стороны жизни.

О единоначалии поговаривали давно, но ни у кого не хватало духу прямо сказать: институт комиссаров сыграл свою роль, настало время упразднить его. Даже Андрей Бубнов считал, что вопрос о единоначалии «еще не стоит в порядке сегодняшнего дня».

А Фрунзе заявил:

– Пора упразднить! Старый военный комиссар должен превратиться в партруководителя. В руках командира можно и должно сосредоточить все руководство по линии строевой, административной и хозяйственной. Без этого дисциплину не укрепить…

Троцкий мгновенно превратился в ярого противника единоначалия, пустил в ход излюбленное словечко «авантюризм». Так как он, по сути, находился не у дел, то занялся интригами против Фрунзе, пытаясь внести смуту в среду новых работников центрального аппарата. Но здесь сочувствия не встретил.

Кончилось тем, что политработники и члены Реввоенсовета созвали конференцию и единодушно высказались за изгнание Троцкого из армии. Генсек Сталин горячо их поддержал. Пленум ЦК и ЦКК постановил:

«Признать невозможным дальнейшую работу Троцкого в РВС СССР».

В конце января 1925 года наркомвоенмором и председателем Реввоенсовета был назначен Фрунзе. Так в сорок лет он стал во главе Вооруженных Сил Советского государства.

…Он вдохновлен, деятелен, он видит каждую деталь того грандиозного здания, которое нужно возвести: Красная Армия должна стать сильнейшей в мире! Ведь в будущих военных столкновениях Советскому Союзу придется иметь против себя объединенную силу всего империалистического лагеря. Война будет не на живот, а на смерть. Вот почему он торопится.

Если бы ему сказали, что в его распоряжении всего девять месяцев жизни, он все равно не смог бы сделать большего.

Встает он в пять утра, а ложится за полночь. От Шереметьевской, где поселился с семьей, до наркомата идет пешком. В московском климате здоровье Софьи Алексеевны опять резко ухудшилось. Пришлось вызвать из Туркестана маму, Мавру Ефимовну. Мама – старенькая, но еще бодрая… Соню придется опять отправить в Ялту…

И пока он идет по улице, мозг беспрестанно сверлят все те же мысли о перестройке. Одной численности армии, дисциплины, доблести и воинской выучки еще недостаточно для победы. Военно-техническая база слаба, нужны специальные заводы, нужен сильный флот, нужна авиационная промышленность, химическая, танковая, нужно наладить производство легких пулеметов и автоматов… Да, да, без широкой промышленной базы не обойтись… Все обязаны понять, что оборона и процветание страны теснейшим образом связаны с химической промышленностью, что государство, не имеющее мощной военной авиации, неизбежно обречено на поражение, что сейчас без танков воевать немыслимо, а следовательно, развивать танкостроение необходимо хотя бы в ущерб и за счет других родов оружия.

Сквозь туманы времени он видит войну будущего. Она в значительной мере, если не целиком, будет войной машин… Исход будущих столкновений в гораздо большей степени зависит теперь от людей чистой науки, чем от командования. Всякое крупное изобретение или открытие в области военной техники может сразу же создать колоссальные преимущества для тяжущихся сторон…

Сегодня у него «авиационный» день. На приеме Петр Баранов, который возглавляет Военно-Воздушные Силы. Авиационная промышленность не справляется с заказами.

– Почему?

– Авиазаводы не могут достать древесину, которая удовлетворяла бы всем техническим требованиям.

Фрунзе с изумлением смотрит на Баранова.

– Древесину? Англичане из нашего леса строят самолеты, а у нас нет древесины?..

Он звонит в ВСНХ Дзержинскому. Феликс Эдмундович возмущен: как это так нет древесины?! Сегодня же будут созданы комиссии, древесину найдут в неограниченном количестве. Не сомневайтесь!

Баранов и Фрунзе едут в Центральный аэрогидродинамический институт, беседуют с Чаплыгиным, Туполевым; потом – на испытания скоростного истребителя; потом – на проводы группы самолетов, которые должны совершить первый в истории воздухоплавания перелет от Москвы через просторы Сибири в Китай и Японию. Михаил Васильевич сам проверяет оборудование самолетов, снаряжение, выясняет настроение летчиков. За перелетом красной авиации следит весь мир.

Он вызывает в наркомат конструкторов-изобретателей стрелкового оружия Дегтярева и Токарева. С ними – долгий разговор. Создать такое, какого нет ни в одной капиталистической армии!..

И так каждый день. Он выезжает в округа, на маневры и учения. Сделал в академии доклад «Ленин и Красная Армия», закончил работу над книгой «Европейские цивилизаторы и Марокко». И если бы собрать все, что он написал за эти девять месяцев, то получился бы внушительный том. Он занимается добровольными обществами и спортивными организациями, выступает на конференциях комсомола. По его инициативе возникает Литературное объединение Красной Армии и Флота, членами которого стали Серафимович, Демьян Бедный, Фадеев и другие известные писатели; он помогает рождению Всероссийской студии военных художников.

За год с небольшим совершилось чудо: Вооруженные Силы обрели стройность, закипела работа во всех округах, поднялась дисциплина, укрепилось материальное положение комсостава, красноармейцев стали лучше одевать, кормить (и это в неурожайный год!), им выдали одеяла, простыни, полотенца, носовые платки! Появилась «Красная казарма», которая стала не только местом обучения, но и местом воспитания – политического и культурного. А главное: намного улучшилась боевая подготовка войск, техническая подготовка командиров. Фрунзе создал широкую сеть военно-учебных заведений.

Он вникал во все, учил:

– Нам нужно во многом подтянуться, подучиться, приспособиться организационно, ибо только при хорошей, правильной организации труда, при рациональной организации военной учебы, при правильном налаживании всей нашей жизни, в том числе даже семейной и домашней, мы сможем двигать вперед нашу культуру, сможем развивать наше хозяйство и двигать военную учебу.

Он поставил на ноги оборонную промышленность. Советский Союз перестал закупать самолеты за границей. Авиация была его гордостью. Он произвел реформу, выделил авиационные заводы в особый авиационный трест, вытребовал средства на химическую промышленность, занялся ремонтом старых и постройкой новых боевых кораблей, подводных лодок. У него была мечта о «флоте открытого моря». Целыми днями пропадал он на полигонах, где испытывались легкие пулеметы и автоматы.

У него было острое ощущение собственной причастности не только к сфере военной, но и ко всему, что совершается в стране. Присутствуя на съездах учителей, врачей, инженеров и других групп интеллигенции, он чутко улавливал политическое настроение среды и радовался, когда замечал, что позиции интеллигенции изменяются в сторону все большей партийности. Ведь речь шла о культурном подъеме страны, а это дело, как он знал, было самое трудное и требовало более длительных сроков, чем, скажем, решение задач политических или военных. Культурная революция займет годы и годы. А частью массового культурного роста являлся рост литературы и искусства. В этой, еще пока трудноуправляемой стихии вовсю резвились троцкисты и бухаринцы, мутная мелкобуржуазная волна захлестывала журналы и издательства. В литературе находили пристанище все те, кто старался увести культуру с правильного пути, кто в иносказательной, а то и в прямой форме оплевывал Советскую власть.

К литературе у Михаила Васильевича с давних пор было особое отношение – почти родственное.

Он изыскивал время для частых бесед с «разведчиком партии в литературе» Дмитрием Фурмановым. Митяй приходил с Анной Никитичной. Софья Алексеевна ставила на стол самовар. Супруги Фурмановы оба были тесно связаны с литературной жизнью Москвы. Анна Никитична значилась председателем Пролеткульта, Дмитрий Андреевич трудился в секретариате Московской ассоциации пролетарских писателей, входил в коллегию по вопросам печати при Московском Комитете партии и вел борьбу с различными литературными группировками мелкобуржуазного толка. Его ненавидели за то, что он со всех трибун заявлял: литература – значительный участок идеологического фронта, и он должен быть взят под коммунистическое руководство.

– Враги этого пошиба, как правило, крикливы, наглы, беспринципны, любят объединяться в землячества и фракции, – пояснял Дмитрий Андреевич, – они всегда требуют какой-то особой свободы для своих группок, выступая якобы от всего народа или же от молодежи, от студенчества, от деятелей искусства и литературы, от интеллигенции вообще; они обычно представительствуют от того, кто их и в глаза не видел; пишут громкие декларации, шумят на весь мир, вовлекая в сферу своих интересов людей не всегда осведомленных. Им важно создать видимость общественного мнения: мы, мол, тоже представители народа и хотим высказаться… Они сильны глоткой, казуистикой, софистикой, умением использовать формальную сторону наших демократических законов. Вы, мол, говорите о свободе слова, вот я и воспользуюсь этой свободой против вас.

– С идейными басмачами разговор должен быть коротким, – отзывался Фрунзе. – Мы свободу завоевывал и не для них, а для народа.

Фурманов оказался самым ярым поклонником таланта Маяковского и говорил:

– Он – наш. И в прошлом, должно быть, был наш. Футуризм – только тень, которая тянется за ним. Но тень останется лишь тенью.

– А как же Леф? – допытывался Михаил Васильевич.

– А что Леф? Маяковский без лефов и футуризмов останется Маяковским, а что лефы и футуристы без Маяковского? Обыкновенная крикливая мелкобуржуазность, которая хочет казаться более партийной, чем сама партия. Все это – накипь на котлах революции. Я уже с ними схватывался не раз. А Маяковский – Гулливер, у которого в ногах путаются литературные пигмеи. Они всячески пытаются доказать, что это они его открыли, оплодотворили и взрастили. А его открыла и оплодотворила революция. Он – пролетарский поэт.

Слова Дмитрия Андреевича заинтересовывали. Михаил Васильевич знал, какую высокую оценку дал Владимир Ильич стихотворению Маяковского «Прозаседавшиеся», и жалел, что так и не выбрал досуга познакомиться с творчеством поэта. Решил почитать.

Когда Михаила Васильевича пригласили на выступление Маяковского, он пошел. В Красном зале Московского Комитета партии поэт читал свою новую поэму о Ленине.

Тут все шло так, будто собралась партийная конференция, а главным докладчиком был Маяковский. После читки предполагались прения.

Срывались в тишину зала необычные строки:

 
Пролетариат —
                    неуклюже и узко
тому,
        кому коммунизм – западня.
Для нас
            это слово —
                           могучая музыка,
могущая
             мертвых
                          сражаться поднять…
 

Это было именно то, о чем часто думал Фрунзе. Вышел потрясенный, под впечатлением огромности и бесстрашия таланта. Зачем ему все эти футуризмы и лефы?.. Фурманов совершенно прав…

В Маяковском сочеталось что-то очень чистое, светлое с некой трагичностью, которая улавливалась лишь интуитивно. Как узнал Михаил Васильевич, и Валериан Куйбышев, и Луначарский, и Крупская считали Маяковского талантливейшим поэтом. Так то о нем отзывались Горький, Блок, Брюсов.

И вот логика событий свела их. Фрунзе и Маяковский. Поэт как-то застенчиво пожал руку Михаила Васильевича. Высокий, скульптурный. Бархатный блеск глаз, слегка тяжелый подбородок. Манера поведения внешне мягкая. Ничего вызывающего в облике и в поведении Маяковского не было. Но в нем как-то сразу угадывался темперамент, та яростная сила, которая прорывалась на трибуне.

А логика событий была такова: Фрунзе как-то незаметно оказался втянутым в сферу литературных интересов. А так как все, что он делал, о чем думал, сразу приобретало общественную весомость, словно в его характере было нечто, беспрестанно порождающее большие формы, то Центральный Комитет сперва включил его в специальную комиссию по вопросам литературы, а потом он вдруг оказался главным докладчиком. Он должен был проанализировать состояние советской литературы, сделать выводы и наметить пути руководства партией литературным процессом.

На заседании литературной комиссии ЦК и познакомился Михаил Васильевич с Маяковским. Доклад потребовал колоссальной подготовки.

Михаил Васильевич думал о фронте, об идеологическом фронте, а вынужден был окунуться в стихию без четких границ, и драка здесь шла иногда без всяких правил и даже вопреки им. Он видел одно: литературный процесс раздирается групповщиной. Литературная жизнь разбита на течения и направления, группы и группки, издающие свои журналы. Все они претендуют на первое место, провозглашают декларации и манифесты, стараются склонить на свою сторону общественное мнение, повести за собой. Тут ведется война всех против всех. Война ведется и внутри групп, ибо каждая из них представляет весьма сложный идеологический конгломерат.

Еще никогда Михаил Васильевич не испытывал такого мозгового напряжения: даже тогда, когда составлял план разгрома Врангеля. Ого, попробуй разобраться, где здесь свои, где махновцы и беляки! Имажинисты, конструктивисты, лефовцы, пролеткультовцы, «кузнецы», перевальцы, «серапионовы братья», лиминисты, биокосмисты, неоклассицисты, воронщина, авербаховцы, напостовцы… Салоны, салончики, как в дореволюционные времена.

Он-то знал, что человек и в новое общество приходит с грузом пережитков. Припомнились слова Ильича о том, что главным врагом является теперь не Юденич, Колчак или Деникин, а наша обстановка, наша собственная среда и что от победы над мелкобуржуазной средой у себя дома зависит ближайшая судьба революции. Мелкобуржуазная стихия захлестывает все: хозяйственную жизнь, быт, литературу и искусство; накладывает отпечаток на отношения людей. Ожившие буржуазные элементы торопятся отравить пролетариат, разоружить его духовно. Выползли из щелей притихшие было под взмахом красноармейского клинка «бывшие» люди, мещане всех рангов, лабазники, бюрократы, саботажники, певцы упадка и разложения – литературные подонки. Образовался как бы единый фронт внутренних эмигрантов, недругов Советской власти, всех, кто хочет взять реванш, скрутить революцию по рукам и ногам. В литературе, кино, живописи проросли ядовитые цветы порнографии…

Да, он разобрался во всем. Помог ленинский компас. Разобрался с напостовцами, с воронщиной (вызвав к себе на квартиру самого Воронского, которого знал еще по Иваново-Вознесенску. Воронский клонился к троцкизму), разобрался даже с лефовцами. Маяковскому казалось, что он сплачивает, собирает вокруг себя «футуристов коммуны», а его окружают сектанты и коммерсанты от литературы, которым выгодно иметь на фасаде своей фирмы вывеской имя знаменитого поэта. Лефовская группка держится на поверхности лишь благодаря авторитету Маяковского, у которого на глазах формалиствующие эстеты подменяют новаторский подход к действительности, к содержанию погоней за вычурностью и нарочитостью формы…

– Что за комиссия, создатель?.. – сказал Михаил Васильевич Фурманову перед началом заседания. – А все-таки с Колчаком и Врангелем легче: знаешь, когда нужно вводить резервы. Теперь я понял, почему ты после демобилизации выбрал литературу: не навоевался!

Присутствовали многие известные писатели, и среди них Демьян Бедный, молодой Фадеев, Серафимович – те, чьи книги любил Михаил Васильевич.

Фрунзе говорил о бережном отношении к колеблющимся писателям, попутчикам, о таком подходе, который обеспечивал бы все условия для возможно более быстрого их перехода на сторону коммунистической идеологии, он резко осудил формализм лефовцев и указал на вред и опасность для дела партии политики литературной группы напостовцев и кружковщины вообще.

– В дальнейшем наша задача будет заключаться в том, чтобы ввести форму в соответствие с содержанием. Это и будет венцом наших достижений…

Доклад Фрунзе лег в основу резолюции ЦК РКП(б) «О политике партии в области художественной литературы». Речь прославленного полководца, занимающего высший военный пост страны, произвела ошеломляющее впечатление на всех деятелей культуры. В нем увидели «своего», потянулись к нему. Он мастерски произвел анализ самого сложного явления – литературной борьбы и на все вопросы ответил с предельной ясностью. Он не заигрывал с писателями, даже был суров в оценке творчества некоторых из них.

Но его поняли. Это был твердый голос ленинца. Он строит небывалое государство и не просит, а требует, чтобы каждый включился в великое строительство. Нейтральных не должно быть. Слишком большой кровью заплачено за все. Культура включается в общую орбиту государственности, она – не частное дело каждого; тот, кто кладет трухлявый кирпич на этой стройке, предает народ, революцию…

– А знаете, поставить бы вас по совместительству во главе всей культуры, – сказал Луначарский. – Я бы согласился на роль заместителя.

Он, конечно, шутил. И Михаил Васильевич ответил шуткой:

– С таким войском я не смог бы управиться. Когда Ильич имел в виду армию, он говорил: нужна реформа; когда имел в виду культуру, то говорил: нужна культурная революция! Революция!..

Теперь уже никто не знал, а существуют ли области, в которых Фрунзе не проявит себя в равную силу…

…На флоте ждали наркома.

И вот на прославленном корабле революции «Аврора» взвились сигнальные флаги: «Предреввоенсовета приветствуют морские силы Балтийского флота». Фрунзе прибыл на флагман линкор «Марат». «Марат» поднял сигнал: «По местам стоять, с якоря сниматься».

Эскадра вышла в море.

Это были учения, многодневный поход за пределы территориальных вод Советского Союза.

И если сперва многим казалось, что нарком – человек малосведущий в морском деле, то вскоре такое впечатление рассеялось. Прежде всего на корабле он чувствовал себя как дома, знал, где находится ют, где – бак, где – полубак, и всякое его замечание было глубоко профессиональным, словно он всю жизнь провел на море. Его не укачивало, а это говорит моряку о многом. На Балтике свирепствовал шторм. «Марат» переваливался с борта на борт, волны гуляли по палубе, но нарком не уходил с мостика.