Текст книги "Все ураганы в лицо"

Автор книги: Михаил Колесников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 35 страниц)

Но под жизнью Батурина подведена черта. Для него не будет всего того, что после войны. Он жил и умер достойно. «Счастлив, кто посетил сей мир в его минуты роковые…» Погиб Иван Ильич Андреев, погиб Заботин, изрубили шашками Ивана Яковлевича Мякишева… Много полегло ивановских ткачей под Чишмой, под Уфой, под Уральском…

Говорят, у Чапаева остался сын Александр. Сын Чапаева… Семья Чапаева. Жена, дочь Клавдия, братья…

«Пусть не смущает вас ничтожный успех врага, сумевшего налетом кавалерии расстроить тыл славной 25-й дивизии и вынудить ее части отойти несколько к северу. Пусть не смущает вас известие о смерти доблестного вождя 25-и дивизии тов. Чапаева и ее военного комиссара тов. Батурина.

Они пали смертью храбрых, до последней капли крови и до последней возможности отстаивая дело родного народа…

В увековечение славной памяти героя 25-й дивизии тов. Чапаева Реввоенсовет Туркфронта постановил: 1. Присвоить 25-й дивизии наименование «Дивизия имени Чапаева». 2. Переименовать родину начдива Чапаева гор. Балаково в гор. Чапаев.

Вечная слава погибшим борцам! Мщение и смерть врагам трудового народа!

Командующий Туркфронтом – Фрунзе».

Он назначил расследование. Те, что в штабе армии, страшась ответственности, пытались доказать, что Чапаев «притупил бдительность». Фрунзе смотрел на них с презрением.

Начальником чапаевской дивизии стал Иван Семенович Кутяков.

В Астрахани Валериан Владимирович представил Фрунзе Кирова. Что знал Михаил Васильевич о Кирове? Знал, что Сергей Миронович создавал Северо-Кавказскую армию, потом ему поручили организовать оборону Астрахани. Недавно Киров подавил крупный белогвардейский мятеж в Астрахани. Сдержанный, суховатый, Киров коротко доложил обстановку. Астрахань – важнейший стратегический пункт. Англичане почти ежедневно бомбят город с воздуха. Захват Астрахани Деникин возложил на врангелевскую группировку своих войск. Если Врангелю удастся соединиться с уральскими и астраханскими белоказаками, он начнет наступление вверх по Волге.

Человек раскрывается не сразу. За десять дней общения с Кировым Михаил Васильевич сумел по достоинству оценить этого человека. У каждого есть некая ведущая черта характера. У Кирова такой чертой было хладнокровие. Здесь он мог соперничать с Фрунзе. Одиннадцатая армия, потрепанная в августовских боях, по сути, была небоеспособной. На нее наседали со всех сторон, много умерло от тифа и голода. Большая часть ее находилась в окружении в районе Черного Яра и подвергалась беспрестанным бомбардировкам. У защитников Черного Яра не было патронов и продовольствия. Астрахань держалась чудом. Как относился ко всему этому Киров?

– Обстоятельства против нас. Мы здесь затем, чтобы изменить обстоятельства. Речь идет не о том, чтобы удержать Астрахань – мы ее удержим, – а о том, чтобы перейти в наступление на царицынском участке. Пока держится Черный Яр, противник на левый берег не пройдет.

Простонародное лицо, маленькие сощуренные глаза. Когда улыбается, у рта выступают резкие складки. В своей кепчонке, надвинутой на уши, он был похож на рабочего, на мастерового, на нефтяника. В лице его что-то давно знакомое и в то же время неуловимое.

Лишь один раз юмор прорвался наружу: когда Фрунзе предложил стать командующим армией. Киров сказал:

– Это голубой воздух идеализма. Полководцы, по-моему, делятся на две категории: настоящие полководцы могут терпеть поражения, но в конечном итоге они становятся победителями в битвах; другие – непобедимы в войне, но зато никогда не бывают победителями в битвах. Вторая категория – полководцы не по призванию, а по приказу сверху, потому что должен же кто-то руководить войсками; вот они и выкручиваются, избегают боя.

Оба долго смеялись, а Фрунзе, задыхаясь от хохота, все допытывался, к какой категории Сергей Миронович причисляет его…

Кирову приходилось работать в очень сложной обстановке. Несколько дней назад против него организовали провокацию. На первый взгляд, все выглядело, как в дурном анекдоте: некая Рахиль Вассерман, как оказалось, засланная англо-деникинской контрразведкой, пролезла в партию и сделалась председателем полковой ячейки. Решив расправиться с Кировым, она стала украдкой показывать большевикам портрет иеромонаха Илиодора, известного черносотенца.

Один из видных большевиков-астраханцев воскликнул:

– Да это же Киров!

Сходство было разительное.

– Киров – вовсе не Киров, а пробравшийся в партию иеромонах, – заявила Вассерман. – Его нужно арестовать, разоблачить и расстрелять.

Но Кирова арестовать не удалось. Большевики вовремя спохватились и арестовали Вассерман и ее сообщника, одного из секретарей губисполкома. Обоих судили и приговорили к расстрелу.

Части Одиннадцатой армии перешли в наступление, чем создали ощутимую угрозу деникинскому тылу; а 23 сентября восточнее Царицына соединились с частями Десятой армии. После ходатайства Куйбышева и Фрунзе Одиннадцатая армия была передана в состав Юго-Восточного фронта. Михаил Васильевич простился с Кировым. Он знал – будут еще встречи. Он ведь не любил расставаться с людьми, а к Сергею Мироновичу проникся сильнейшей симпатией.

Всего десять дней общения… На фронте – это целая жизнь.

Фрунзе рвался в Туркестан. Но белоказачий «аппендикс» не поддавался никакому ножу. Два конных корпуса Толстова носились по степным просторам, их нельзя было обойти, окружить, применить к ним известные способы борьбы. Они совершали налеты и никогда не сосредоточивались надолго в каком-то определенном месте. Можно было прийти в отчаяние. Против белоказаков действовала одна лишь Четвертая армия. Две дивизии Первой армии пришлось послать на Южный фронт против Деникина, остальные части этой армии обеспечивали сообщение между РСФСР и Туркестаном.

Изворотливый ум Фрунзе и здесь нашел единственно правильное решение: нужно отрезать противника от станиц, хуторов и других баз снабжения, вытеснить его в голую степь на зиму глядя. Партизанским методам белоказаков противопоставить свои партизанские методы: организовать конные партизанские отряды, которые не подпускали бы врага к населенным пунктам.

Но каким бы совершенством ни отличались оперативные планы, для Фрунзе они, без учета политической стороны дела, значили очень мало. Он несколько раз выезжал в Москву, встречался с Владимиром Ильичом. В результате появилось постановление Совета Народных Комиссаров за подписью Ленина. Суть его сводилась к тому, что разоренной области будет оказана материальная помощь, а казаки, воюющие на стороне белых, получат прощение прежней вины при условии немедленного изъявления ими покорности Советской власти.

Одновременно Четвертая армия перешла в наступление. Все эти меры дали поразительный результат. Казаки сложили оружие. В начале января 1920 года Четвертая армия Восканова освободила Гурьев и заняла побережье Каспийского моря. Генерал Толстов бежал в Персию.

Уральский фронт был ликвидирован! В штабах подсчитывали трофеи за год: сто пятьдесят орудий, миллионы снарядов, шестьсот пулеметов, сто тысяч винтовок, шесть аэропланов, легковые и грузовые автомобили, бронепоезда, радиостанции. Ну и сто пятьдесят тысяч пленных!..

Теперь можно отправляться в Туркестан. Туда еще в октябре выехали Куйбышев, Новицкий и руководящие работники Комиссии по делам Туркестана. Михаил Васильевич тоже состоит в этой комиссии, облеченной самыми широкими полномочиями ЦК, ВЦИК и Совнаркома. Из Ташкента поступают настойчивые требования о немедленном выезде Фрунзе туда для решения всех запутанных вопросов военного, политического и дипломатического характера.

В Туркестан, в Туркестан!..

Туркестан, как мираж: он поднялся перед взором Фрунзе всеми своими заснеженными пиками, красными горами, уютными синими долинами, яблоневыми садами, такырами и барханами и растаял… От Владимира Ильича пришла телеграмма:

«Прошу товарища Фрунзе в соответствии с указаниями Реввоенсовета Республики развить революционную энергию для максимального ускорения постройки дороги и вывоза нефти».

О какой дороге речь? Откуда взялась нефть?

Когда был освобожден Эмбинский нефтяной район, Михаил Васильевич обнаружил на промыслах возле Ракушечьей пристани двенадцать миллионов пудов нефти. Отступая, беляки подожгли промыслы, но пожар удалось потушить. Республике требуется нефть. Но как ее вывезти в кратчайшие сроки? Построить железную дорогу от северного побережья Каспия до Александров-Гая, перешить на широкую колею линию Александров-Гай – Красный Кут: шестьсот верст по безлюдной, безводной степи. Январские морозы и бураны. По линии проектируемой постройки нет топлива, нет жилищ для рабочих. Да и самих рабочих нет. Нет шпал, нет рельсов. Были бы хотя бы железнодорожные дивизионы, но и их нет.

Фрунзе отвечает Владимиру Ильичу:

«Армия свой революционный долг выполнит».

Гуляют студеные ветры по степи. Сковало льдом прибрежные воды Каспия, и лишь у горизонта в свинцовых судорогах перекатываются волны.

Фрунзе и его заместитель Авксентьевский идут вдоль берега. Фрунзе сосредоточен. У него упрямый, строгий подбородок, глаза отливают металлическим блеском. Спрашивает:

– Железную дорогу умеете строить?

– Не умею.

– Какое удивительное совпадение: я тоже не умею. Помнится, раньше вы утверждали, что не сможете командовать армией. Хорошо, что я не поверил. Оказывается, вы все можете: даже быть заместителем командующего фронтом. Дорога-то пустяк – всего шестьсот верст!

– Это фантастика. Все равно что проложить дорогу через всю Англию.

– Нет, не все равно. В Англии топлива хоть отбавляй, а у нас его нет. У них инженеры, техники, рельсы, шпалы. У нас всего этого нет. У них нет таких зверских холодов, как у нас, и нет безводных пустынь. Сравнили! А знаете, чем мы тут все время были заняты? Подводили реальный фундамент под фантастику. И подвели. Теперь все – фантастика. Мы с вами командуем фронтом, каких не знала история, – разве это не фантастика? Короче говоря, будем строить дорогу. Вытребуем инженера, подчиним реввоенсовету все местные военные и гражданские организации, нужные для выполнения приказа Ильича, заставим работать военкомов. Нужно будет обеспечить воинской охраной строительные участки, взять под охрану все нефтяные вышки и нефтепроводы. Сегодня же приступить к постройке полевого телеграфа и телефона вдоль всей линии Эмба – Алгай. Мобилизуйте всех рабочих, сведите их в воинские части. Примите меры по санитарному обслуживанию строителей, нужно их одеть, обуть. Изыщите пятьдесят грузовых и двадцать легковых автомобилей. Эмбинская железная дорога имеет исключительное значение для Советской республики. А вам лично нужно преодолеть некий психологический барьер.

И в который уж раз Авксентьевский ощутил вот этот железный напор, цепкость логики Фрунзе, умение заставить поверить в невозможное.

Всякий раз Авксентьевский оглядывался на пройденный путь со сладким ужасом. Кем он был до встречи с Фрунзе? До германской учительствовал, преподавал математику. Стал подпоручиком, мечтал после войны вернуться к любимой математике. Потом революция. Избрали секретарем губисполкома в Вологде. Стал комиссаром. А потом – Фрунзе. Какая-то могучая волна подняла Авксентьевского на свой гребень. Этот человек привязал его к себе накрепко, раз навсегда. Авксентьевский по ходатайству Фрунзе – комиссар Ярославского военного округа; Авксентьевский – командующий армией; Авксентьевский – заместитель командующего фронтом. И вот Фрунзе собирается в Туркестан, чтобы политическими, дипломатическими и военными мерами навести там революционный порядок, а ему, Авксентьевскому, вручается судьба необъятного степного края от Каспия до Самары, до Актюбинска.

А Фрунзе продолжает зачаровывать, гипнотизировать самыми будничными, трезвыми словами. И рядом с ним начинает казаться, что большая часть человечества просто не умеет думать.

– С наступлением весны засеять максимальную площадь земли. Тут она плодородна, накормим всех. Помогите населению восстановить разрушенные хозяйства. Организуйте сбор кожи, шерсти и другого сырья для дальнейшей обработки. Не забудьте про погрузку и засыпку хлеба…

Кожа, шерсть… Авксентьевский с удивлением и восхищением смотрит на Михаила Васильевича: где все только умещается? Бог ты мой, у этого человека голова, должно быть, сделана из особого материала!.. Конечно же, дорога будет построена…

СЫН СЕМИРЕЧЬЯ

Простуженный, с жестокой головной болью, Авалов лежал в повозке. Минутами от жара и усталости он терял сознание. Маленький белый отряд с нечеловеческой настойчивостью пробирался в Семиречье, где, по слухам, в городке Копале укрылся колчаковский эмиссар атаман Анненков. Степь казалась безграничной пустыней, холодный ветер и дождь со снегом лишали мужества.

Иногда Авалову чудилось, что его хотят бросить в степи одного, и он сквозь бред кричал с трагической твердостью:

– Я стрелять буду! Я везу важные сообщения атаману, вы не имеете права…

Шли вдоль реки Аягуза, поднимались на отроги Семиреченского Алатау с его вечными снегами. Отсюда до китайской границы рукой подать: стоит лишь перевалить хребет. Когда показалась деревянная церковь Копала, Авалов перекрестился и впал в тяжелое забытье.

Только через неделю он встретился с атаманом Анненковым, вернувшимся из Лепсинска.

Штаб атамана помещался в доме начальника копальского казачьего округа. В этих дебрях Средней Азии Анненков чувствовал себя полновластным хозяином. Его конные отряды контролировали огромную территорию от границы до Верного. В провианте и снаряжении атаман не нуждался. Все необходимое охотно поставляли зажиточные казачьи хутора и поселения так называемых чолоказаков – беглых каторжников – узбеков и русских, женатых на киргизках.

Анненков не заигрывал с местным населением. Он требовал, приказывал. Делал вид, что Советская власть – явление временное. Нужно только собраться с силами, установить связь с эмиром бухарским и главарями басмаческих отрядов. Перед казаками и таранчинами атаман всегда появлялся в парадном мундире с золотыми эполетами лапшой, с крестами и медалями. Никто не знал, за какие воинские доблести получены кресты и медали.

Для атамана некий Авалов был фигурой ничтожной. Но сейчас всякий человек имел цену, потому-то Анненков принял беглеца, вырядившись в парадный мундир, навесив все кресты. Атаман сидел под образами, поглаживал эспаньолку и внимательно слушал. Его круглые навыкате глаза в припухлых веках были неподвижны, как у статуи.

– Я командовал бригадой у Фрунзе, – рассказывал Авалов. – В скором времени Фрунзе прибудет в Ташкент, и тогда начнутся дела. Прежде всего он, конечно, постарается очистить Семиречье.

– Почему вы так думаете?

– Фрунзе родом из Семиречья. У него здесь мать. Да, да. Не то в Верном, не то в Пишпеке.

Атаман заинтересовался:

– Очень ценные сведения. Что вы предлагаете?

– Нам нужны заложники. Разослать агентов и разыскать мать Фрунзе. Тогда условия диктовать будем мы.

Анненков поморщился, задумался. Наконец сказал:

– Такие вещи должны делаться бесшумно. В нашем положении ничем нельзя брезговать. Хорошие сведения. Теперь я понимаю, почему вы, эсеры, потерпели крах: вы авантюристичны.

– А вы?

Анненков снова задумался, погладил эспаньолку, усмехнулся.

– Господин Авалов, у вас острый ум. Старуху постараемся найти. Но охотой займутся другие. Командовать сотнями будут тоже другие. Вы нужны мне для дел политических, вернее, дипломатических. Завтра отправитесь для переговоров с эмиром бухарским. Что такое Советская власть в Туркестане? Она утвердилась только в больших городах. Это оазисы Советской власти. Она слаба, в ее органах сидят верные нам люди. Если эмир бухарский пойдет на союз с нами, мы выиграем. Проявите все свое искусство. Не торопитесь. На Востоке не любят торопливых людей. Склоняйтесь по этикету, но не теряйте чувства собственного достоинства. Напомните эмиру, как бы мимоходом, чем все кончилось для хивинского хана, отклонившего наш союз. От успеха вашей миссии многое будет зависеть. Подробные инструкции находятся в этой шкатулке. Письмо эмиру я написал. С богом!

Атаман подробно обрисовал обстановку, чтобы вселить в Авалова уверенность. Получалось, будто Советская власть в Туркестане доживает последние дни. С ташкентским советским правительством ведет борьбу Фергана, база главаря басмачей Мадамин-бека, поддерживаемого муллами. Его лозунги: «Защита святой религии, попираемой большевиками», «Создание независимого мусульманского государства». Басмачи получают помощь от англичан через сопредельные с Туркестаном страны. Но главная сила – эмир бухарский. Регулярная армия эмира насчитывает почти девять тысяч штыков и восемь тысяч сабель при двадцати трех орудиях. Кроме того, сюда следует приплюсовать ополчение беков – двадцать семь тысяч штыков и сабель при тридцати двух орудиях; итого сорок четыре тысячи штыков и сабель при пятидесяти пяти орудиях. У Фрунзе нет и половины того. Англичане беспрестанно подбрасывают эмиру вооружение. Армия Фрунзе разута, раздета, разбросана, разбавлена национальными формированиями. Лучшие свои дивизии Фрунзе отдал Южному фронту. Что может выставить красный генерал против Семиречья? Одну дивизию, не больше.

Авалову хотелось верить, и он верил. Все дороги назад были отрезаны. А вдруг здесь засияет звезда!..

В Бухару Авалов отправился под видом мелкого купца. Вез ткани. Сопровождали его три чолоказака, которые служили также за переводчиков. Без особых приключений подвигался Авалов к Бухаре. Басмачей ему опасаться не приходилось, ткани большой ценности не представляли – их всегда можно было бросить и бежать без оглядки. Да никого и не интересовал купчишка в лисьей шапке, в халате, подпоясанном кушаком, в стоптанных сапогах. Звали его Буль-буль, что значит Соловей. Это была кличка. Когда спрашивали: «Уй сенеке кайда – где твой дом?», он тыкал камчой куда-то на северо-восток. Несколько обиходных киргизских, казахских и узбекских слов он запомнил.

Однажды на заре он увидел розовато-желтые стены и мечети древней Бухары.

…Сколько дней езды от Самары до Ташкента? Вот уже целый месяц пробирается сквозь бураны и снежные заносы поезд, увозящий Фрунзе, Фурманова, Любимова и других работников штаба Туркфронта в Ташкент. Едут с женами. Софья Алексеевна и Анна Никитична набивают огромный самовар снегом – воды даже на станции достать невозможно. Фурманов записывает в дневнике:

«Мы едем в Туркестан. Новые мысли, новые чувства, новые перспективы… В трудной работе я найду новые радости, ибо поло, где будем сражаться, – это поле широко, просторно, не возделано пахарем. Мы идем теперь пахать богатую, многообещающую ниву туркестанской целины».

Так представляется будущее восторженному романтику. Что касается перспектив… то Дмитрий Андреевич только что назначен начальником Политуправления Туркфронта, и на этой ниве есть где приложить силы.

Фрунзе смотрит на все другими глазами. Он видит разрушенные, занесенные сугробами до крыш станционные здания, разодранные на топливо вагоны, скованные холодом паровозы в депо. На каждом полустанке приходится устраивать «субботник»: в тридцатиградусный мороз из вагонов и теплушек выскакивают красноармейцы, командиры и военспецы, рыщут в поисках топлива для паровоза. Михаил Васильевич Фрунзе и Фурманов неизменно принимают участие в пилке дров и расчистке железнодорожного пути от снега: единственная возможность по-настоящему согреться.

Такой он, великий хлопковый путь. Сейчас он похож на «Великий белый путь» Джека Лондона, и они все тут совершают не просто поездку, а тяжелое путешествие с приключениями: дважды поезд терпел крушение, один раз утонул в снегу, и все пассажиры откапывали его. Несколько товарных вагонов заняты лошадьми. Среди них конь Чапаева. Беспокойное хозяйство в такой дороге.

Иногда они говорят об искусстве, литературе, обсуждают очерки Фурманова, напечатанные в иваново-вознесенской газете «Рабочий край»: «Пилюгинский бой», «Уфимский бой», «Освобожденный Уральск», «Как погибли тов. Чапаев и Батурин». Это летопись, странички гражданской войны, свидетельства очевидца, заготовки для чего-то очень большого, что пока еще не выкристаллизовалось в сознании. Митяй – постоянный корреспондент рабочей газеты, он делится со своими земляками мыслями, впечатлениями, агитирует.

– Вы никогда не бывали в тайге? – спрашивает Фрунзе. – У нас среди ссыльных был художник-любитель. Он пытался растолковать мне незыблемые законы искусства. Корабельная роща, мол, хороша для строителя. А для ценителя красоты в пейзаже важно другое: все причудливое, изогнутое, исковерканное. Изогнутая, разодранная ветрами сосна смотрится лучше, чем стройная, здоровая сосенка. Так, дескать, смотрит художник, писатель и на человечество: чем больше изломов, вывихов, болезней духа и тела – тем красочнее картина. Много ли мы найдем в искусстве «корабельных рощ»? Одну-единственную. Зато есть шедевры: «Грозный убивает своего сына», а в литературе: «Братья Карамазовы», проповеди о непротивлении Толстого, причудливые творения символистов. У искусства свои законы. А как вы на это смотрите?

– Признаться, сперва и я так думал. Пока не прочитал «Мать» Горького – нашу «корабельную рощу». Болезненный дух, конечно, может породить нечто грандиозное. Разумеется, лишь в том случае, если он отражает болезни своего времени, дисгармоничность его. Такой писатель может даже любоваться человеческими страданиями, потому что человечество для него – лишь непроходимая тайга. Но я не из их числа. На фронте я полюбил корабельную рощу, тот строительный материал, к сорту которого страстно хотелось бы причислить и себя и из которого делается будущее. Нужна литература на принципиально новой основе, а писатель-большевик – это разведчик партии в тылу и на фронте искусства. Снобы всегда стараются говорить о литературе, отпихивают нас: вы, дескать, примитивные, прямолинейные, одним словом – народ. Но мы литературу снобам не отдадим, мы за нее драться будем, как дрались здесь. Я знал человека и задумал написать о нем книгу.

– О Чапаеве?

– Да.

– Недавно я встречался с человеком, о котором, будь я даже гениальным писателем, не сумел бы написать. И дело даже не в том, что всякая героизация его противна духу этого человека. Каждый из нас – только часть, стремящаяся стать целым; а он – целое. Франц Меринг говорит, что Наполеон может быть побежден только Наполеоном. Так и писатель: ему подвластно лишь то, что не превышает его кругозора, его мировоззрения и миросозерцания. Он не может быть умнее самого себя, даже если встанет на самые высокие ходули. Я люблю «Войну и мир» Толстого за то, что там очень хорошо выражена одна истина: судьбы народов так же мало определяются неслыханной глупостью царей и правителей, как и неслыханной мудростью их.

– Чапаев не будет похож на меня. Я ведь записывал вслед. Но не ползучая документальность привлекает меня. Представьте себе, что, как в сказке, вихрь, ветер обернулся человеком, стал таким, как мы. Но я-то знаю, что это ветер, стихия. Герой, чтобы быть таким, как все, неотличимым, старается сдерживать порывы, дисциплинирует себя. Но его природа нет-нет да и возьмет верх. Все клокочет у него внутри, просится наружу. И может быть, в такие минуты он наиболее интересен, самобытен. Писатель обрисовывает историческую фигуру. И совершенно неважно, что будут опущены мысли и слова, действительно высказанные подлинным человеком, и, с другой стороны, приведены слова и мысли, никогда им не высказывавшиеся в той форме, как это сделано писателем. Главное, чтобы характерная личность, основная верность исторической личности была соблюдена. Одни слова были сказаны, другие могли быть сказаны. Только не должно быть ничего искажающего верность и подлинность событий и лиц.

…Фрунзе заново переживал недавние встречи.

Небольшая комната со сводчатым потолком – кабинет Ленина. Очень много книг, три телефона, географические карты, атласы, над диваном – портреты Маркса и Степана Халтурина; пальма в вазоне. Говорят о скорой поездке Фрунзе в Туркестан.

– То, что вы руководили «Красной губернией», я знаю. Колчака побили – тоже знаю. А вот то, что вы разговариваете на киргизском и татарском, – полная неожиданность! И Коран, наверное, знаете?

– Знаю, Владимир Ильич. Все без парадоксов: я ведь уроженец тех мест. Мать до сих пор в Верном.

Ленин удовлетворенно смеется.

– Если гора не идет к Магомету… Прошу сообщать мне о положении тамошних дел чаще. Мы все верим в вашу революционную энергию… В Туркестане вы будете представлять ВЦИК и Совет Народных Комиссаров, действовать от их имени в пределах Туркестана и сопредельных с ним государств и способствовать проведению в жизнь национальной политики Советского государства. Полномочия большие и ответственные…

Прежде чем отправиться в Ташкент, заехал в Иваново-Вознесенск, в Шую – «домой». Лучше было бы не предупреждать телеграммой: как в давние времена, остановились фабрики, во всю мощь ревели гудки, приветствуя Арсения.

– Вы навсегда зачислены в наш рабочий гарнизон, – говорил радостно Жиделев. Знакомая атмосфера, знакомые лица. И снова Арсений – агитатор. Выступает перед рабочими, вникает в жизнь профсоюзов, фабзавкомов, горсовета. Окрепла «Красная губерния», стоит твердо. В одном из цехов – большой портрет Фрунзе с орденом Красного Знамени, старательно выписанный заводским художником. В алых лентах. Наверное, ради встречи. Михаил Васильевич укоризненно покачивает головой. Подбежал мальчуган лет восьми: «Дяденька, я вас знаю: вы – Арсений!» Все оставляет след…

…Человек греется у самовара, накинув на плечи бекешу, выскакивает на мороз пилить дрова, поет с Митяем, Анной Никитичной и Софьей Алексеевной песни про матушку-Волгу, играет в шахматы. Но он – не пассажир, едущий в очередную командировку. Он по-прежнему отвечает за все эти пространства от Каспия и Самары до границ Китая, Индии, Персии, Афганистана. Он – хозяин. На больших станциях, в городах проводит военные смотры, обследует госпитали. Воинские части раздеты и разуты, госпитали переполнены тифозными. Больные вповалку лежат в холодных бараках на соломе, в верхней одежде. Медицинского надсмотра нет. Нет лекарств, нет бинтов, нет врачей. Нет еды. Люди обречены. Это – герои. Их нужно спасти.

Пока Фрунзе наводит порядок в госпиталях, поезд простаивает на станциях по пять – десять суток.

И если разговоры о литературе, об искусстве – только минутный отдых, то заботы о фронте, о десятках тысяч людей, о делах в самом Туркестане преследуют и днем и ночью. От них нельзя уйти в отпуск.

Фрунзе громил генерала Толстова, строил железную дорогу и в то же самое время не отходил от радиостанции, посылал гонцов к Куйбышеву и Новицкому, которые по его указанию производили реорганизацию войск Туркестанской республики, а потом двинули их на Красноводск – оплот закаспийской белогвардейской группировки и английских интервентов. Войска совершили стоверстный бросок по безводным пескам Кара-Кумов. Впереди шел Куйбышев. То был героический марш. Правда, под конец нервы у Федора Федоровича Новицкого сдали, и он стал доказывать по радио, что Красноводск без тяжелой артиллерии не взять. Фрунзе ответил ему:

«Донесение нахожу неосновательным. Приказываю принять самые решительные меры к овладению Красноводском!»

Федор Федорович понял, что тяжелой артиллерии не будет, и взял Красноводск. Взята нефть Челекена. Но нефть пока, к сожалению, вывезти нельзя: у острова стоит флот белых, блокируя подход с моря. А эти сто пятьдесят тысяч пудов челекенской нефти сейчас очень нужны…

И еще одно событие: когда население Хивы восстало и обратилось за помощью к Красной Армии, Фрунзе послал туда отряд войск. Басмаческие отряды Джунаида разбиты, власть хивинского хана свергнута, в Хиве – Советская власть.

Но сколько еще ее решенных вопросов там, в Туркестане… И самый сложный из них – национальный. В Семиречье – банды Анненкова, Дутова, Щербакова, в Бухаре – эмир, в Фергане – банды басмачей Мадамин-бека. Советская власть пока слаба, ее органы засорены националистами всех мастей.

Тяжелые думы, нескончаемые заботы.

Исидор Любимов (теперь он член Реввоенсовета фронта) говорит:

– Если уж в Минске выкарабкались, то тут и подавно…

– Не выкарабкиваться, а Советскую власть устанавливать надо… Минск – эпизод. Мы отвечаем за всю Среднюю Азию. Это несколько огромных государств.

В Ташкенте на перроне – Куйбышев, Новицкий, председатель Турккомиссии Шальва Элиава. Воинские подразделения. Звуки «Интернационала». Рапорты. Толпы людей в полосатых халатах, опоясанных платками чарса, и высоких бараньих шапках. Бородатый Фрунзе в папахе, в шинели, в ремнях; на боку шашка; на правой стороне груди, прямо на шинели, – орден Красного Знамени. Каждому хочется взглянуть на «кзыл-генерала Пурунзо», главного защитника дехкан, на его байбиче – жену.

За церемонией встречи командующего с восхищением наблюдает невысокий плотный человек в легком пальто и белой мерлушковой шапке. Фрунзе – красный герой, о его подвигах писали газеты, появились его печатные портреты, да и вряд ли найдется человек, который не слышал бы о Фрунзе! Человек снимает шапку, ветер шевелит его светлые волосы.

Фрунзе идет вдоль шеренги встречающих, останавливается, всматривается в лицо светловолосого и неожиданно крепко стискивает в объятьях.

– Костя! Брат… Ты здесь? А где мама, сестры? Вот так встреча!..

И теперь все собравшиеся замечают, как они похожи, эти двое, друг на друга – местный врач Константин Васильевич Фрунзе и командующий.

Оказывается, командующий родом из Пишпека. Свой. «Узун-кулак» – «длинное ухо», «беспроволочный телеграф» разносит эту новость по всем кишлакам и курганчам.

Они сидели с братом Константином в гостинице. Софья Алексеевна наливала чай. Михаил Васильевич был печально задумчив. Он беспокоился за мать, за сестер. Они там, в Верном. Каждый день могут попасть в руки бандитов. Прямой дороги на Верный нет, а та, что есть, разрушена, кое-где контролируется беляками. Чтобы попасть в Верный, нужно проделать путешествие более сложное, чем поездка сюда из Самары. Маме придется подождать…

Родное Семиречье, где сошлись Туркестан, Сибирь и Китай… Киргизский Алатау с его вечными розовыми снегами. В Пишпеке – белый домик, там прошло детство. Из детства почему-то запомнилось, казалось бы, самое несущественное: запах сизого дыма кизяка, песчаные кыры, заросшие полынью, низкорослый конь с шершавой сбившейся шерстью, на которого посадил отец пятилетнего Мишу, советы отца: «Сжимай коленями лошадь, сжимай!» И еще – круглый карагач, всегдашняя прохлада под густой листвой; расшитая узорами кошма сырмак в чьей-то закоптелой юрте; на сырмаке мягко, покойно; старый Таджибай, разглядывая убитую Мишей перепелку, причмокивал губами и говорил: «Джаксы анкши! (Хороший охотник.) Вырастешь, на джолбарса пойдешь».