Текст книги "Все ураганы в лицо"

Автор книги: Михаил Колесников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 35 страниц)

ДВОРЯНИН ВАСИЛЕНКО ИЗУЧАЕТ РАБОЧИЙ КЛАСС

Заместитель заведующего статистическим отделом Забайкальского переселенческого управления Соколов вел неторопливую беседу с недавно приехавшим в Читу экономистом Владимиром Василенко. Сидели они в пустынном кабинете. В окна виднелись сопки, поросшие тайгой, кусок синего неба над ними.

Соколов ощупывал умными острыми глазами собеседника: холеные усы, бородка, бакенбарды, густые светлые волосы высоким гребнем, рубашка белоснежная, а галстук повязан криво…

– Как ни удивительно, а я вас помню по Петербургу, – сказал Соколов. – Максим Максимович всегда вами восхищался. Так и не удалось окончить?

– Не удалось.

– Да, да. Мне говорили. Как давно не был я в Политехническом! После Петербурга здесь не сладко. Кто бы мог подумать! Тайга, глушь. А я ведь с Байковым переписываюсь… Решим так: для начала устрою вас в статистический отдел, вернее, в «Справочное бюро по рабочему вопросу». Разъездным агентом. А дальше видно будет.

Он представил экономиста своему начальнику, заведующему статистическим отделом Монтвиду.

– Знакомьтесь, Виктор Эдуардович: дворянин Василенко Владимир Григорьевич из Петербурга. Нам ведь нужен сотрудник?

– Да, требуется агент. В «Справочном бюро» остались одни бабы – на место некому выехать. Жалованье семь-десять пять рублей плюс десять рублей командировочных.

– Господин Василенко – человек холостой, к дому не привязанный.

Для Монтвида рекомендации своего заместителя было достаточно. Про себя, правда, подумал: «Бегут сюда от мобилизации! Да и кому охота на войну… Сбежал, дворянчик. Вот и Чита, оказывается, на что-нибудь да нужна. Рабочим вопросом решил заняться! Нужда заставит калачи есть. Погоняю тебя, братец, по всей Читинской области, лоск быстро слетит…»

Монтвид понимал, с кем имеет дело. Дворянчиков недолюбливал. В «Справочном бюро» нужен дока, человек с большим знанием экономических вопросов, не белоручка. «Справочное бюро» поставляет точные сведения о числе и состоянии промышленных предприятий в Забайкалье, об условиях труда, о размерах заработной платы, о причинах конфликтов между рабочими и хозяевами. Да мало ли какие сведения могут потребоваться начальству! Он спросил насмешливо:

– И как вы себе представляете этот самый рабочий вопрос?

Василенко выпалил, будто на экзаменах:

– Еще Адам Смит говорил, что заработная плата рабочих не превышает, как правило, минимума средств существования. Прибыль и рента есть вычеты из продукта труда рабочих. Я полагаю…

– Чушь еловая! Чему только вас там учат, в институтах? Вы-то хоть живого рабочего видели в глаза?

– Я имел некоторую практику…

– Ладно. Все равно. Начнете все сначала. Выберем маршрут, предварительно изучите материалы по каждому предприятию. Софья Алексеевна вам поможет.

Софья Алексеевна, подперев круглый подбородок рукой, тряслась от смеха и смотрела на Василенко лукавым взглядом своих черных глаз.

Когда Монтвид ушел, она сказала:

– Ну что, попало? Вот к чему приводит плохое знание рабочего вопроса.

Они переглянулись и расхохотались.

Новичок делал поразительные успехи. Он являлся на службу раньше всех, уходил позже всех. Рылся в бумагах, что-то записывал. Потом поражал заведующего доскональным знанием обстановки на рудниках и на заводах. У него была исключительная память на цифры, на имена и названия. Монтвид испытывал даже нечто похожее на ревность. Вот прикатил из столицы дворянчик и за неделю усвоил то, на что Монтвиду потребовалось несколько лет. Посмотрим, посмотрим, что из этого получится…

Дворянин не терял даром времени. Наряду с изучением рабочего вопроса он проявлял повышенный интерес к Софье Поповой. Их стали часто видеть вдвоем на берегу реки. Иногда они уходили берегом чуть ли не до Песчанки. О чем они говорили? Читали стихи. У него был хорошо поставленный голос, и иногда по ее просьбе он пел.

Однажды он ей сказал:

– У Любимовой мне оставаться больше нельзя.

– Ты прав. Как это мы упустили из виду, что она под надзором полиции? Есть на примете квартира на Уссурийской. Дом Михновича.

– А кто поведет?

– Моя подруга Сосина, наш регистратор.

– Она знает?

– Догадывается. Тебе лучше бы выехать в командировку. Будешь в Верхнеудинске, зайди к моему отцу. Его фамилия Колтановский. Найдешь в железнодорожной конторе. Я напишу ему.

– С отъездом пока ничего не выходит: здесь дел много. Придется обождать.

– Береги себя. Я страшно боюсь, как бы с тобой чего не случилось. Как я буду теперь без тебя?

В тот же день он встретился с Василием Николаевичем Соколовым. Соколов сказал:

– Удивляюсь вашей энергии, товарищ Фрунзе! Но будьте все-таки осторожнее. Жандармы начинают к вам приглядываться. Спасибо за то, что поставили на ноги «Забайкальское обозрение». Газету раскупают нарасхват. Ваши статьи по военным вопросам – откровение для многих из нас. Ваши стихи-призывы распевают на улицах, словно песни.

– Мне хотелось бы выступать с публичными лекциями о войне. В кооперативной газете ведь всего не скажешь.

– Мы обсудим этот вопрос. Думаю, можно рискнуть. Ведь лучшего лектора, чем вы, у нас нет.

Они обменялись крепким рукопожатием и разошлись. А Фрунзе-Василенко отправился на общее собрание кооператива «Эконом».

Если бы Монтвид мог видеть и слышать его здесь, то, наверное, пришел бы в ужас. «Дворянчик» сидел в президиуме общего собрания, его окружали рабочие. Он говорил о преступной политике самодержавия, втянувшего Россию в войну, о бессмысленных жертвах, о росте цен на продукты, о мерах борьбы с царизмом. И сейчас от его щеголеватого вида не осталось ничего: выступал руководитель, представитель партии большевиков, рабочий вожак, агитатор. Каждое его слово было окрашено классовым гневом.

Еще в большее смятение пришел бы Монтвид, если бы знал, что его заместитель Василий Николаевич Соколов – член РСДРП с 1898 года, большевик; что в статистическом отделе прочно обосновались большевики; что сотрудница Софья Попова – дочь народовольца Колтановского, отбывшего срок заключения; что регистратор Сосина тесно связана с большевиками; что дворянин Василенко – вовсе не Василенко, а знаменитый Арсений, не так давно бежавший из Оёкской тюрьмы и разыскиваемый по всем городам Сибири жандармами и полицией; что стихи, то и дело появляющиеся в «Забайкальском обозрении» и подписываемые звучным псевдонимом «Иван Могила», принадлежат перу этого самого Арсения.

Монтвид, несомненно, поразился бы бесстрашию этого человека и сразу переменил бы о нем мнение. Но Монтвид, занимаясь рабочим вопросом, никогда не бывал на рабочих собраниях. Он аккуратно покупал «Забайкальское обозрение», восторгался хлесткими статьями о войне, и если бы ему сказали, что статьи пишет его сотрудник Василенко, состоящий одним из редакторов этой газеты, он не поверил бы.

Фрунзе вел агитационную работу не только в торгово-промышленном товариществе кооперативов, но и на промышленных предприятиях Читы. Он снова был в своей стихии, среди рабочих, снова приводил массы в движение. Он показывался открыто, словно бы не принимал в расчет то, что за ним охотятся, что начальник Иркутского жандармского управления и подполковник Карпов давно сообщили в Читу приметы бежавшего из тюрьмы Фрунзе.

Бежать удалось легко. Ночью их пригнали во двор Оёкской волостной тюрьмы. Устали не только арестанты, но и жандармы. Они сразу же отправились в чайную.

– Вам нужно бежать, Михаил Васильевич, – сказал Кириллов. – Будут выкликать на поверке, я отзовусь за вас.

Ссыльные понимали, что иркутское жандармское начальство жаждет расправы именно над Фрунзе.

Заборы Оёкской тюрьмы были высоки. Ссыльные устроили пирамиду, и Фрунзе бесшумно перемахнул через частокол. Сразу очутился в тайге. Постарался уйти от тракта подальше на восток. Заблудиться не боялся. Боялся, что не сможет раньше партии ссыльных прибыть в Иркутск: вывернулась коленная чашечка. Он спешил. Сперва держался глухих тропинок, в стороне от тракта: опасался погони. Попал в горелую тайгу, блуждал в этом мертвом лесу, выбился из сил. Усталость охватывала тело, чудились долгие тревожные свистки, беспорядочные выстрелы. Хотелось есть. И все-таки он продолжал идти. А когда понял, что может опоздать, смело вышел на тракт, попросился на первую же подводу. Его ни о чем не расспрашивали.

И теперь, укрепившись в Чите, он, вместо того чтобы стараться быть подальше от Иркутска, задумал побывать там. Сам наметил план обследовательской командировки: все крупные станции и города вдоль Забайкальской железной дороги на запад вплоть до Иркутска. Обследование решил начать именно с Иркутска. Необходимо встретиться с Михой Цхакая, с Вагжановым, Серовым, установить связь с ссыльными большевиками в Мысовой, Кабанском, Хилке, Заиграево, Верхнеудинске, выступить на Петровском металлургическом заводе, на лесопильном заводе в Онохое, на Тарбагатайских угольных копях.

Монтвид маршрут одобрил. Выдал удостоверение.

– Обследуйте также частные предприятия в Верхнеудинске.

Фрунзе сразу осенило.

– А вы уверены, что частные предприниматели и работодатели захотят разговаривать со мной? У них свои секреты, и Переселенческое управление для подобных работодателей не указ. Вот если бы удостоверение подписал военный губернатор…

– Ну что ж. В ваших словах есть резон. Попрошусь на прием к губернатору.

Военный губернатор удостоверение подписал. Он просил членов всех ведомств оказывать временному агенту «Справочного бюро по рабочему вопросу» Василенко полное законное содействие.

Заручившись таким документом, Фрунзе спокойно отправился в путь. За двадцать четыре дня командировки он проделал большую работу: призвал рабочих Петровского завода к антиправительственной демонстрации, посоветовал горнякам Тарбагатайских каменноугольных копей устроить забастовку, объяснил рабочим лесопильного завода в Онохое, в чьих интересах ведется война и что нужно делать, чтобы войну империалистическую превратить в войну гражданскую. Когда официальные чины пытались протестовать против его антиправительственных речей, он совал им под нос бумагу за подписью военного губернатора.

– Предприниматели сами озлобляют рабочих, отсюда и беспорядки. На Петровском заводе, например, рабочие голодают. Кто виноват? Почему за все нарушения рабочего законодательства должен отвечать губернатор?

И чиновники умолкали. Но в жандармское управление сыпались жалобы на агента «Справочного бюро», который подбивает рабочих к бунту.

Он действовал дерзко, словно бы издеваясь и над жандармами, и над чиновниками. Предпринимателей запугивал от имени губернатора, обвинял их в предательстве. А рабочим говорил, что самодержавие находится при издыхании, что «Россия из этой войны никак не может уйти не побитой», что единственный выход из сложившейся обстановки – революция. И она близка. Война приняла затяжной характер. Союзники всю тяжесть ее переложили на русскую армию, которая не обеспечена боеприпасами: не хватает даже винтовок, не говоря уж об артиллерии. Русское командование вынуждено было вывести свои войска из Польши.

Обследовав сорок предприятий, он вернулся в Читу. И там, где он побывал, вдруг вспыхнули забастовки, прошли массовые демонстрации голодных. Забастовка на Тарбагатайских копях, «голодный бунт» на Петровском заводе. Монтвид остался доволен отчетом. Агент связался с подрядчиками, производившими работы для Переселенческого управления, представил исчерпывающие сведения о тяжелом экономическом положении рабочих на Петровском заводе и других заводах, о зверской эксплуатации на Тарбагатайских копях, о росте недовольства войной и политикой правительства.

– Вы чересчур объективны, – только и заметил заведующий. – В своем служебном рвении вы даже превысили свои полномочия: поступают письменные жалобы от заводчиков. Видите ли, забыл предупредить вас, что агент не имеет права вмешиваться в отношения между предпринимателем и рабочими, он регистрирует – и только. Ну да ничего. Пусть толстобрюхие знают наших!

Большие толки в Чите вызвали публичные лекции Василенко о войне. По городу были расклеены афиши, и всякий желающий мог послушать такую лекцию в клубе торгово-промышленного товарищества кооперативов.

Лектор слегка прихрамывал, во всем облике его угадывался военный, по-видимому, уже понюхавший пороху и получивший ранение. Судя по тому, как легко он оперировал сугубо специальными терминами, можно было подумать, что у него за плечами военная академия или годы штабной службы.

Перед аудиторией он появлялся в гимнастерке без погон, разглаживал усы, брал указку и подходил к карте. Говорил сжато, доказательно. Собственно, он рассказывал об итогах кампании 1915 года. Подкупала объективность, с какой излагал он факты. Он не ругал немцев, не восхищался победами доблестного русского солдата. Он открыто заявлял: никаких побед нет. Прежде всего, война потребовала огромных материальных затрат. Все запасы израсходованы в первые же месяцы военных действий. Немцы перешли к обороне на французском фронте и все основные силы бросили против русской армии. Немцы и австро-венгры хотят окружить и разгромить русскую армию и таким образом вывести Россию из войны. Русские войска не имеют превосходства над противником в силах. Впрочем, обе стороны истощены до крайности. Французским и английским войскам летом так и не удалось прорвать позиционный фронт немцев. Немцы захватили большую территорию, потеряв миллион человек. А сколько потеряли русские?

И он перечислял потери: потери не только на фронте, но и в тылу. В Петрограде голод, в Москве голод. Скоро голод охватит всю Россию. Разруха, миллионы беженцев, миллионы убитых и калек. Кто виноват во всех бедствиях? Может быть, немцы? Недалекие люди так и делают: в развязывании войны обвиняют Германию. Им невдомек, что все страны готовились к войне заблаговременно, что это война за передел мира, империалистическая, несправедливая война с обеих сторон. И не так уж важно, кто первый начал. Еще до войны Германия своим проникновением на Ближний Восток затрагивала интересы России в бассейне Черного моря, с подобным положением царское правительство не могло долго мириться. Война была неизбежна хотя бы и потому, что ее жаждало царское правительство так же, как и правительство кайзера. А те, кто выступил против войны, против военных кредитов, где они? Их арестовали, несмотря на депутатскую неприкосновенность, судили и отправили на вечное поселение в Туруханский край. Можно арестовать депутатов Думы. Но нельзя арестовать весь народ. Недавно полиция расстреляла митинг рабочих Иваново-Вознесенска. Убито сто человек. Вот письмо из Иваново-Вознесенска! В июне полиция расстреляла демонстрацию рабочих в Костроме. Вот письма из Костромы! Убито пятьдесят человек. Кто виноват в кровавых злодеяниях? Может быть, рабочие? Рабочие провели только в этом году тысячу стачек протеста против войны.

Он, Василенко, всего лишь статистик. У него пристрастие к цифрам. Но чем объяснить массовые братания на русско-австрийском фронте? Чем объяснить, что несколько дней назад восстали матросы линкора «Гангут»?

Кому нужна война? Иногда спрашивают, чем все закончится? Статистика показывает, что мы близки к социальной революции. И всякий честный человек скажет: да будет так!

Аудитория слушала в оцепенении. Некоторые обыватели не верили собственным ушам. Бунт, открытый призыв к революции! Буржуазные дамочки понуждали мужей немедленно заявить в полицию. Но буржуазные мужья зябко поводили плечами. Они боялись фронта и не хотели выказывать себя патриотами. Патриоты сейчас в большой цене. А их становится все меньше и меньше. Человек в гимнастерке говорил святую правду: крах, крах всему! Он доказал это, оперируя цифрами. Попробуй опровергни, что полиция расстреляла рабочих в Иваново-Вознесенске, когда молва о расстреле прокатилась по всей России. А «голодный бунт» женщин здесь же, поблизости, на Петровском заводе?

Так как лекции о войне привлекали сотни людей, полиция и жандармы пришли в движение. Военный губернатор сказал начальнику жандармского управления:

– Я хочу послушать вашего Василенко. Все-таки я военный губернатор! И если он в самом деле подстрекает – арестуйте его!

– Мы так и сделаем. Есть сведения, что Василенко выехал в неизвестном направлении якобы для оформления документов по предстоящему призыву в армию.

– Ага, значит, он и на войне-то не бывал? Тогда арестуйте его немедленно. Вы правы – это большевистский агитатор.

Фрунзе в самом деле выехал из Читы. Он находился в Иркутске именно по призывным делам, так как год, указанный в паспорте на имя Василенко, подлежал мобилизации. Фрунзе понимал, что дольше в Чите оставаться нельзя. Его уже выслеживают. Месяц назад он написал Батурину письмо, в котором просил немедленно выслать московский паспорт – «железный». Ответа до сих пор не было. Возможно, Павла Степановича уже нет в Москве. Ведь его тоже могли призвать в армию. Оставался один путь: под фамилией Василенко отправиться на фронт.

Но ему пришлось срочно покинуть Иркутск. Пришла телеграмма от Софьи Поповой: «Был Охранкин». Это означало, что на квартире Фрунзе жандармы произвели обыск. Наверняка дознались, кто живет по паспорту Василенко. Вероятно, сообщили обо всем в Иркутское жандармское управление. В Сибири оставаться больше нельзя! Круг сжимается.

Он вернулся в Читу. Софья Алексеевна передала ему письмо от Батурина. Павел Степанович сообщал, что задержался с ответом, так как переменил адрес. Теперь он служит репетитором у известного московского промышленника Чернцова, занимает в его доме комнату и с нетерпением ожидает брата Арсения. Достать паспорт быстро не удалось. Потому-то и высылает свой, так как по всему видно, что дело не терпит промедления. Было еще несколько строк, которые вызвали у Фрунзе приступ острой тоски: умер во Владимирской каторжной тюрьме Павел Гусев. Добила чахотка. Он все ждал ссылки в Сибирь, мечтал встретиться, присылал свои стихи. Еще недавно Фрунзе написал ему:

«Да, скоро кончится твоя неволя, и скоро, уж скоро ты будешь со мной. Своих литературных опытов не прекращай. Я не думаю, что ошибся в тебе. У тебя несомненный талант. Ты можешь и должен еще в тюрьме создать что-нибудь крупное. Твой брат Арсений».

И вот нет Павла Гусева… Нет! И никогда они не встретятся. Мир устроен нелепо, гнусно. Почему живет Пуришкевич? Почему смерть взяла Павла Гусева? Классовое угнетение – не просто социальная категория, оно зримо выступает на каждом шагу то в виде кандалов и каторжных тюрем, то гремит залпами расстрела на Лене, то оборачивается кровавой бойней, затеянной лабазниками лишь для того, чтобы вытеснить Германию со своих рынков. Все светлое, разумное загнано на каторгу. И как трудно угнетенному классу дать своего поэта, своего мыслителя! Чем была наполнена твоя жизнь, Павел Гусев? Тебе было двадцать два года, когда тебя бросили в тюрьму. Ты так и не узнал, что такое любовь. Но зато ты в полную меру ощутил нечто большее, чем любовь: классовую ненависть. Ты жил борьбой, и она озаряла каждый твой шаг. Ты жил не для себя…

Дворянин Василенко исчез. Появился репетитор промышленника Чернцова Павел Степанович Батурин. Репетитор попал в Читу не случайно. Он приехал сюда для поправки здоровья (подальше от войны!). Но поправить здоровье не удалось (тихое помешательство), и репетитор потребовал, чтобы его отправили обратно в Москву.

– Сопровождать тебя будет моя подруга Сосина, – сказала Софья Алексеевна. – Наденем на нее белый халат. Веди себя, ради бога, как тихий помешанный. А не как буйный…

На всех заборах и театральных тумбах появились крупные афиши, извещающие о предстоящей лекции Василенко. Жандармы и полицейские приготовились.

1 марта 1916 года в поезд дальнего следования села скромная медицинская сестра. Она держала под руку тихого молодого человека с гладко выбритым лицом и отсутствующим взглядом. В тот же день на тумбах появились объявления, извещавшие о том, что лекция В. Г. Василенко не состоится ввиду болезни лектора. В Чите свирепствовала эпидемия гриппа.

Фрунзе сказал Сосиной:

– А знаете, у алжирского бея под самым носом шишка!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВОЙДИ В РАСКРЫТЫЕ ВОРОТА ВОЙНЫ

Самое сложное общественное явление – война. Может быть, потому, что у нее несколько причин, и психологические мотивы (то, что люди недалекие или преднамеренные выдвигают, как правило, на первый план) стоят всегда на самом последнем месте. Произвольно или непроизвольно происходит завышенная оценка частных мотивов, преувеличение их значимости. Так было, когда главной причиной старались выставить пресловутый выстрел в Сараево. Дескать, сербский гимназист-патриот Гаврила Принцип убил эрцгерцога Франца-Фердинанда. В конфликт, вызванный убийством наследника австрийского престола, вступили сперва Австро-Венгрия и Сербия. Германия объявила войну России, рыцарски вступившейся за небольшой славянский народ. Затем Германия объявила войну Франции и, неизвестно почему, Бельгии. Англия объявила войну Германии, Австро-Венгрия – России, Черногория – Австро-Венгрии и вместе с Сербией – Германии, Франция – Австро-Венгрии, Англия – Австро-Венгрии, Япония – Германии, Австро-Венгрия – Японии и Бельгии, Россия – Турции, Франция и Англия – Турции. Потом в войну вступили Италия и Болгария, Румыния и Португалия. Италия долго качалась в нерешимости, к кому ей примкнуть: к немцам или к Антанте. В Риме усердно трудились немецкие агенты. Тут издавались на немецкие деньги три итальянские газеты, основанные чрезвычайным послом князем фон Бюловом. Средства их были огромны, пропаганда велась широко и умело. И все-таки в конце концов Италия примкнула к Антанте. Спрашивается: если страна долго выбирает, на чьей стороне ей драться, то при чем тут выстрел в Сараево? Позже в военную орбиту оказались втянутыми Панама, Бразилия, США, Коста-Рика и Гондурас, Греция, Сиам, Китай, Либерия. И пошла писать губерния!.. Когда у президента Коста-Рики газетчики спросили, кто такой Франц-Фердинанд, президент ответил, что никогда о таком не слыхал. Сиамцы, как оказалось, тоже ничего не знали о выстреле в Сараево. И получалось, что за какого-то никому неведомого наследника австрийского престола пролито крови в тысячи раз больше, чем за царей и императоров всех времен, взятых вместе.

– Да стоит ли какой-то несчастный наследник, о существовании которого до его убийства никто и слыхом не слыхал, таких жертв? – спрашивали те самые недалекие люди. – А если мама сиамского короля вдруг прикончит папу римского? Из-за этого, по-видимому, нужно устраивать всеобщую свалку и пускать реки крови? И почему Япония, казалось бы враг России, ни с того ни с сего выступила на стороне России? И какое отношение ко всему этому имеет Панама? Во всяком случае, где, в какой части света находится Либерия? Что это: республика, монархия? Местом битв стали огромные пространства трех материков – Европы, Азии и Африки, морские сражения разыгрываются во всех уголках океанов и морей. Борьба ведется не только на земле, но и под землею: в Альпах противники постоянно взрывают друг друга посредством подземных траншей. Борьба ведется и под водой: взять хотя бы подводную блокаду Англии. Борьба ведется в воздухе. Появились танки, броневые автомобили и бронированные поезда. А газы? Говорят, и в России при Главном артиллерийском управлении образован химический комитет. Создана обширная сеть химических заводов для изготовления отравляющих веществ. Уже добыты десятки тысяч пудов ядовитой жидкости. Производство химических снарядов доведено до пятнадцати тысяч, а химических ручных гранат до ста тысяч в месяц.

Во имя чего все?..

Так спрашивали наивные, недалекие люди.

В то время как обезумевшие народы стран Entente cordiale («Сердечного согласия») и Тройственного союза истребляли друг друга, в Чите жизнь протекала без особых потрясений: жандармы и полицейские продолжали делать налеты на рабочие кооперативы и ловить беглых каторжан, каторжане продолжали устраивать побеги. Казалось, все идет так, как шло до войны.

Военный губернатор Забайкальской области генерал-лейтенант Коляшко больше всего был озабочен, например, тем, удалось ли установить, кто скрывается под фамилией Василенко.

– Так точно, – докладывал начальник жандармского управления. – Василенко и большевистский агитатор Михаил Фрунзе, бежавший из Оёкской тюрьмы, – одно и то же лицо.

– Меры к аресту приняты?

– Меры приняты, да арестовывать некого. Фрунзе умер.

– Вы убеждены? Кто его хоронил?

– История весьма запутанная. Фрунзе сел на московский поезд. Мы узнали об этом, когда он уже подъезжал к Москве. Сразу сообщили в охранное отделение. И что же? В Москве Фрунзе так и не появился. При обыске одного из членов кооператива «Эконом» мы нашли письмо от московских товарищей Фрунзе. Так вот, товарищи сообщили, что в дороге Фрунзе подцепил сыпной тиф, его сняли на какой-то станции, положили в больницу. Там он и скончался.

– Ну а если все это подстроено все тем же Фрунзе, чтобы сбить вас и охранку с толку?

– Сомнительно. Ведь не мог же предвидеть член кооператива «Эконом», что мы его арестуем и будем обыскивать? Письмо носит частный характер, написано малограмотным человеком, каким-нибудь рабочим, выполнившим последнюю волю покойного. Думаю, на деле Василенко-Фрунзе стоит поставить крест.

– Вам виднее.

Известный московский капиталист Чернцов был озабочен делами, так сказать, государственного масштаба. С недавних пор стали возникать земские союзы, которые добровольно взяли на себя благотворительные функции по отношению к фронту: помощь раненым и беженцам. Чернцов был одним из инициаторов создания союзов. Но он считал и всюду доказывал, что главное в деятельности союзов – не раздача иконок и гостинцев; для подобной работы годны и старухи. Главное: контролировать выполнение заводами военных заказов. Чернцов вел оживленную переписку с прифронтовыми комитетами земских союзов, с командующими фронтов и армий. Он искал единомышленников.

Впрочем, одного из «единомышленников» он неожиданно обнаружил в собственном доме. Случилось так. Чернцов, занятый делами большой важности, мало обращал внимания на репетитора, натаскивавшего его сыновей-оболтусов по разным наукам. Репетитор жил здесь же, в особняке. И вот приходит репетитор и просит разрешения приютить в своей комнате (на несколько дней, конечно!) приятеля, приехавшего из Петрограда. Фамилия приятеля Михайлов, родители его живут в Петрограде. Сам Михайлов до недавнего времени служил в петроградском переселенческом управлении, но в порыве патриотических чувств службу бросил и теперь вот пробирается на Западный фронт. Кстати, он весьма высоко оценивает идею создания земских союзов.

– Вы меня заинтриговали, – сказал Чернцов. – Сейчас родина особенно нуждается в патриотически настроенных молодых людях. Вы слыхали о случаях братания наших солдат с австрийцами на Юго-Западном фронте? Позор… Прошу вас и вашего друга к столу.

Михаил Александрович Михайлов понравился Чернцову своей скромностью. Ел он мало, не набрасывался на паюсную икру, от вина совсем отказался. Был он весь какой-то светлый, отрешенный от мелочей жизни. И в прозрачных серо-голубых глазах – все та же отрешенность. Он не колотил себя в грудь, не заявлял открыто патриотом. В нем отсутствовала какая бы то ни было экзальтированность. Просто сказал, что слова высочайшего манифеста навели его на размышления. Он помнил манифест наизусть:

«Мы непоколебимо верим, что на защиту Русской земли дружно и самоотверженно встанут все верные нам подданные. В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение Царя с Его народом, и да отразит Россия, поднявшаяся, как один человек, дерзкий натиск врага».

– Так вот я все время думаю по поводу внутренних распрей и о тесном единении царя с народом, – сказал Михайлов. – Ваши земские союзы пока не проявили себя должным образом именно в этом направлении; деятели союзов больше всего умиляются тем, что удалось организовать питательные пункты Пуришкевича. Какой безответственный негодяй приказал стрелять в рабочих в Иваново-Вознесенске и Костроме? Или он не читал высочайшею манифеста? В то время как даже Государственная дума санкционировала вступление России в войну, находятся изменники в полицейских шинелях, которые снова расстреливают веру народа в царя. Я – экономист и лучше многих других понимаю, что это значит. Я понимаю одно: царю и августейшей семье нужен классовый мир. Мне кажется, что одной из причин развязывания войны и является стремление имущих классов всех стран отвлечь пролетариев от борьбы, притушить (или придушить) внутреннюю и внешнюю революцию.

Чернцов со все возраставшим интересом слушал молодого человека. Ведь собеседник высказывал именно то, о чем Чернцов думал не раз, но никогда и ни с кем не делился своими мыслями вслух.

– Потому-то его величеству и нужен классовый мир внутри России, – продолжал Михайлов. – За внутренний мир высказывается и председатель Думы Родзянко. Но пока капиталисты стреляют в рабочих, болтать о внутреннем мире – только раздражать рабочих. Вы, как промышленник, объясните мне ради бога: почему после начала войны вдруг оказалось, что большинство русских заводов находилось в зависимости от германского импорта? И вот даже сейчас почти повсюду не хватает какой-нибудь мелкой, но существенной детали, изготовляющейся только в Германии. Что это? Предательство? Или никто из русских дипломатов, живших годами в Германии, так и не заметил, что по всей стране происходит замена деревянных шпал стальными, что уже само по себе должно было навести на мысль о готовящейся войне? Всех предателей – под суд!..

У Чернцова проступила испарина на лбу, он то и дело поправлял пенсне на черной ленте.

– Я еще никогда ничего подобного не слышал! Вы – не просто экономист. Вы – человек с государственной головой. Вы мыслите оригинально, смело. Очень смело! Вы – настоящий патриот. Если бы вы согласились остаться… Мне нужен именно такой человек. Я имею в виду Комитет земского союза.

Михайлов со смиренным видом, но твердо произнес что-то по-латыни.

– Рок истории руководит событиями через людей, – перевел репетитор.

– Значит, вы твердо решили ехать на фронт?

– Да. Если по состоянию здоровья меня не зачислят в рядовые, буду работать в местном фронтовом комитете земского союза.

– Одобряю. Я могу вас рекомендовать. Кроме того, вы сможете передать от меня записку главнокомандующему армиями Западного фронта генерал-адъютанту Эверту. Мы с ним однокашники… Берегите себя, Михаил Александрович. Такие люди, как вы, нужны отечеству. И не со всяким будьте так откровенны, как со мной. Откровенность нынче не в цене. Могут не понять и истолковать превратно.