Текст книги "Все ураганы в лицо"

Автор книги: Михаил Колесников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 35 страниц)

ПАФОС ПРЕОДОЛЕНИЯ

Командующий на поезде отправился в Наманган, куда Мадамин должен был привести свою конницу. Мадамин слово сдержал: его отряды вышли из предгорий Алайского хребта. В Намангане находилась отдельная Ферганская кавбригада, которой командовал чех Эрнст Кужело. После осмотра бригады и конницы Мадамина Михаил Васильевич решил побывать в Уч-Кургане. Мадамин сказал:

– Хотел бы сопровождать вас. Опасно ездить на Уч-Курган: Курширмат со своими шайками бродит; очень злой. Он не думает о народе, о своем брюхе думает, с эмиром дружбу водит, с англичанами. Эмиром Ферганы обещают сделать. Глупый человек: верит.

Михаил Васильевич поблагодарил, но от сопровождения отказался: ведь до Уч-Кургана совсем близко – нет и сорока верст!

Пока командующий и сопровождающие его лица производили смотр войскам, пока они пили кок-чай и рассаживались в вагоны, от Намангана в сторону кишлака Уйчи мчался всадник. Он торопился, грязные потеки пота избороздили круп коня; следом тянулся хвост лёссовой пыли.

На улице Уйчи было пустынно. Всадник остановил коня возле первого же дувала и вошел в дом. На кошме сидел предводитель басмачей Курширмат с огромной узорной пиалой в руке. Он уставился единственным красным глазом на вошедшего.

– Ну?

– Пурунзо едет на Уч-Курган! С ним Юлдаш Ахунбабаев.

Грубое, черное, словно сделанное из древесного наплыва – капа, лицо Курширмата оживилось. Он швырнул пиалу, проворно вскочил на короткие кривые ноги, выбежал во двор.

– Эй, Курбан-бай, собирай людей!

Курширмат не верил собственной удаче: командующий фронтом сам идет ему в руки! Взять в плен «кзыл-генерала», переманившего Мадамина на свою сторону! Забрать коня. А с Мадамином можно разделаться потом…

План Курширмата был прост: один отряд в двести всадников он выслал в сторону Намангана, другой – семьдесят всадников – в сторону Уч-Кургана…

Долина Сыр-Дарьи клубилась горячим весенним светом. Поезд шел мимо разрушенных дувалов, мимо кишлаков и курганчей, обнесенных высокими глинобитными стенами, мимо старых пирамидальных тополей и карагачей, растущих вдоль арыков. Навстречу поезду выбегала черноголовая, босоногая детвора. Белобородые аксакалы неподвижно сидели под навесами, поджав под себя ноги. У них над головами висели клетки, сделанные из посудной тыквы. В клетках прыгали перепелки. Над Ферганской долиной далеко на юге горели белыми снегами вершины Алайского хребта.

Фрунзе с Юлдашем Ахунбабаевым, туркестанским революционером, стояли у открытого окна и переговаривались. Обсуждали текст листовки – обращения к басмачам, составленной Михаилом Васильевичем.

– Их главари требуют автономии Ферганы, – говорил Фрунзе.

Ахунбабаев угрюмо отвечал:

– Эту автономию они представляют себе наподобие бухарского эмирата или Кокандского ханства. Наймиты баев, купленные английским золотом! Их нужно истребить, как бешеных волков… Ну а тем из дехкан, кого они заманили в свои сети, мы откроем глаза. Скорее бы восстановить нефтепромыслы Санто и Чемпон.

– Затребуем оборудование из центра.

– Дров нет, жгут саксаул – скоро вся земля превратится в пустыню. Плохо пока хозяйствуем. Нефть в Фергане хорошая, легкая. Эх, нефть, нефть!.. Нефть и хлопок. Ну а если говорить о Бухаре, то вот что: восстание поднимать дехкане скоро будут, нет больше терпения. Красная Армия должна помочь…

– Поможем. Эмир бухарский надул меня, – сказал Михаил Васильевич. – Как удалось выяснить, принял не в своем дворце, а в покоях одного из своих министров. Начинаю даже сомневаться: да был ли сам эмир? Переговоры вели в моем вагоне в Новой Бухаре. Он от меня за свой нейтралитет четыре пушки потребовал.

– И вы дали?

– Дал. Снарядов, правда, к ним нет. Он ведь просил пушки. А когда напомнил о снарядах, я обещал выслать при первой же возможности.

Ахунбабаев усмехнулся. Пояснил:

– Он вас не обманывал: иноверец по здешним обычаям не может вступить во дворец эмира. Исключение Сеид-Алим делает только для английских офицеров.

Поезд замедлил ход, остановился. Михаил Васильевич послал адъютанта узнать, что случилось.

– Басмачи разобрали рельсы. Дороги на Уч-Курган нет.

– Засада. Возвращаемся в Наманган!

Фрунзе и Ахунбабаев перешли на бронеплощадку, где были установлены пулеметы и орудие.

– Всем приготовиться к бою!

Поезд стал пятиться на Наманган. Вскоре адъютант доложил:

– Путь на Наманган тоже разобран! Мы в ловушке…

Когда явился старший охраны, Михаил Васильевич сказал ему:

– Всем залечь за насыпью, вывести из вагонов лошадей. Пошлите трех из охраны в Наманган. Пусть мчатся во весь дух и не попадаются в руки басмачам. Охрану поезда беру на себя.

Конный отряд Курширмата с пронзительным гиком вымахнул из-за небольшой рощицы карагачей; стреляли из карабинов и винтовок на полном скаку. В ответ заговорил пулемет с бронеплощадки, ухнуло орудие.

Михаил Васильевич стоял у паровоза, наблюдал за ходом боя. Ординарец подвел коня. Того самого коня – подарок Чапаева. Англо-араб переезжал в эшелоне с командующим от гарнизона к гарнизону, вызывая зависть у командиров и местных знатоков лошадей. Весть о коне «кзыл-генерала» шла от кишлака к кишлаку. Долетела она и до Курширмата.

– Конь будет мой! – заявил курбаши. – По коню не стрелять! «Кзыл-генерала» взять живым. Я не какой-нибудь разбойник: Пурунзо будем судить и повесим при всем народе.

Курбаши не сомневался в своей победе. Говорят, что Пурунзо – знаменитый полководец. Но что из того? Долго ли сможет продержаться кучка людей, отрезанных и от Уч-Кургана и от Намангана? Туда Курширмат выслал свои заслоны, а главными силами окружит эшелон, и знаменитому полководцу придется сдаться на милость победителя. Вот тогда все увидят, что самый знаменитый полководец – Курширмат, перехитривший «кзыл-генерала».

У Фрунзе было всего двадцать всадников. Остальные бойцы охраны лежали за насыпью и отстреливались. Когда басмачи, разделившись на две группы, стали окружать эшелон, Фрунзе, подав команду «По коням», вскочил в седло. Не ожидая приказания, конь рванулся вперед. Размахивая шашкой, Фрунзе врезался в гущу басмачей. Рядом всхрапывал конь Юлдаша Ахунбабаева.

Командующий был возмущен. Еще не было случая, чтобы курбаши открыто нападали на красные части. Грабили, терроризировали население, угоняли скот, забирали жен и сыновей, убивали совслужащих, разоряли нефтепромыслы. Но стычек с Красной Армией избегали. Советские войска беспрепятственно занимали города и кишлаки; курбаши, вытесненные «мирным» путем, уходили в горы. Среди басмачей существовал как бы негласный запрет: в драку с кзыл-аскерами не вступать, нужно сперва объединиться. Курширмат первым нарушил этот запрет. Его преступление выходило за рамки обыкновенного разбоя: он поднял руку на командующего фронтом, на представителя центральной власти, и тем самым придал политическую окраску своему безрассудному шагу. Видимо, этот шаг был продиктован из Старой Бухары, из дворца эмира.

Потеряв убитыми и ранеными десятка два, Курширмат увел отряд за карагачи. Он не ожидал, что горстка людей окажет такое жестокое сопротивление. Ведь они отрезаны, отрезаны! На месте «кзыл-генерала» Курширмат попытался бы на конях прорваться в Наманган, оставив тех, у кого нет лошадей, на произвол судьбы. Но, видимо, Пурунзо и не помышлял ни о чем подобном. Курбаши не знал, что делать дальше, жалел, что раздробил силы.

– По «кзыл-генералу» можно стрелять! – распорядился он.

Басмачи перешли в новую атаку. Силы защитников эшелона таяли. С бронированной площадки доложили о том, что снаряды израсходованы и остались всего две пулеметные ленты.

Старший охраны, хоть и не отвечал теперь за оборону эшелона, нервничал, лез со своими советами: нужно, мол, спасать не эшелон, а командующего, увести его насильно. Фрунзе приказал прекратить пустые разговоры. Он знал: нужно продержаться еще немного. Если даже красноармейцы, посланные в Наманган, схвачены басмачами, помощь все равно скоро подоспеет. Командующий фронтом не может затеряться, подобно иголке в стоге сена, на отрезке пути в сорок верст. В Уч-Кургане ждут эшелон, в Намангане недоумевают, почему поезд до сих пор не прибыл к месту назначения. А если курбаши порвали телеграфные провода, то тем хуже для них: и в Намангане и в Уч-Кургане войска подняты по боевой тревоге. Если бы они догадались отрезать Курширмату пути отступления в горы… Курширмат просто недалекий человек. Он сам себе подписал смертный приговор.

Командующий не испытывал ни смятения, ни досады. Все было предусмотрено, кроме глупости Курширмата. Глупый противник – самый опасный противник: он действует без логики, экспромтом – «что в голову взбредет». А ведь таких курбаши, по-видимому, большинство. Методы борьбы с ними тоже должны быть простыми: не гоняться за каждой бандой в отдельности, а занять все опорные пункты басмачей, вытеснить их из кишлаков, окружить летучими конными отрядами. Действовать примерно так же, как он действовал против белоказачьих банд Толстова. И если до этого басмачей «терпели», то сейчас им следует объявить беспощадную войну. Это сторона военная; что касается политической, то нужно поднять все население, чтобы у курбаши земля горела под ногами. Фергана разорена, хозяйство ее разрушено, поля не обрабатываются…

На западе появилось мутное пятно, оно быстро увеличивалось в размерах. Казалось, что надвигается песчаная буря.

– Кужело идет!

Смолкли выстрелы, басмачи рассеялись по долине. Они уходили в сторону Андижана. Их преследовали до вечера. Курширмат скрылся в горах.

– Ушел кривой шайтан, – сокрушался Мадамин. – Я его повадки знаю. Но мы его найдем и в горах. Возле Андижана сидит мой дружок курбаши Ахунжан. Я письмо ему послал: пусть переходит в Красную Армию. Если все станут кзыл-аскерами – басмачи пропадут.

– Спасибо, товарищ Мадамин. Примите эти простые часы. Золотых, к сожалению, нет. Подарок от командующего. Вы действовали смело и решительно.

Часы были большие, величиной с кулак, на массивной цепи. Мадамин обрадовался.

– Если кого-нибудь ударить по лбу…

Он обладал хорошо развитым чувством юмора.

– Дам вам добрый совет, Мадамин…

– Мое настоящее имя Мохаммад-Амин.

– Мохаммад-Амин. Никогда не старайтесь склонить на сторону Советской власти Курширмата: он потерянный для нас человек. Остерегайтесь его.

– Я учту ваш совет, товарищ командующий. Я знаю: Кривой Ширмат – очковая змея зум-зум.

«Ну а если все-таки постараться переманить кривого шайтана на нашу сторону?.. Большой подарок будет «кзыл-генералу»! – думал Мадамин. У него зародился, как ему казалось, очень хитрый план: ведь и змею можно приручить!..

Если бы Фрунзе мог знать его мысли, он сказал бы строго:

– Никогда не делайте начальству подарков!

Андижан охраняла Первая Приволжская татарская стрелковая бригада. Командовал ею Юсуф Ибрагимов, человек молодой, энергичный, с большим боевым опытом. Одно время он работал в Москве в Центральном мусульманском комиссариате. Теперь Ибрагимов по настоянию Фрунзе утвержден членом Реввоенсовета фронта. Ему придется перебраться в Ташкент, а бригаду оставить на Александра Тальковского.

Бригада прошла с боями от берегов Волги через уральские степи до Туркестана, взяла в плен белого генерала Акутина, захватила штаб Илецкого корпуса и теперь очутилась в восточном горном углу Ферганы.

Андижанцы встречали кзыл-батыра торжественным громоподобным завыванием саженных труб-карнаев. На площадь Старого города вышли все. Мужчины по случаю праздника надели каждый по два ватных халата, один поверх другого, подпоясали их лучшими цветными платками. Женщины были укутаны в черные паранджи. Мелькали шитые шелком и золотом тюбетейки мальчишек. Сидящие у дверей глинобитных домов аксакалы в зеленых и белых чалмах при появлении кзыл-батыра на площади поднялись и, сложив руки, стали кланяться. Фрунзе подошел к каждому из них и поздоровался по мусульманскому обычаю. Это было замечено всеми, и по толпе прошел одобрительный гул.

После митинга и речи Фрунзе местные джигиты устроили в честь высокого гостя улак – козлодрание, скачки. Эта спортивная игра давно была известна Михаилу Васильевичу.

Во время скачек всадники вырывали один у другого козла. Козел жалобно блеял, все покатывались со смеху. Смеялся и командующий. Тот, у кого козел останется к концу байги, считается первым джигитом края.

Победил двадцатилетний Суннатула. Фрунзе наградил его велосипедом. Джигит уселся на велосипед – и свалился в пыль. Поднялся смущенный, красный. Суннатулу поддразнивали, хватали за полы халата. Было весело.

На другой день Фрунзе как представитель власти принимал андижанцев, выслушивал их жалобы. На красноармейцев жалоб не было. Зато все просили найти управу на курбаши Ахунжана. «О нем говорил Мадамин», – вспомнил Михаил Васильевич. Ахунжан угонял лошадей, причем со строгим отбором: чистокровных и чистопородных. Впрочем, как уже было известно, за чистокровными лошадьми охотились и другие курбаши. Особенно ценились карабаиры и текинские. Их сбывали эмиру, а он – англичанам. Торговля крадеными лошадьми процветала, их целыми табунами перегоняли в Афганистан и Персию. Государственное коннозаводство находилось на грани краха. Следовало издать специальный закон, сформировать приемные комиссии, назначить цены на лошадей, построить государственные конюшни. Этот, казалось бы, второстепенный вопрос волновал командующего. В условиях Туркестана «конский вопрос» приобрел первостепенное значение.

…Фрунзе любил горы.

– У меня это почти врожденное чувство, – говорил он Куйбышеву. Через арчовый лес они поднимались на гору Сулеймана. Часто останавливались, окидывали взглядом окрестности. Летучий кавалерийский отряд оставили в одном из ущелий. Просто хотелось, отрешившись от всех забот, побыть вдвоем, почитать стихи, пофилософствовать. Стоять на камнях и следить за полетом гигантских кумаев, слышать шум их крыльев…

Они стояли на вершине, на стыке двух величайших горных систем мира – Тянь-Шаня и Памира. Внизу, в долине, раскинулся древнейший город Средней Азии Ош. Дали были затянуты голубовато-серой дымкой. На северо-востоке сверкали вершины Ферганского хребта, на юге белой пирамидой поднимался Кичик-Алай.

Фрунзе наклонился, засунул руку под камень и вынул что-то рыхлое, черно-бурое.

– Что это у вас?

– Семена. Я ведь в юности увлекался ботаникой.

– И чем они примечательны?

– Они лежат здесь много лет, ждут своего часа. Когда наступят благоприятные условия, они прорастут. Мне иногда кажется, что так бывает и с отдельными людьми.

– С той только разницей, что «благоприятные условия» приходится создавать самим людям. Вам хорошо – вы «кзыл-батыр». А я всегда мечтал и мечтаю посвятить себя науке, да вот все не могу «прорасти»: то ли условия для моих наук еще не созданы, то ли условия не выпускают меня в науку…

– Ваша правда. А вы знаете, для чего рожден человек?

– Догадываюсь. Послушайте:

 
Будем жить, страдать, смеяться,
Будем мыслить, петь, любить,
Бури вторят, ветры злятся…
Славно, братцы, в бурю жить!
 

– Ваше?

– Мое. Я думаю так: человек должен воспитывать в себе пафос преодоления. Пафос преодоления всегда противостоит стихии и анархии, индивидуализму; такой пафос только тогда имеет цену, когда он носит ярко выраженный классовый характер, когда он поставлен на службу пролетариату. Пафос преодоления во имя личного благополучия, во имя наживы, власти – это и не пафос вовсе, а темный инстинкт самосохранения, если даже речь идет о целом классе угнетателей.

Они замолчали. Каждый думал о своем. Куйбышев вспоминал, как в конце прошлого года с отрядом от Кизыл-Арвата шел в обход станции Айдин, занятой белыми. Сто десять верст от подножия Копет-Дага. Почти пять суток брели через каракумскую пустыню, увязая на каждом шагу в песке. Под ударами морозного урагана билось, крутилось серое море песков. Попадались такыры, и лошади скользили по ним, как по стеклу. Отряд мог заблудиться, погибнуть, так как никто не знал дороги. То был расчет на внезапность. Потом – упорные, жестокие бои. Захвачен бронепоезд «Генерал Корнилов», взят штаб белой дивизии. А пленных так много, что их некому охранять… Когда белые были разгромлены, Куйбышев еще четыре дня лазил по барханам с лопатой в окрестностях станции Айдин: искал останки двадцати шести бакинских комиссаров, расстрелянных здесь английскими интервентами. И нашел…

Фрунзе думал о любви. Софья Алексеевна работала в штабе фронта, но виделись они все равно редко, и каждая встреча была праздником. Он наподобие номада новой формации беспрестанно кочевал по безбрежным заволжским и туркестанским просторам. Дела, обязанности и заботы гнали его все дальше и дальше, и очень часто его жизнь висела на волоске; но он никогда об этом не говорил. Да и ни к чему…

Иногда он украдкой перелистывал ее книги и улыбался. Это были книги, о которых он когда-либо упомянул ненароком: «Этюды оптимизма» Мечникова, «Саламбо» Флобера, сборники стихов Блока, сочинения Короленко, пьесы Байрона, «Житие Александра Невского» Мансикка, Светоний и Плутарх и даже гойеровская «История военного искусства». Он был для нее примером во всем, ее жизнью, ее дыханием, она стремилась узнать его, думать его мыслями, жить его заботами. Перелистывая какой-то журнал, он обнаружил следы ее красного карандаша. Обычной для нее волнистой линией были подчеркнуты строки из письма Песталоцци к невесте:

«Хотя я и буду нежнейшим супругом, я все же останусь равнодушным к слезам жены, если увижу, что она хочет удержать меня от исполнения обязанностей гражданина».

Этим она как бы говорила ему: «Я-то тебя понимаю, и хотя ты не любишь высокопарных фраз, но природа твоя от моего глаза не укрылась». Обычное ее лукавство. Вслух такого она не скажет.

Перед его отъездом в Фергану она сказала: «Я жду ребенка». – «А когда все случится?» Она усмехнулась: «Во всяком случае, тебе не о чем пока беспокоиться – еще не скоро». И теперь теплые волны счастья захлестывали его. Быть отцом!..

– Отцом!.. – сказал он вслух.

Куйбышев не понял. Фрунзе расхохотался, проворно взобрался на серую каменную глыбу, сложил руки рупором и закричал:

– Человек рожден для счастья, как птица для полета! Ого-го-го-го… Пафос пре-о-до-ле-ни-я-а!..

Спустился вниз, сказал:

– От крика чуть борода не отвалилась. И вам советую обзавестись бородой.

– В тридцать два года?

– В глазах мусульман борода служит признаком умудренности человека. К бородачу больше уважения и доверия.

– Вот уж никогда не замечал за вами лукавства! Я, кажется, вот-вот лопну от смеха. Не могу даже представить себя с бородой! Нет и нет. Тут мой пафос преодоления пасует. У меня на голове избыток растительности. Пусть уважают за голову, а не за бороду. Как здесь легко дышится…

Они не подозревали, что из расселины за ними в бинокль внимательно наблюдает человек в узкой круглой шапочке, отороченной мехом. На человеке был черный рваный халат, затянутый широким поясом с медными побрякушками. Нож он прятал за голенищем сапога. Такого легко принять за пастуха, если он, конечно, появится перед вами без бинокля и придаст своему лицу робкое выражение.

К человеку в круглой шапочке подошел курбаши Хал-Хаджи.

– Я бы мог их снять двумя выстрелами!

– Ты дурак, Хал-Хаджи. У тебя ума не больше, чем у ягненка. Зачем убивать? Это называется – террор. Газеты читаешь? На белый террор большевики всегда отвечают чем?

– Не знаю.

– А я знаю, потому что я грамотный человек. Ты убьешь Пурунзо-ага и Койбаши-ага, а завтра в Фергану стянут все войска и еще из России пришлют войска. Куда пойдешь? В Афганистан? А зачем ты там нужен? Я хочу служить у такого великого полководца, как Пурунзо-ага. Тебе тоже пора за ум взяться.

– Меня сразу расстреляют. И Кривого Ширмата расстреляют, если он попадется.

– Ну, меня не расстреляют. Я не такой глупец, как вы с Кривым Ширматом.

– Заладил: глупец, дурак… Объясни все толком.

– Передай Кривому Ширмату, что изменник Мадамин почти в наших руках. Пусть прикинется овечкой и пригласит Мадамина для переговоров. А теперь уходи, не мешай мне. «Кзыл-генерала» заманить мы всегда успеем. Газават нужно делать, а не террор!

Фрунзе и Куйбышев поднялись до священной плиты, на которой будто бы молился сподвижник Магомета Али и оставил на ней отпечатки своих пальцев. Здесь их встретили отшельники-сторожа. Сторожа были смущены и перепуганы. Еще ни один орус не поднимался к священному месту, а тут пришли два начальника с красными звездами на фуражках, с шашками и револьверами на боку.

Чтобы успокоить отшельников, Михаил Васильевич встал на колени, положил руки и голову в углубления на плите и несколько минут оставался в такой позе. Когда поднялся, подошел к старцам, поклонился им, сказал несколько слов по-узбекски, а затем раздал милостыню.

Валериан Владимирович с интересом наблюдал всю эту сцену.

– Я как-то всякий раз забываю, что вы родом из Туркестана. Да, нужно родиться здесь, чтобы постичь все… Почему у здешних народов так много церемоний? Иногда мне кажется, что обрядность выхолащивает из души человека что-то очень существенное, важное; она не может заменить это важное. Всякая обрядность – не сущность, а видимость.

– На первых порах обрядность приучала человечество к дисциплине. Всякий ритуал требует строгой дисциплины.

На тропе показался человек в круглой шапочке и рваном черном халате. Подойдя к Фрунзе и Куйбышеву, он стал кланяться, сложив руки на животе и полузакрыв глаза.

– Не ты ли будешь кзыл-батыр Пурунзо-ага? – обратился он к Михаилу Васильевичу.

– Откуда ты меня знаешь?

Человек в круглой шапочке упал на колени.

– Не гневайся, высокий генерал, на меня за мою дерзость! Я не по своей воле: послал меня к тебе курбаши Ахунжан сказать, что он готов перейти на твою сторону.

– Где сейчас Ахунжан?

– Неподалеку от Андижана.

– Я завтра буду в Андижане. Пусть Ахунжан приезжает в штаб бригады.

В штаб Ахунжан не приехал. Через посыльного передал, что ждет «кзыл-генерала» в своем шатре, на окраине города, а в штаб являться боится. Разведчики донесли, что курбаши явился с отрядом в семьсот человек.

– Их надо окружить, – предложил командир бригады. – Вам, товарищ командующий, не советую ехать туда. Это же басмачи, и от них можно ждать любой провокации.

– И все-таки я поеду! Без сопровождения. У курбаши была возможность захватить меня, но он этой возможностью не воспользовался. Значит, в самом деле надумал подписать соглашение. Адъютант, едем!

Зеленый шатер Ахунжана стоял между двух холмов. Басмачи окружили Михаила Васильевича и адъютанта, помогли им слезть с лошадей. Больше всех суетился человек в круглой шапочке. Сегодня, правда, на нем был новый цветной халат.

– А где Ахунжан?

Человек в круглой шапочке обнажил белые зубы.

– Я и есть Ахунжан, высокий генерал. Вчера схитрил. Но кому можно доверить такое важное дело? Сам пошел. Все мои аскеры готовы присягнуть тебе.

Командующего под руки ввели в шатер, усадили на ковер. Ели плов, пили кок-чай. Ахунжан пил водку из изюма, прикрывая пиалу ладонью: «чтобы не видел аллах». Курбаши без всяких дополнительных условий подписал соглашение, его отряд стал называться Узбекским кавалерийским полком Красной Армии.

Легкость, с какой Ахунжан перешел на сторону Советской власти, настораживала.

– Если уж он своего аллаха надувает, то нас и подавно надует. За Ахунжаном нужен надзор и надзор, – сказал Михаил Васильевич командиру бригады. – У него вид продувной бестии. Щурит глазки, улыбается, а сам себе на уме. Очень уж подобострастен. Не доверяю таким.

Командующий уехал в Ашхабад. Ахунжан отправился в Наманган в гости к своему старому приятелю Мадамину.

– Вот видишь, Мадамин, – говорил Ахунжан, – ты меня переманил на свою сторону. Ты грамотный человек, Мадамин, самый умный из курбаши. Теперь мы с тобой оба командуем полками и получаем жалованье. Никаких забот, убегать ни от кого не нужно. Мне жаль Кривого Ширмата и Хал-Хаджи. Они все-таки наши друзья. А теперь получается, будто мы кровные враги. Неправильно получается. Я уговаривал обоих, боятся. Особенно упирается Кривой Ширмат. Может, он тебя послушает?

– Уговаривать его не поеду. Пусть сам приходит в Наманган.

Ахунжан покачал головой.

– Кривой Ширмат – упрямый, как осел. Глупый, темный человек. Его нужно убеждать. А хорошо было бы, если бы мы собрались все вместе: ты, я, Хал-Хаджи, Ширмат. Пурунзо-ага был бы очень доволен.

– Он не верит Ширмату.

– Откуда командующему знать, что Ширмат, как большой ребенок. Он только на вид свирепый, а в голове у него не все в порядке. Англичане пообещали его чуть ли не эмиром сделать. А где они, англичане? Где они были, когда народ поднялся против хивинского хана и Джунаида? Ширмату все объяснить надо, как это умеешь делать только один ты.

Мадамин был польщен. «А может быть, в самом деле стоит съездить к Ширмату? – размышлял он. – Ширмат не посмеет нарушить закон гостеприимства…»

На второй день Ахунжан встретился с Кривым Ширматом, сказал ему:

– Пригласи Мадамина письмом, скажи, что надумал перейти, и убей эту неверную собаку!

…Эту страну он не успел целиком открыть в юности. Он тогда обследовал лишь те земли, что лежат вокруг Иссык-Куля, увидел снеговую голову Хан-Тенгри. А далеко на западе были тугаи Аму-Дарьи, пески Кызыл-Кумов и Кара-Кумов, столовидные горы Копет-Дага, старинные развалины.

Теперь он увидел все это. В тугаях, в камышах, на воде розовели изящные фламинго, плавали лебеди и колпицы с лопатообразными клювами, неслышно подкрадывалась к фазану камышовая рысь кара-кулак. Здесь было кабанье царство. По ночам кабаны делали набеги на бахчи и огороды, истребляли посевы джугары. Кремневые мултуки и лохматые киргизские овчарки мало помогают местным жителям в борьбе с кабанами. Нужно создать из красноармейцев охотничьи команды, устроить настоящий кабаний гон с собаками и самому неплохо бы вспомнить молодость… Забраться на коне в зеленовато-желтые заросли, ждать с винтовкой, пока послышатся крики и свист загонщиков… Хорошо бы иметь при каждой охотничьей команде хотя бы небольшую свору! Мечты…

На зеленых холмах возле Ашхабада алели тюльпаны, ползали черепахи и маленькие вараны. Михаилу Васильевичу понравился город на равнине. Но и здесь тянуло в горы, манили мягкие очертания Копет-Дага, поднимающегося на юге. После съезда он совершил экскурсию в Фирюзу. Поразили плоские, красные, выветрившиеся горы, совершенно голые и все-таки прекрасные; поразили вековые чинары; и небо здесь было особенное: бирюзовое. Еще нигде и никогда не видел он такого неба. Казалось бы, небо повсюду должно быть одинаковое, но это неправда.

«Я бы хотел всегда жить здесь… – думал он. – Охотиться на перепелов и архаров, сидеть на берегу Фирюзинки и читать книги».

Но он знал, что жить здесь не придется. Жить здесь – значит отдыхать. Одни словно бы рождаются для отдыха, другие – для работы. Сколько дней смог бы он просидеть на берегу Фирюзинки?.. Конь Чапаева был с ним. Конь, привыкший к выстрелам, к орудийным залпам, конь, знающий, когда ему нужно лечь на землю и когда мчаться, обгоняя ветер. Он мирно пасся на лугу, иногда прядая нервно-чуткими ушами.

Потом они двинулись к самой южной точке Советского государства – к Кушке. Был парад. Михаил Васильевич осмотрел развалины крепости, где некогда останавливался Александр Македонский. Прошло… как будто вовсе не бывало… Фрунзе написал Владимиру Ильичу:

«Личное ознакомление с состоянием воинских частей фронта, начиная от Ташкента, кончая районами Красноводска и Кушки, дало самую безотрадную картину. Численный состав ничтожен… Настроение частей неудовлетворительное, главным образом, на почве отсутствия обмундирования; все части представляют в этом отношении неописуемый сброд. Пограничная охрана отсутствует; вся приграничная полоса заполнена афганцами и персами. Вооружение войск разнокалиберное; до сих пор одна четверть вооружена берданками и одна четверть английскими винтовками. Таким образом, в военном отношении мы сейчас представляем ничтожество. В политическом отношении наше положение в Закаспии в данный момент вполне благоприятно. После произведенного нами объезда депутатов и всех туркменских племен можно считать исчезнувшими опасения за неблагоприятный исход голосования… Настроение приграничных персидских племен тоже в нашу пользу. Англичане в Хоросане отчаянно нервничают…»

С вооружением очень плохо. На днях пришлось отправить полторы тысячи винтовок и десять пулеметов в Баку – Сергею Мироновичу Кирову.

На чем все держится? Но пока держится, нужно спешить. В Ташкент командующий вернулся с обширными планами преобразования армии. В частности, он решил построить военно-коммунистический городок – стратегический опорный пункт к юго-западу от Ташкента, на плато, возвышающемся над долиной Сыр-Дарьи и Голодной степью, а также создать мощную боевую флотилию на Аму-Дарье, которая сдерживала бы напор англичан на Термез.

За военными делами не забывал он и хозяйственные: отправил в Иваново-Вознесенск два эшелона хлопка, а в Самару – два эшелона с нефтью и бензином.