Текст книги "Все ураганы в лицо"

Автор книги: Михаил Колесников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 35 страниц)

Сто пятьдесят – триста метров. Что такое – триста метров? В мирное время – почти ничего. На войне – очень много. А если это водная преграда под артиллерийским обстрелом – то очень, очень много. Он отдал приказ войскам Туркестанской армии:

«Бросая вас нынче вновь в наступление, я хочу напомнить о том, что вы им решаете окончательный спор труда с капиталом, черной кости с костью белой… Наш первый этап – Уфа; последний – Сибирь, освобожденная от Колчака».

Человек в канцелярии большого начальства и человек в своей стихии, при исполнении своего дела, которое для него составляет смысл жизни, – это, по сути, два разных человека.

Михаил Васильевич хорошо запомнил тот день, когда Чапаев, утративший веру в штабы и в высокое армейское начальство, робко попросил принять его. Теперь перед ним был совсем другой Чапаев. Чапаев на коне. Чапаев, воодушевленный победами, смуглый, обветренный, весело и зло сверкающий синими глазами, сухощавый и ловкий, как черкес. Молодой, полный нерастраченных сил Чапаев. Василию Ивановичу тридцать два.

В нем как бы воплощена стремительность переживаемого времени. У него удивительная способность выходить на первое место, захватывать инициативу; если чапаевская дивизия выполняет даже второстепенную задачу на второстепенном направлении, в итоге оказывается: Чапаев продвинулся дальше и быстрее всех, и направление, на котором он действовал, таким образом, стало главным, решающим. В нем безбрежная удаль, бешеное самолюбие и гордость. Он сродни ветру, гуляющему по степи. Но это только одна сторона его личности. Ему доверен сложный армейский организм – дивизия. Что из себя представляет чапаевская дивизия? Это не просто ватага лихих парней, которая врывается в села и уральские городки и рубит беляков. В подчинении у Василия Ивановича три бригады (в одну из них входит Иваново-Вознесенский стрелковый полк), авиаотряд, отряд броневиков, инженерный батальон и отдельная саперная рота, отдельный горный артиллерийский дивизион, батальон связи, два кавалерийских дивизиона, артиллерия. Вполне самостоятельная единица. Командуя дивизией, ошибаться нельзя – оперативное время для дивизии предельно ограничено, исход всего решает время тактическое, самое скоротечное время.

Во главе дивизии – Чапаев на своем месте. Фрунзе пытается представить Чапаева во главе армии. Не заскучает ли? Не заскучает. Пора, пора выдвигать Василия Ивановича… Если кажется, что человек на своем месте, это еще не значит, что его возможности ограничены определенными рамками. Возможности ведь проявляются в деле, они не даны раз навсегда в готовом виде.

Чапаевская дивизия находилась на самом берегу Белой в селе Красный Яр, в двадцати пяти верстах севернее Уфы.

Сюда прибыл Фрунзе. Сперва он замышлял главный удар нанести правым флангом Туркестанской армии в обход Уфы с юга. Но когда убедился, что правый фланг успеха не имеет, а Чапаев, как всегда, опередил всех и успел занять плацдарм на том берегу, выбив противника и даже захватив у него два парохода, все надежды перенес на левый фланг, на Чапая.

Хитроватый Василий Иванович, играющий иногда в этакого простачка, сделал вид, что страшно удивлен приездом командующего, и все допытывался: а как там, на правом фланге, Уфу, наверное, уже обошли, и нужно торопиться тут с форсированием, а то, чего доброго, опоздаешь…

Михаил Васильевич посмотрел на него и рассмеялся. Сказал:

– Ну кто может тягаться с Чапаевым в быстроте и натиске? Нет таких. Один Кутяков у вас чего стоит! Я думаю так: нечего нам тут прохлаждаться у речки. Составим ударную группу во главе с Кутяковым, введем в нее иваново-вознесенцев, разинцев и пугачевцев, дадим кавполк, всю авиацию и все броневики – и ударим по Уфе!

Чапаев расцвел в улыбке: такого приказа он и ждал все последние дни.

– Буду в Уфе через двадцать четыре часа!

Может быть, он несколько переоценивал возможности своей дивизии, но перед боем лучше переоценить, чем недооценить.

Переправа через Белую началась ночью. Неясно проступал из темноты противоположный крутой берег. Там чапаевцы занимали ничтожный пятачок, а дальше над ними дыбились кручи, где были окопы и проволочные заграждения противника. Бесшумно погрузился на пароходики Иваново-Вознесенский полк. За ним грузились пугачевцы.

Переправой руководили Фрунзе и Чапаев. Все обошлось без единого выстрела. С рассветом Михаил Васильевич приказал открыть артиллерийский огонь. После артподготовки ивановцы пошли в штыковую атаку на деревню Новые Турбаслы, пугачевцы – в обход с юга.

Михаил Васильевич не мог больше оставаться на место: пустил коня вплавь через реку. Выбравшись с Кутяковым на берег, они сразу оказались в гуще боя. Противнику удалось потеснить ивановцев, у которых вышли все патроны. Полк откатывался к реке.

Фрунзе спрыгнул с коня, взял у ординарца винтовку и бросился вперед.

– Ивановцы, за мной, в атаку!

Его узнали: «В цепи Арсений!» Он всегда был с ними, и всегда впереди. И сейчас он был с ними, вот тут. То, что случилось потом, явилось полной неожиданностью для противника: ивановцы, как по команде, остановились, повернули и с криками «Ура Арсению!» пошли в штыковую атаку. Это была не просто атака, это была исступленная драка штыком, прикладом, голыми руками. Противник не выдержал, выскочил на шоссе и побежал на Уфу.

На переправу Михаил Васильевич вернулся с двумя винтовками.

– Вот взял трофеи.

Иван Кутяков, однако, в восторг не пришел. За свои двадцать два года Кутяков повидал немало, его любили за удаль и за сметку, за то, что лихо играл со смертью, бросая свою бригаду в лоб на противника; он ценил личную храбрость в других; но сейчас Кутяков про себя осуждал поступок Михаила Васильевича. Командующий не должен поддаваться порыву, сломя голову бросаться наподобие рядового в атаку. Это прямо-таки никуда не годится! Командующий обязан быть смелым в своих оперативных и тактических замыслах. Здесь-то в смелости Фрунзе упрекнуть нельзя. Но зачем подставлять голову под пулю? Даже трудно передать в словах, что пережил Кутяков за те полчаса, пока командующий с винтовкой наперевес гонялся за беляками! Кутяков, конечно, не имеет права выговаривать командующему. Все, что он мог сделать, это послал своих лучших ординарцев с наказом: если ранен или убит, немедленно доставить на переправу.

У Ивана Кутякова была личная привязанность к Михаилу Васильевичу. У Фрунзе Кутяков перенял одну военную истину, которая всякий раз на практике давала поразительный эффект: при всех операциях, особенно против конных частей неприятеля, не дробить полков; при наступлении действовать сосредоточение, имея сильные резервы. Если разобраться, совет простой. Но почему подобная мысль никому до сих пор не приходила в голову? А Фрунзе понял, возвел правило в силу тактического закона. Совсем недавно Фрунзе наградил Ивана золотыми часами. Как ни радовался Кутяков такой бесценной награде, во сто крат обрадовало другое: мимо зоркого глаза командующего не проходит ничего. Разбила бригада Кутякова Ижевскую бригаду Колчака – сразу на место событий приехал Фрунзе, в торжественной обстановке вручил красноармейцам и командирам награды, ордена. Ивану сказал:

– Комбриг без часов – почти не командир. Вот вам от Реввоенсовета фронта!

И все это было хорошо и красиво, на виду у всех. Но зачем все же Фрунзе пошел в атаку?..

Патронов и гранат подбросили. Бой развивался успешно. Сейчас самым уязвимым местом, пожалуй, была переправа – тонкая ниточка, соединяющая оба берега. Кто на пароходах, кто на плотах и лодках, кто вплавь на лошади – перебирались красноармейцы на плацдарм, который беспрестанно расширялся. На том, нашем, берегу, руководить переправой Фрунзе оставил Чапаева. Фрунзе должен был находиться на плацдарме, чтобы непосредственно руководить бригадами и полками, прикрывать конницей и артиллерией слабые участки. Много возни было с броневиками: их чуть ли не на руках переносили на шоссе.

Благодаря распорядительности Василия Ивановича, форсирование шло успешно. Противник, спохватившись, бросил на Красный Яр авиацию. Самолеты шли низко, швыряли бомбы, обстреливали переправу из пулеметов. В них палили из винтовок.

Собственно, все действия Фрунзе объяснялись его нетерпением, желанием любой ценой создать перелом здесь, под Уфой, выбить из города противника в возможно короткие сроки. Потому-то, выделив четыре дивизии и взяв их под свое личное руководство, он решил сам вести операцию за овладение Уфой. И не только стремление к победе во что бы то ни стало подгоняло его. Он думал об Уральске, который, будучи отрезанным от баз снабжения, доживал последние дни. Месяц назад Фрунзе послал радиограмму защитникам Уральска:

«Помощь вам идет… В ближайшие недели уральской контрреволюции будет нанесен последний, сокрушающий удар».

На помощь осажденному городу он послал отряд Плясункова, кавалерийскую дивизию и стрелковую бригаду. Но это не решит судьбу Уральска. Да, после успешного завершения Уфимской операции чапаевскую дивизию надо перебросить на Уральский фронт… Чапай все может!

Что ни день, Каменев шлет телеграммы: когда займетесь Уральском? Приходится успокаивать: подождите, мол, пошлем туда чапаевскую дивизию. Каменев недоумевает: а что это даст? Почему такая исключительная вера в Чапаева? Авксентьевского с его Четвертой армией окружили, а что в таком случае может сделать Чапаев? И Фрунзе отвечает, разозлившись вконец, что его отвлекают от главного: «Чапай все может!» После этого Сергей Сергеевич умолкает.

Пользуясь званием члена ВЦИК, Фрунзе отправил телеграмму Владимиру Ильичу, в которой просил поддержать дух гарнизона осажденного Уральска:

«Полагал бы целесообразным посылку приветственной телеграммы лично Вами. Телеграмму можно прислать на штаб Южгруппы, который передаст по радио».

Фрунзе знает: получив приветствие Ильича, уральцы будут драться до последнего дыхания.

Командующий даже в то время, когда он руководит ходом операции, думает о многих вещах, казалось бы, не имеющих прямого отношения к делу. Например, об авиации. В авиачастях Южной группы почти нет горючего, потому и невозможно вести воздушную разведку. В Москве снабжением горючим ведает Склянский. Фрунзе засыпал Склянского телеграммами: требуется всего тысяча пудов авиасмеси или хотя бы сто пудов эфира. Сто пудов эфира… Звучит смешно. Но когда аэропланы не могут взлететь, а их приходится повсюду таскать за собой, вовсе не смешно. Авиаотрядами придется заняться особо, сделать их чисто боевыми единицами, освобожденными от всяких хозяйственных забот. То же самое предлагает начальник авиации Южной группы опытный летчик Никольский… Полгода фронтовой жизни – это целое новое мировоззрение. Лишь на войне человек освобождается от огромной массы иллюзий и предрассудков, сковывающих разум. На войне оппортунизм невозможен – за него пришлось бы слишком дорого расплачиваться. Факты здесь ясные, как день, властные, как море, убедительные до последней степени, отношения представлены в чистом виде, в их ничем не прикрытой классовой сущности…

…Воздушной волной Фрунзе вышибло из седла. Сноп зеленых брызг ударил в глаза, земля раскололась. Он потерял сознание, не видел, что его гнедого дончака разорвало авиабомбой на куски.

Пришел в себя уже в Красном Яру. Голову ломило, весь в бинтах.

– Где Чапаев?

Кто-то из ординарцев доложил:

– Товарищ Чапаев ранен с аэроплана пулей в голову.

– Жив?

– Жив. Пуля застряла в кости. Шесть раз вынимали, все не могут вынуть. Увезли в Авдонь.

– Передайте Кутякову: пусть вступает в командование дивизией. Встретимся завтра в Уфе. Через полчаса буду на своем командном пункте.

…И они в самом деле на другой день встретились в Уфе. Все: Фрунзе, Чапаев, Кутяков, Фурманов. Кутяков рассказывал о психической атаке каппелевцев. В бою полегло более трех тысяч белогвардейцев. Главные силы Западной армии белых были разгромлены. Политотдельцы успели выпустить листовку. Там были помещены хорошо известные стихи, только переделанные на новый лад:

 
Был враг Колчак – и где колчаки?..
Был англичанин – и француз.
Был сей, был тот – их нет, а Русь…
Всяк знай, мотай себе на ус.
 

Фурманов записал:

«Из двух клятв, что скрестились на уфимских холмах, сбылась одна: ворота к Сибири распахнуты настежь».

Фрунзе сказал:

– Вертится!..

Чапаев подмигнул Кутякову, тот исчез на несколько минут и вернулся, держа под уздцы танцующего жеребца с длинным туловищем, сухой головой и умными фиолетовыми глазами. Конь Чапаева. Предмет давней тайной зависти Фрунзе. Василий Иванович сказал:

– Вашу лошадку убило. Возьмите. Не по службе, а потому, что так надо.

Михаил Васильевич порывисто вскочил на ноги.

– Никогда! Это же ваш боевой друг.

– То-то и оно, что друг. Да не ворогу ж я его отдаю. Я, может, души в нем не чаю, души не жалею, а его, стервеца, жалею. Он мне вроде дитяти малого. Сберечь хочется. А как его сбережешь, если себя не бережешь? У вас-то он целее будет. Богом прошу, не отказывайтесь.

Но Фрунзе наотрез отказался. Два дня спустя после того, как чапаевская дивизия двинулась на выручку осажденного Уральска, Михаил Васильевич получил от Чапая короткую записку: «Вверяю Вам своего любимца». Ординарец, доставивший записку, примчался на чапаевском жеребце.

Фрунзе хотел отослать ординарца с конем обратно, но ординарец взмолился:

– У меня направление в госпиталь – перебита нога. Еле добрался. Да и не угнаться теперь за Чапаевым.

Коня пришлось оставить.

К ЗВЕЗДАМ ТУРКЕСТАНА

Ум и воля Фрунзе выиграли небывалую в истории военного искусства битву. Величие ее определяется не размахом (хотя был и размах), а значением для судеб неокрепшего Советского государства. И результатами. Это была окончательная победа на главном из фронтов, который после трехмесячного наступления перестал быть главным. Взяты Златоуст, Екатеринбург, Челябинск, Ирбит, Троицк, Тюмень… Весь Урал! После этого частям Восточного фронта оставалось только гнать Колчака до Иркутска, где «верховный правитель» был арестован восставшими рабочими и казнен.

Но это было потом, в начале двадцатого года.

А сразу после завершения Уфимской операции Фрунзе неожиданно вызвали в штаб фронта. Михаил Васильевич был несколько раздосадован: в самое горячее время отзывают, чтобы прочитать очередную нотацию по поводу Уральска…

Удивило выражение лица Сергея Сергеевича Каменева: торжественно-кислое, несколько даже недоуменное, расстроенное и в то же время именно торжественное. Бывает такое выражение.

– Что случилось, Сергей Сергеевич?

– Все очень хорошо. Даже больше чем хорошо. А когда чересчур хорошо, то это уж совсем плохо. Поздравляю вас, а вы соответственно поздравьте меня. Во-первых, позвольте поздравить вас с высокой наградой: орденом Красного Знамени. Поздравьте от моего имени Василия Ивановича Чапаева: по вашему ходатайству все его полки награждены Красными знаменами ВЦИК, сам Чапай – орденом Красного Знамени. А во-вторых, во-вторых… принимайте Восточный фронт. Вот постановление Совета Рабоче-Крестьянской Обороны за подписью Ильича.

– А вы?

– Я? Страшно сказать: назначили главкомом всеми вооруженными силами.

– Так это же прекрасно! Поздравляю от всей души.

– Вот видите, как былинные богатыри: растем не по дням, а по часам. Чего бы вы лично хотели от нового главкома? Как в сказке. Просите, требуйте, пока не забюрократился.

Фрунзе прищурился.

– Обещаете?

– Торжественно клянусь.

– Сто пудов эфира.

– А что это такое: что-нибудь наподобие птичьего молока?

– Приедете в Москву, позовите некоего Склянского и прикажите: для Фрунзе сто пудов эфира!

– Хоть двести!

– Э-э, на радостях вы чего угодно наобещаете. Сто – и ни грамма больше.

Они шутили, смеялись, хотя обоим было не до шуток. Тепло простившись, разъехались: Каменев – в Москву, Фрунзе – в полевой штаб.

Хозяин целого фронта… Теперь уже официально. И если всего полгода назад имя Фрунзе как полководца никому не было известно, то теперь о нем заговорили как о военной величине первого ранга.

Радовало ли это его самого? Он был человек несуетный и трезво оценивал свои успехи. Он знал: успехи были бы невозможны, если бы он не начал воспитывать свою рабочую армию еще с пятого года, если бы эту огромную армию не воспитывал десятилетиями Ленин. Действующие лица оставались все те же: пролетариат и капитал. Пролетариат вместе со своими союзниками одерживал сейчас победу за победой. И это закономерно. Да и не может быть по-другому. Что изменилось от того, что Фрунзе стал командующим фронтом? Рядом по-прежнему старая гвардия: иваново-вознесенцы, Волков, Любимов, Батурин, Фурманов. Рядом Новицкий, Авксентьевский, Сиротинский. Рядом Куйбышев, Гусев, Чапаев, Тухачевский. Успех тысяч людей нельзя приписывать одному. Ценность лавровых венков ему всегда казалась сомнительной. И когда в политотдельской газете прочитал о себе и о Чапаеве: «Красные герои», вызвал редактора и мягко сказал:

– Обо мне так писать не следует. Выходит, что вы собственное начальство нахваливаете.

Редактор смутился. Он был молод, и Фрунзе представлялся ему самым большим героем.

Радовала относительная независимость. Теперь легче будет осуществлять свои оперативные замыслы.

Разбитые части Колчака отступали по двум направлениям: те, кто уже не мог оказывать сопротивления, – вдоль Сибирской железной дороги, на Иркутск; сохранившая боеспособность южная группа генерала Белова – на юго-восток, на Туркестан. Таким образом, Восточный фронт как бы лопнул, разорвался и грозил растянуться на тысячи и тысячи верст. Когда 9 августа была взята Тюмень, находящаяся далеко за Уральским хребтом, а генерал Белов откатился в Орско-Актюбинский район, Фрунзе почувствовал себя в роли охотника, бегущего за двумя зайцами сразу.

На Урале и в Оренбуржье закрепилась белоказачья армия генерала Толстова. Эти две группы блокировали дорогу на Туркестан. Сейчас они были главным противником. Они могли захватить Туркестан, могли соединиться с Деникиным, начавшим поход на Москву.

Фрунзе неоднократно предлагал организовать самостоятельный Туркестанский фронт, выделив его хотя бы из Восточного. Ездил с обоснованием своего проекта в Москву. И теперь, когда Восточный фронт утратил былое значение, Фрунзе пошли навстречу. Ровно через месяц после отъезда Каменева пришла телеграмма: назначаетесь командующим Туркестанским фронтом!

И все встало на свое место. Появилось туркестанское направление.

Какими силами располагал теперь Фрунзе? Практически двумя армиями: Четвертой и Первой. С Тухачевским пришлось проститься.

– В старые времена хан, умирая, завещал детям, какие стороны света они должны завоевать, – сказал Михаил Васильевич Куйбышеву. – Мы с вами в положении таких наследников: нам подчиняется все то, что в самом Туркестане, отрезанном Беловым, и еще Астраханская группа войск. Кстати, некто Тимур, или Тамерлан, мой земляк, в 1391 году около Самары разбил войско Тохтамыша, чем объективно способствовал освобождению русских княжеств от татарского ига. А нам придется освобождать родину Тимура от ига царских адмиралов и генералов, претендентов на престол. Вот вам исторический парадокс.

Валериан Владимирович теперь был членом Реввоенсовета нового фронта. Их штаб по-прежнему находился в Самаре. Фурманова перевели в политуправление фронта. Вместо него к Чапаеву направили комиссаром Павла Степановича Батурина. На Исидора Любимова возложили обязанность снабжать армии всем необходимым. Федор Федорович Новицкий исполнял обязанности начальника штаба. Авксентьевский – заместителя командующего фронтом.

Да, все были на своих местах.

Бодрое настроение не покидало Фрунзе. Он снова был воодушевлен, захвачен неслыханными по изощренности оперативной мысли планами.

Встречаясь с иваново-вознесенцами, он испытывал к ним родственное чувство, это была его самая прочная опора – островок «Красной губернии», потому-то и посылал их на самые трудные дела, продолжал пестовать. Когда все закончится, он вместе со всем полком, с Фурмановым, Любимовым, Батуриным, Волковым, а может быть, и с десятками других, с теми же Чапаевым, Кутяковым и Плясунковым, вернется в «Красную губернию», и, раз навсегда упрочив великий хлопковый путь из Туркестана, они с такой же страстью и энергией будут одевать в ситцы раздетую республику. А может, Чапая, Кутякова, Плясункова придется все же послать в военную академию. Степные орлы, получив военное образование, станут вожаками невиданных по организации и оснащению техникой армий, которым придется столкнуться с капиталом в грядущих последних боях… А пока он поведет иваново-вознесенцев в страну хлопка, зноя и песков.

Туркфронт… Ковыльные, безводные пространства, овеянные ветрами. Прыгают, мечутся по равнинам и сыртам колючие шары перекати-поле. Туркфронт – это не нечто конкретное, резко очерченное. Туркфронт – дело фантазии, стремление объять необъятное. От берегов Каспия до китайской границы. На юге Туркестан граничит с Персией, Афганистаном. Это вся Средняя Азия. Туркфронт – это вообще. На практике существует Туркфронт Фрунзе – от Астрахани до Оренбурга, до беспрестанно меняющегося правого фланга Восточного фронта.

Разрабатывая новые оперативные планы, он опять же исходил из обстановки, которая властно требовала: не допустить соединения южной армии колчаковца Белова с Деникиным, оказать помощь Южному фронту Красной Армии.

Против генерала Белова Фрунзе бросил Первую армию Зиновьева. Удар был неожиданным – Белов стал отходить на Актюбинск. Но Туркфронт располагал также войсками, находящимися на территории Средней Азии. Вот этим войскам, которыми командовал Астраханцев, Фрунзе приказал идти наперерез Белову. Белов оказался зажатым с двух сторон. Политработники, бесстрашно проникшие в тыл врага, подняли восстание колчаковских солдат в Актюбинске. Фрунзе обратился к уральскому и оренбургскому казачеству с предложением сложить оружие. Началось массовое дезертирство из белой армии. Пятьдесят пять тысяч человек сложили оружие. После того как Башкирская кавбригада вместе со своим командиром Муртазиным и Оренбургская стрелковая дивизия перешли на сторону Фрунзе и вступили в бой против белых, были взяты Орск и Актюбинск. Генерал Белов скрылся в неизвестном направлении. Туркестанская республика соединилась с РСФСР. Вся операция заняла ровно месяц. Быстрый стремительный маневр на окружение в сочетании с политической работой принес быстрый успех. О победе Фрунзе доложил Ленину.

Путь на Туркестан расчищен! Великий хлопковый путь… Оставалось открыть сквозное железнодорожное движение Оренбург – Ташкент.

Оставалось еще кое-что: разбить уральскую белоказачью армию Толстова, насчитывающую десять тысяч конницы и почти столько же пехоты. Это была предельно маневренная армия. Она применяла партизанские методы войны, неожиданно нападая и рассеиваясь в степи. Ей Фрунзе мог противопоставить Четвертую армию, в составе которой значилась лишь одна кавдивизия. Но в этой армии теперь были Чапаев, иваново-вознесенцы, Батурин!

Недавно Фурманов написал Чапаеву:

«Здравствуй, дорогой Чапаев. Ты едва ли поверишь тому, как я скучаю по дивизии. Усадили меня помощником заведующего политодом Туркестанского фронта – ну, сижу и работаю… Бывало, летаем с тобой по фронту, как птицы, – дух занимает, жить хочется, хочется думать живее, работать отчаянней, кипеть, кипеть и не умолкать».

После взятия Уфы Фрунзе послал Чапаева на выручку осажденного Уральска. Разбив конный корпус генерала Савельева, Двадцать пятая ворвалась в Уральск, защитники которого держались до последнего. Почти трехмесячная блокада кончилась.

Чапаевцы стали героями дня. Жители окрестных сел ходили за Василием Ивановичем толпами, просили:

– Хоть одно словечко скажи: будут еще казаки идти, или ты, голубчик, прогнал их вовсе?

Чапаев получил приказ взять город Лбищенск. В это время командующим Четвертой армией стал другой человек; Авксентьевского Фрунзе назначил своим заместителем.

Из Лбищенска казаков чапаевцы выбили, но преследовать их не смогли: далеко отстала соседняя дивизия, которая обеспечивала правый фланг Двадцать пятой, кончились боеприпасы. Чапаев докладывал новому командующему: «Держаться на занимаемых позициях нельзя без патронов, можно погубить всю дивизию». Вместо патронов пришел приказ: наступать на Сахарную и Калмыковск. Три группы войск, которые создал Чапаев, оказались разбросанными почти на двести верст друг от друга, это крайне затрудняло управление ими. Кроме того, работники штаба армии стали отдавать приказы группам через голову начдива.

С некоторых пор чапаевскую дивизию стали преследовать неудачи. Не знал Василий Иванович, что самый опасный враг притаился внутри дивизии, и это был человек, которому Чапаев очень доверял, – командир Второй бригады Зубарев, которого Василий Иванович сделал начальником правофланговой группы. От действий этой основной группы зависело во многом успешное продвижение дивизии. Кулацкий сынок Зубарев давно снюхался с белоказаками и теперь делал все возможное, чтобы погубить дивизию.

Именно Зубареву Чапаев поставил задачу ударом с фланга и тыла занять Сахарную.

Группа Зубарева действовала медленно, нерешительно. Она поставила под удар приданную Первую бригаду Пятидесятой дивизии, где находились Чапаев и комиссар Батурин. Василию Ивановичу и комиссару пришлось драться как рядовым, с винтовками в руках. Бригада понесла значительный урон, белые захватили весь обоз и второй эшелон политотдела Иваново-Вознесенского полка, политработников изрубили шашками.

Чапаев был взбешен. Он послал Зубареву приказ наступать правым флангом на Каршинский, чтобы помочь Первой бригаде. Но Зубарев только усмехнулся: «Попался, Чапай, в ловушку!..»

С большими потерями Первая бригада взяла Сахарную. В атаку ее вели Чапаев и Павел Батурин.

Василий Иванович пока не догадывался, в чем дело. Но Зубарева снял. Правую группу передал Ивану Кутякову. Зубарев притих, смешался с красноармейской массой. Он стал терпеливо ждать своего часа.

Дивизия наступала с открытыми флангами. Шли по безводной степи в тридцатиградусную жару. Начались эпидемии тифа и желтухи. Резервов у Чапаева не было, и он не мог прикрыть тыл дивизии. Связи между собой группы по-прежнему не имели.

Чапаев со своим штабом находился в Лбищенске. Василий Иванович понимал, что оказался оторванным от своих основных сил, стал требовать от штаба армии свести дивизию воедино. Но в штабе слишком были увлечены видимым успехом.

– Пусть группы преследуют отступающего врага!

– Но их разобьют поодиночке!

– Не разобьют. Зачем пускаться в панику. Выполняйте приказ. Вы – красный герой, а красному герою не к лицу проявлять трусость накануне великих побед. Деникин вон к Курску подошел. Нужно проявить небывалый героизм.

Чапаев решил обратиться прямо к Фрунзе. К прямому проводу подошел Куйбышев. Михаил Васильевич в это время был занят разгромом остатков южной армии Белова. Только что взяли Актюбинск.

– Моя дивизия до сих пор не разбита лишь из-за нерасторопности врага, – передал Чапаев. – Раньше я ждал катастрофы со дня на день, теперь я жду ее с часу на час.

– Почему так поздно обратились? Хорошо, я разберусь, товарищ Чапаев.

Валериан Владимирович накануне вернулся из Астрахани, где вместе с Сергеем Мироновичем Кировым проводил реорганизацию Астраханской группы в Одиннадцатую армию. Членом Реввоенсовета новой армии должен был стать Киров. Куйбышеву Фрунзе предложил взять хотя бы временно командование армией на себя. Перед Одиннадцатой стояла важная задача: отвлечь часть сил Деникина и тем оказать помощь Южному фронту.

– Немедленно возвращайтесь в Астрахань, – сказал Фрунзе Валериану Владимировичу, – а я приеду к вам в первых числах сентября. Пора переходить в наступление и на царицынском направлении.

И как ни был занят Куйбышев астраханскими делами, он сразу же связался со штабом Четвертой армии. Его заверили, что меры будут приняты в срочном порядке. За Чапаева нечего беспокоиться…

Но было уже поздно. Случилось именно то, чего так опасался Василий Иванович. В Лбищенске в распоряжении штаба находилось триста курсантов дивизионной школы – вот и все. Необученная молодежь. Чутьем старого разведчика угадывая, что катастрофа близка, Василий Иванович посылал во все стороны разъезды и даже самолеты. Но вроде бы больших скоплений противника нигде поблизости обнаружено не было.

До фронта – восемьдесят километров. Иногда появлялись разъезды белоказаков, но это было в порядке вещей. На них просто не обращали внимания.

С одним из таких разъездов ночью повстречался Зубарев. Он сообщил, что охрану Лбищенска несет дивизионная школа Чекова – отдельными малочисленными заставами, удаленными друг от друга. Телефонной связи между ними нет. Штаб имеет телеграфную связь лишь с группой Кутякова. К городу лучше всего подойти пересохшим руслом Кушума, укрыться можно в камышовых зарослях урочища Кузда-Гора.

Днем 4 сентября Чапаев вместе с Батуриным выехали на автомобиле в расположение Первой бригады. Как оказалось, красноармейцы-здесь три дня не получали хлеба. Возникло недовольство. Погасив конфликт в самом зародыше, сильно усталые, Василий Иванович и комиссар за полночь вернулись в Лбищенск. Здесь все было спокойно. Но какое-то неясное предчувствие томило Батурина: он посоветовал Василию Ивановичу усилить караулы.

Белоказаки ворвались в город в половине второго. Их было много, очень много – пять тысяч, а может быть, и больше. Конные отряды.

До рассвета дрались курсанты. Погиб начальник дивизионной школы Чеков, погиб его сын-красноармеец, пуля сразила комиссара штаба Крайнюкова. Сам Чапаев, раненный в голову, в живот и руку, руководил боем на Соборной площади. Батурину удалось отбить у противника два пулемета. Павел Степанович решил спасти истекающего кровью начдива. Приказал переправить его через Урал. И пока Чапаева несли к реке, Батурин отбивался. Целый конный отряд налетел на комиссара. Его расстреливали в упор, рубили шашками. В горло и в живот воткнули шашки и штыки. Потом ухватили за ноги, били головой о стену, рвали, резали одежду, изрубили на куски.

Красноармейцы внесли на руках Чапаева в холодные воды Урала. Порученец Петр Исаев сдерживал огнем наседающих казаков. Василий Иванович пытался плыть. Он плыл. Его поддерживали два красноармейца. До заросшего осокой противоположного берега оставалось совсем немного…

Никто не верил в гибель Чапаева. В первую минуту не поверил и Фрунзе. Известие застало его в Астрахани. Не поверил и в смерть Батурина. Утраты были слишком велики. Со смертью Павла Степановича оборвалась одна из светлых нитей, связывавших Фрунзе с прошлым.

Он вдруг словно бы очнулся. За вечной гонкой, за оперативными сводками и планами, совещаниями, митингами и беспрестанными боями, за чувством великой ответственности порой расплывались лица друзей. Было лишь удовлетворение, что они здесь, рядом, и что в трудную минуту на них всегда можно опереться. Нечеловеческий ритм войны заглушает на время простоту отношений, делает тебя скупое в проявлении чувств, строже. Все это зависит даже не от тебя. Ты идешь все вперед и вперед, увлекая за собой других, и взгляд твой направлен в даль времени. И всегда кажется: для всего остального еще будут долгие годы. Вот закончим, порешим… и вот уж тогда…