Текст книги "Фолкнер"
Автор книги: Мэри Шелли
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 33 страниц)
Глава IX
С тех пор прошло три года. В начале их путешествия Элизабет ни за что бы не смогла представить, что окажется в том положении, в каком была сейчас, хотя каждый проведенный в Греции день указывал на вероятность, а то и неизбежность подобного исхода. Фолкнер пребывал на пороге смерти, которую отправился искать; он лежал раненый и больной лихорадкой и по всем признакам не должен был выжить, а она сидела над ним, стремясь избавить его не только от смертельного исхода болезни, но и от желания умереть, которое могло его сгубить скорее.
Поведение Элизабет в те три года близилось к идеалу, к почти сверхъестественному совершенству. Она и впрямь была замечательным созданием, и если бы не обладала столь редкими и возвышенными чертами, приключившееся с ней, возможно, и не стало бы предметом рассказа на этих страницах. Она была умна, добра, смела и прямодушна. Ее главной особенностью было обостренное чувство долга, и оно соединяло в удивительной гармонии все иные стороны ее характера. Сами обстоятельства ее жизни воспитали в ней это чувство. Первым ее воспоминанием были умирающие родители, их взаимные утешения, плач обездоленной вдовы и ее разговоры о другом, лучшем мире, где снова встретятся те, кто добродетельно исполнял свои обязанности в мире земном. Элизабет учили думать о родителях как о праведниках, удостоившихся обещанной праведным вечной жизни, и стремиться к тому же. На материнском примере она усвоила, что нет ничего прекраснее и благороднее, чем пожертвовать жизнью ради блага и счастья возлюбленного. Она никогда не забывала о благодарности Фолкнеру и чувствовала, что связана с ним узами более прочными, чем обычная дочь с отцом. Родной отец воспитывает ребенка, движимый родительским долгом, но доброта Фолкнера шла от сердца. Его жертва становилась больше, а великодушие заметнее из-за его несовершенств и страстей. Элизабет полагала, что никогда не сможет сполна расплатиться за все, что он для нее сделал.
Мисс Джервис также внесла вклад в развитие Элизабет, уравновесив ее разум гармонией и жаждой справедливости. Мисс Джервис подходило сравнение с грубоватым садовником, чей труд лишен изящества, однако именно его поливам и бдительности ароматная гвоздика обязана особым оттенком своих лепестков, а восковая камелия – неповторимой формой. Мисс Джервис помогла Элизабет упорядочить ум, научила ее сосредотачиваться, подолгу удерживать внимание и посвящать себя учебе. Она привила ей дисциплину и трудолюбие и, сама того не зная, сделала гораздо больше – пробудила в ней пыл к знаниям, восторг от открытия нового и чувство удовлетворения, которое возникает после упорного преодоления трудностей, когда в силу настойчивой решимости невежество сменяется четким пониманием той или иной темы.
Говорят, все мудрецы в разной степени безумны. Это означает, что у каждого человека, чей ум воспаряет над повседневностью, есть высокая и бескорыстная цель, ради которой он готов пожертвовать привычными жизненными благами. Так и Элизабет с того момента, как уговорила Фолкнера взять ее в Грецию, целиком посвятила себя сперва задаче спасения его жизни, если той грозила опасность, а затем и попыткам убедить его жить дальше. Она столкнулась со многими трудностями, так как не знала об обстоятельствах, побудивших его искать избавления и искупления в смерти; впрочем, она не стремилась выведать тайны своего благодетеля и в глубине души подозревала, что в силу чрезмерной уязвимости и обостренности чувств он преувеличивает свою вину и излишне мучится совестью. Но какой бы ни была причина его страданий, дочь посвятила себя попыткам их облегчить и решила продолжить образование, чтобы выполнить свою задачу и помочь ему примириться с жизнью.
Фолкнер оставил ее в Закинфе, а сам поехал дальше, планируя присоединиться к греческому партизанскому отряду. В Закинфе Элизабет сняла комнату в доме респектабельной семьи, но вела очень уединенную жизнь и посвящала почти все время учебе. Она читала, чтобы запастись новыми знаниями, укрепить имеющиеся и облагородить свой ум, а также чтобы усвоить философские и религиозные принципы, лучше всего соответствующие ее задаче, и постичь тайны жизни и смерти, открывшиеся ее юному воображению, когда она узнала о стремлении Фолкнера умереть.
Если и существует период, когда сердце человека наиболее приближено к моральному совершенству, наиболее восприимчиво и вместе с тем невинно и полно стремления к добру, так как пока не изведало зла, то для Элизабет таким временем стал промежуток от тринадцати до шестнадцати лет, последовавший за ее приездом в Грецию. Тогда в ней пробудилось смутное предчувствие, ощущение, что жизненный спектакль вот-вот начнется, хотя желания участвовать в нем пока не возникло – оно возникнет лишь в последующие годы. В четырнадцать-пятнадцать лет мы лишь ощущаем, что детство остается позади, и радуемся этому, хотя разум пока не созрел настолько, чтобы мы стали полноценными актерами на сцене жизни. Волшебное пленительное время, когда ничего еще не известно, но кажется, что скоро приоткроется завеса тайны. Мы пока не познали душевных мук: пережитые в детстве беды, какими бы реальными и пугающими ни были, воспринимаются как ребяческие и оставшиеся в далеком прошлом. Пресловутое зло, существующее в жизни, еще кажется вымыслом. Какие заботы могут быть у души, что ставит свои желания выше приземленного разума? Неблагодарность, обман, предательство – все это пока не пробудило в нас недоверия к людям, а собственные слабости и ошибки не посадили семя раскаяния и презрения к себе. Одиночество не представляется злом, ибо мысли не тяготят нас, а полны радостных прожектов; тени, что мелькают вокруг и населяют наши мечты, обладают плотностью и жизнеподобием, почти как реальность.
Элизабет не была мечтательницей. Она отличалась удивительной практичностью, хоть и выросла вдали от мирских забот. Она жаждала лишь одного: быть полезной. Привязанность к Фолкнеру, тревога за него и пламенное стремление заставить его полюбить жизнь лишь усиливали эту потребность. Эта первичная мотивация пронизывала все ее занятия и досуг и управляла всей ее жизнью.
Она жила в соответствии со строгим распорядком и прилежно придерживалась собственных правил. Утром каталась верхом; затем следовала учеба, в том числе уроки музыки – у Элизабет был абсолютный слух и изящный музыкальный вкус; занятия сменяли друг друга таким образом, что одно служило отдохновением от другого; она отдыхала от книг за вышиванием и, склонившись над пяльцами, размышляла о прочитанном или погружалась в мысли, призрачные мечты о будущем и догадки о том, что сейчас происходит с Фолкнером. Иногда она отвлекалась от непосредственного предмета своих грез и вспоминала грустного мальчика, которого видела в Бадене. Представляла его дикие глаза, надменный взгляд, живое участие к пострадавшей из-за него лошади и безропотную стойкость, с какой он переносил физическую боль. Она жалела, что они так внезапно уехали из Бадена, – если бы остались всего на несколько дней, он наверняка успел бы их полюбить; возможно, он теперь был бы рядом с Фолкнером и тоже подвергался бы опасности, зато вместе они научились бы ценить жизнь, которой оба так безрассудно пренебрегали.
Поскольку ее занимали мысли о долге и привязанности, дни пролетали быстро, но каждый был не похож на другой. На рассвете она легко поднималась с кровати и выглядывала в окно, где виднелось синее море и скалистый берег; глядя на этот пейзаж, она молилась о безопасности своего благодетеля и вспоминала о матери на небесах, прося ее благословить собственное дитя. Она подставляла сладкому дыханию утра лицо, что было свежéе нового дня, и, пускаясь галопом по берегу, думала о Фолкнере, о его отсутствии, тяготах и опасностях, которым он подвергался; при этом она испытывала покорность судьбе и надежду, перераставшую в жгучее стремление снова его увидеть. Нет в мире ничего прекраснее юной девушки, прогуливающейся в одиночестве. В старости, когда смерть лишает нас самого дорогого, а жизнь омрачается заботами, сожалениями, страхами и страстями, которые или порочны по своей природе, или повлекли дурные последствия, одиночество печально и уже не приносит удовольствия; когда мы видим человека зрелых лет одного, то решаем, что грусть – его спутница. Но в одиноких мыслях юности сокрыты чудесные мечты о будущем.
Когда эта юная и прелестная девушка бродила по одинокому берегу в компании одних лишь мыслей, обуреваемая одной лишь страстью – любовью к своему благодетелю – и не ведая ничего о жизни земной и ее ужасных тяготах, казалось, будто новая Ева под присмотром ангелов ступает по оскверненной земле и берег под ее ногами превращается в райский сад.
Бывало, день омрачался дурными новостями из континентальной Греции, а иногда приходило письмо от ее любимого отца и день становился счастливым. Иногда он приезжал и, воодушевленный опасностью и осознанием собственной полезности правому делу, которое сам выбрал, красноречиво повествовал о своих приключениях; его переполняла любовь к Элизабет, и, веря, что заглаживает вину за прошлые грехи, он становился почти счастливым. Представляя, как падет на полях Греции и смоет кровью сердца темное пятно со своей репутации, он ощущал душевный подъем и преисполнялся пылкого нетерпеливого рвения и решимости, соответствующих его огненному темпераменту. Он был рожден для военного ремесла – не для карьеры современного солдата, а для жизни героя, бесстрашно рискующего жизнью и находящего радость в бою и победе, с трудом отвоеванной у жестоких угнетателей.
Глава X
Во время визитов Фолкнера в Закинф от Элизабет не ускользнуло преданное внимание, которым его окружал один из соратников, албанский грек. Этот солдат жаловался юной хозяйке на безрассудство Фолкнера и невероятные нагрузки, которым тот себя подвергал; восхищался его мужеством и в то же время недоумевал, как Фолкнер до сих пор не пал жертвой пренебрежения безопасностью и отдыхом, тем более что в таких крайностях пока не было необходимости. В других обстоятельствах его могли бы счесть сумасбродным и отчаянным, но он держался собранно и обладал боевыми навыками и недюжинной смекалкой; ввиду своего равнодушия к жизни он неизменно выбирал для себя самые опасные задания, но старался уберечь жизни солдат, находившихся под его командованием. Военный опыт он приобрел еще в юности. Был хорошим офицером, относился к солдатам по-доброму и следил, чтобы те ни в чем не нуждались; не был тщеславным, на медали не претендовал и всегда вызывался выполнять задачи, от которых другие отказывались, как от верной гибели.
Со слезами на глазах и болью в сердце Элизабет слушала рассказы Василия о трудах Фолкнера, его беззаветной храбрости и чудесных спасениях, когда тот был на волосок от смерти. «Ах, если бы я могла заставить его полюбить жизнь!» – думала она. Она никогда не жаловалась и не уговаривала отца изменить своему безрассудному плану, лишь удваивала ласку и внимание. Когда после спешного визита он уезжал, она не умоляла его беречь себя, но слезы в ее глазах и горячность, с которой она отвечала на его прощальное объятие, красноречивее слов свидетельствовали о ее чувствах и часто заставляли его усомниться в своей решимости, в убеждении, что он должен умереть и лишь благородная смерть избавит его от большего зла и позора.
Шло время, из Египта прибыло подкрепление, и бои стали более ожесточенными и опасными; в каждый приезд Василий снова заводил печальный рассказ о риске, которому подвергал себя Фолкнер, всякий раз добавляя новую историю о чудесном спасении, и страх постепенно стал занимать слишком много места в мыслях Элизабет, всецело поглотив ее внимание. Она читала и не запоминала прочитанного, роняла иглу, а играя на фортепиано, начинала плакать и представлять сцены горечи и мучений, участницей которых ей вскоре предстояло стать. Ей не к кому было обратиться за помощью; она потеряла надежду и чувствовала, что ей рано придется усвоить самый первый и тяжкий женский урок и научиться молча терпеть наступление зла, которого можно было бы избежать, если бы не неумолимая воля другого человека. Ей даже хотелось иногда назвать отца жестоким, но при мысли о несчастьях, что довели его до отчаяния, она испытывала не эгоистичное негодование, а жалость.
Он провел с ней несколько дней, и их общение никогда еще не было таким теплым и близким. Она повзрослела, и ее ум, обогащенный воспитанием и развитый пылом привязанности, приблизился к его искушенному уму; теперь они могли общаться почти на равных, а не как взрослый с ребенком. Прежние роли отца и дочери, наставника и ученицы, командира и послушно исполняющей приказы сменились новыми.
Но все же они не были равны: она от него зависела, и он воспринимал ее как создание, продлевающее его существование даже за пределы смерти, которая, как ему казалось, ждала его совсем скоро; это придавало их нежности меланхоличную окраску – впрочем, без такой окраски ничто не кажется красивым и долговечным в этом мрачном мире.
Он уплыл; его маленький барк[12]12
Парусное морское судно с тремя – пятью мачтами.
[Закрыть] расправил паруса и весело заскользил по волнам. Она стояла и смотрела ему вслед; сердце грела память о его огромной любви, доброте и предупредительности. Он всегда был храбр и великодушен, а теперь стал еще ласков и полон сочувствия; она надеялась, что близок тот день, когда его стойкость, вызывавшая у нее одновременно восхищение и страх, перерастет в моральную крепость. «Пусть Господь защитит тебя, отец! – думала она. – Пусть Он сохранит того, кого люблю больше, чем отца, для более счастливых мыслей и дней, когда он сможет сполна насладиться прекрасными качествами, которыми его одарила природа, и научиться ими управлять!»
Вот о чем она думала. Неунывающий энтузиазм соединялся в ней с искренним участием, и она продолжала нести свою тревожную вахту. При любой возможности он присылал ей короткие письма, полные нежности, в которых ни слова о себе не говорил. Иногда указывал, что делать в случае, если с ним случится беда; ей было больно и страшно читать такие слова, но в целом он упоминал о смерти редко и больше не говорил о нежелании жить. К середине осени звуки войны утихли; в лесах и балках продолжались небольшие стычки, но в остальном все было тихо. Элизабет меньше боялась. Она написала Фолкнеру и спросила, когда он снова приедет; тот в ответ пообещал приплыть сразу после атаки на небольшую крепость, переместив свой маленький отряд в безопасное место на зимовку. Она обрадовалась, прочитав эти строки, и стала утешать себя, что скоро его увидит и в этот раз визит продлится дольше обычного; с детской беспечностью она забыла, что атака на крепость подразумевает боевые действия и чревата смертельной схваткой.
Через несколько дней ей принесли маленькое зловещего вида письмо, написанное на новогреческом диалекте и полное непонятных букв; прочесть его мог только грек. Писал Василий; в нескольких словах он сообщал, что Фолкнер ранен и лежит в небольшой деревушке близ побережья, на противоположном от Закинфа берегу. Солдат писал, что Фолкнер давно страдал от греческой лихорадки, а во время последних боев его тяжело ранили, и совокупный ущерб здоровью от ранения и болезни почти не оставлял надежд на выздоровление; роковой момент также приближало отсутствие медицинской помощи, ужасающие условия в деревне, где он находился, и губительный воздух окрестных мест.
Элизабет читала письмо как во сне; момент настал, тот самый роковой момент, о котором она часто думала с ужасом и молила небеса его не допустить; она побледнела и задрожала, но через миг взяла себя в руки и призвала на помощь всю свою решимость, которую давно копила на случай подобной чрезвычайной ситуации. Она сама направилась к начальнику английской администрации острова, добилась приказа зафрахтовать корабль и привезти Фолкнера на Закинф и немедля отправилась в путь. Она не плакала и не промолвила ни слова, но, сидя на палубе с сухими глазами и бледным лицом, молилась о том, чтобы скорее добраться до деревни и обнаружить его живым. Через несколько часов корабль причалил в порту. Там ее ждали тысячи трудностей, но она не боялась грозивших ей опасностей и лишь умоляла окружающих не медлить. Ее сопровождал английский хирург и еще несколько человек; ей хотелось всех обогнать, но она велела себе успокоиться и руководить процессом; ее сердце даже не дрогнуло, когда рядом раздались выстрелы и крики, сообщившие о близости врага. Тревога оказалась ложной; стрелял отставший греческий отряд; они обменялись приветствиями, но она всех торопила и думала лишь об одном: «Только бы найти его живым – тогда я не позволю ему умереть!»
Серые лица и исхудавшие тела крестьян свидетельствовали о страшной эпидемии, жертвой которой стал и Фолкнер, а при виде убогости жилищ и повсеместной грязи у нее защемило сердце. Наконец они подошли к деревне, о которой, по словам проводника, писал Василий. Расспросив деревенских жителей, они пошли по дороге – похоже, то была главная деревенская улица; в конце стояло ветхое убогое строение. Во дворе стоял отряд вооруженных греков, сбившихся в кольцо в зловещей тишине. Фолкнер находился здесь; Элизабет спешилась, и через несколько минут показался Василий. В выражении его лица сквозили настороженность и печаль; он провел Элизабет в дом. Внутри царило страшное запустение: не было ни мебели, ни стекол в окнах, ни следов человеческого труда за исключением голых стен. Она вошла в комнату, где лежал ее отец; его кроватью служили несколько матрасов, наваленных на лавку, а больше в комнате ничего не было, кроме жаровни для подогрева пищи. Элизабет приблизилась и взглянула на отца с благоговением и ужасом; он так изменился, что она с трудом его узнала. Глаза ввалились, втянулись щеки, лоб приобрел мертвенно-бледный оттенок, и на лице лежала призрачная тень, предвестник смерти. У него едва хватило сил поднять руку, голос его звучал глухо, но, увидев ее, он улыбнулся, и эта улыбка – последнее пристанище души, что нередко остается на лице и после смерти, – была всем, что сохранилось от него прежнего. Она вонзилась ей в самое сердце, глаза Элизабет затуманились слезами, а Василий бросил на нее горестный взгляд, словно хотел сказать: «Я утратил всякую надежду».
– Спасибо, что приехала, но тебе нельзя здесь находиться, – хрипло пробормотал больной.
В ответ Элизабет поцеловала его руку и лоб, и, как ни старалась крепиться, слезы покатились у нее из глаз и упали на его ввалившиеся щеки. Он снова улыбнулся.
– Все не так уж плохо, – промолвил он, – не плачь, я хочу умереть! Я не страдаю, но очень устал от жизни.
Вошел хирург, осмотрел рану: пуля из мушкета попала Фолкнеру в бок. Он обработал рану и дал пациенту лекарство, от которого тому сразу полегчало, а затем присоединился к встревоженной девушке, что вышла в другую комнату.
– Состояние очень опасное, – произнес хирург в ответ на ее тревожный взгляд. – Пока ничего нельзя сказать точно. Но прежде всего необходимо увезти его из этого места, тут полно заразы; совокупный вред от лихорадки и ранения его убьет. Свежий воздух поможет справиться хотя бы с болезнью.
Со свойственной ей энергичностью Элизабет велела приготовить носилки, нанять лошадей и организовать все, чтобы выехать на рассвете. Спать легли рано, чтобы успеть отдохнуть перед утренней дорогой; лишь Элизабет не ложилась и провела долгую ночь в бдении у кровати Фолкнера, отмечая в нем каждую перемену. Она слышала стоны, которые он издавал во сне, и слетавшие с его губ сдавленные жалобы и терзалась, глядя на его беспокойство и горячечные метания, что в любой момент могли привести к роковому исходу. Тусклый трепещущий свет лампы лишь усиливал ощущение убогости и запустения, царившее в ужасной комнате, где он лежал; Элизабет на минуту выглянула в окно посмотреть на расположение звезд и поразилась великолепию природы. Перед ней раскинулся прекрасный греческий пейзаж, южная ночь во всей своей царственной красе: звезды, яркими лампами повисшие в прозрачном эфире; над оливковыми рощами кружились и мелькали светлячки, садились на миртовые изгороди и иногда вспыхивали, на миг заполняя окружающее пространство волшебным сиянием. Каждое дерево, камень и неровная возвышенность лежали в безмятежной и прекрасной дреме. Она повернулась к ложу, где покоилась вся ее надежда, ее обожаемый отец; его изрезанный морщинами лоб, безвольно повисшая рука, полуприкрытые глаза и прерывистое дыхание свидетельствовали о чрезвычайной слабости и муках.
Пейзаж за окном невольно вызвал в памяти слова английского поэта, который трогательно описывал запустение греческих земель, сравнивая смертные муки с затянувшимися бедами угнетенной страны. Отдельные слова и строки всплывали в памяти, и, чувствуя, как защемило сердце и отозвалось, она воскликнула: «Нет! Нет, только не так! Он не умер в первый день нашей встречи – не умрет сейчас и не умрет никогда!» С этими словами она расплакалась и рыдала долго и горько; после успокоилась, и остаток ее бдения прошел в молчании. К утру даже больному полегчало.
В ранний час все было готово. Фолкнера поместили на носилки, и небольшой отряд, охотно покинув убогую деревушку, медленно направился к морскому берегу. На каждом шагу их подстерегали беда и опасность. К Элизабет вернулось ее обычное самообладание; хладнокровная, бдительная, за эти часы она словно набралась опыта, который иные не приобретают и за годы. Никто не вспоминал, что во главе процессии шестнадцатилетняя девушка. Она замирала над носилками раненого, подсказывала, как лучше его нести, чтобы он не страдал, – а это было непросто, так как земля была неровной, приходилось взбираться в гору и пересекать овраги. Время от времени слышался мушкетный выстрел; иногда над холмами вдоль дороги мелькала греческая шапка, которую часто по ошибке принимали за тюрбан и поднимали тревогу, но Элизабет не боялась. Ее большие глаза округлялись и темнели, когда она смотрела туда, где таилась предполагаемая опасность; она подходила ближе к носилкам, как одинокая мать, что старается держаться рядом с колыбелью ребенка, услышав в ночной тишине крик голодного зверя, грозящий нарушить их уединение; но открывала рот лишь затем, чтобы указывать остальным на ошибки, которые первой подмечала, или велеть мужчинам идти тихо, но не бояться и не позволять ложным тревогам замедлить продвижение.
Наконец они дошли до берега, и Фолкнера подняли на палубу корабля; там он смог отдохнуть от мучений, которые причинил ему переход, несмотря на то что несли его очень осторожно. Элизабет поверила, что он спасен, но стоило взглянуть на его бледное лицо и исхудавшую фигуру, как ее страхи пробудились снова. Он выглядел, как выглядят люди на пороге смерти, и все вокруг не сомневались, что он умрет.
