Текст книги "Фолкнер"

Автор книги: Мэри Шелли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 33 страниц)

Глава XLIX

Случись Элизабет увидеть Фолкнера в суде, она бы позавидовала выдержке, с которой он терпел эти унижения. Расставшись с ним накануне вечером, она даже не пыталась уснуть. Закутавшись в шаль, бросилась на диван и в течение долгой ночи просыпалась каждый час; безумные, непонятные и болезненные сны не давали ей покоя. Утром она попыталась собраться с мыслями, вспомнила о своей уверенности, что сегодня Фолкнера освободят, и оделась нарядно, чтобы поприветствовать его с праздничным видом. Дожидаясь часа, когда должен был собраться суд, она не могла побороть нервную дрожь. Но тут в ее дверь постучали; слуга объявил, что пришла миссис Рэби.

Элизабет обрадовалась дружелюбному женскому лицу; она так долго была лишена поддержки со стороны представительниц своего пола. Иногда ей писала леди Сесил, и эти письма всегда были полны теплых чувств, но ее, кажется, ошеломил масштаб трагедии, приключившейся с подругой, и она не знала, как правильно ее утешить. Леди Сесил обладала добрым сердцем, дружелюбным нравом и здравомыслием, но все же была очень приземленной и ограниченной. Однако миссис Рэби – та могла похвастаться более утонченным восприятием; она рассматривала любой предмет сквозь одну и ту же призму, и потому ее сочувствие было выборочным, но побуждения чисты и возвышенны. Впрочем, решив навестить Элизабет в этот раз, она вышла за пределы своих ограничений.

Решение покинуть самоотверженную племянницу долго тяготило ее совесть. Она восхищалась ее героизмом и всецело его одобряла; она привыкла превозносить и поощрять добродетель, но не сделала ничего, чтобы вознаградить свою родственницу. Она принимала решения с учетом принципов своей религии и интересов семьи, и хотя при этом сопротивлялась естественным великодушным побуждениям, считала, что поступает правильно. Она ни с кем не обсуждала Элизабет, кроме леди Сесил; та расхваливала юную подругу, но не упоминала о Фолкнере, а именно он был камнем преткновения, мешавшим миссис Рэби заступиться за девушку.

Когда Элизабет уехала в Карлайл, миссис Рэби вернулась в Беллфорест. Она не знала, как заговорить на эту тему со свекром, а когда все же отважилась, старик, уже почти впавший в маразм, промолвил: «Поступай как знаешь, дорогая; я тебе доверяю; делай как считаешь нужным для вашего с детьми благополучия». Рассудок и память старого мистера Рэби слабели день ото дня; к моменту начала суда над Фолкнером он уже ничего не понимал. Вся ответственность за семейные дела легла на плечи миссис Рэби, и та, желая поступить правильно и боясь ошибиться, стала бороться с лучшим в своей натуре: она колебалась, раскаивалась, но продолжала бездействовать.

Невилл крайне неодобрительно относился ко всем, кто не поддерживал Элизабет. Он никогда не видел миссис Рэби, но заранее питал к ней сильнейшую неприязнь. Случилось так, что на следующий день после смерти сэра Бойвилла он был у леди Сесил, когда явилась миссис Рэби, и хотя леди Сесил запретила кого-либо пускать, ради Элизабет для миссис Рэби сделали исключение и пригласили в дом. Когда объявили о ее приходе, Джерард сидел в гостиной один; он поспешно встал и хотел удалиться, но один лишь вид этой дамы заставил его передумать. Мы склонны смеяться над претензиями науки физиогномики, но разве можно поспорить, что первое впечатление – самое важное? А миссис Рэби произвела на Невилла самое благоприятное впечатление; ее высокий задумчивый лоб, большие темные меланхоличные глаза, благородство манер в сочетании с явными признаками эмоциональности наводили на мысль, что перед ним женщина, способная на великодушие и героические жертвы. Он почувствовал, что София, должно быть, что-то сделала не так, раз не смогла живо заинтересовать ее делом Элизабет. Пока он приходил к этим умозаключениям, у миссис Рэби сложилось о нем столь же доброе впечатление. В лице Джерарда Невилла было что-то ангельское, какая-то неземная чистота и благородная неэгоистичность, отчего люди даже вопреки себе начинали ему симпатизировать; он был воплощением чувствительности, одаренности и любви. Уже через минуту они с миссис Рэби общались как старые друзья. Узнав, что они уже беседуют, леди Сесил не стала их прерывать. Они говорили долго; Невилл вспоминал, как познакомился с Элизабет Рэби, коротко пересказал историю Фолкнера, описал его и момент, когда тот признался, что причастен к гибели Алитеи. Он добавил, что не сомневается в его невиновности, и передал миссис Рэби последние слова сэра Бойвилла. Потом они долго говорили о тюремном заключении Фолкнера, преданной любви Элизабет и испытаниях, которые им пришлось пережить. Даже каменное сердце дрогнуло бы, услышав эту историю. Слезы струились по щекам Джерарда, когда он описывал невинность девушки, ее прямоту и полное забвение себя.

– И я ее покинула! – воскликнула миссис Рэби. – Мы все ее покинули! Это неправильно. Езжайте в Карлайл завтра и идите в суд; как только мистера Фолкнера оправдают и они уедут из этого города, где их имена и история у всех на устах, я увижусь с ней и постараюсь компенсировать свое прежнее равнодушие.

– Будет уже поздно, – ответил Джерард. – Вам будет приятно осознавать, что вы восхищаетесь существом, превосходящим всех остальных людей добродетелью, но вы не сможете ей помочь. Как только Фолкнера оправдают, она перестанет нуждаться в поддержке. Поддержка нужна сейчас. В час суда эта несчастная и самоотверженная девушка останется совсем одна; она будет страдать, чувствуя, что во всем белом свете у нее нет ни одного друга, но не захочет жаловаться. Как я жалею, что для Софии столь важны приличия, иначе она уже была бы рядом с Элизабет, хотя ей, связанной с нашей семьей, это неловко. Но вы, миссис Рэби, – вам ничего не мешает! Она ваша племянница; бесполезно скрывать это от мира, пускай все будут осведомлены. Люди так или иначе узнают об этом – от меня, ведь я собираюсь сделать ей предложение как мисс Рэби; если бы она носила фамилию Фолкнер, я не смог бы больше с ней видеться. И когда все откроется, разве не осудят вас, что вы ее покинули? Поступи́те мудро и великодушно; завоюйте ее благородное и нежное сердце своей добротой, и сам этот поступок станет вам наградой. Спешите в Карлайл; будьте рядом с ней в печальный час, ведь еще никому столь юному и невинному не приходилось переживать такие тяготы!

Его слова тронули и убедили миссис Рэби; она почувствовала, как с глаз упала пелена, осознала свой долг и поняла, как скверно поступила, решив пренебречь Элизабет. Она больше не сомневалась, и теперь, увидев, как рада ей племянница в тяжелый час и как благодарит ее за доброту, услышала подтверждение в собственном сердце и перестала корить себя за прежнее равнодушие.

Опухшие глаза Элизабет, ее робость и нервозность выдали, что она не спала всю ночь и ее одолевали самые сильные тревоги. И все же она утверждала, что отца – как она с особой гордостью именовала Фолкнера в этот критический час – оправдают. Миссис Рэби воспользовалась смятением девушки и попыталась отвлечь ее от мучительных попыток вообразить ход суда, происходящего так близко от их местоположения, и направить разговор в будущее. Элизабет сказала, что Фолкнер хочет уехать из Англии, и заявила о своем намерении его сопровождать; когда миссис Рэби намеками попыталась ее разубедить, она и слушать не стала.

– Он был мне отцом; я его дитя. Что бы вы сказали о дочери, которая покинула отца в беде и болезни? Дорогая миссис Рэби, не забывайте, что отец, несмотря на все свое мужество, слаб здоровьем; он привык к моей заботе и умрет, если за ним будут ухаживать слуги. Если я его покину, он впадет в отчаяние и апатию.

Миссис Рэби слушала и восхищалась девичьими пылом, добротой, чувствительностью и твердостью. Но ее одолевали терзания; разные мысли приходили в голову, и она не смела идти у них на поводу – слишком безумными и опасными они казались. Все же щедрое от природы сердце искушало ее пренебречь соображениями благоразумия и религиозными ограничениями. Чтобы отвлечься, она упомянула о Джерарде Невилле. Тут щеки племянницы порозовели от удовольствия, в глазах отразилась радость, а на губах заиграла легкая улыбка. Она заговорила о Джерарде, превознося его как человека, чьим добродетелям нет равных на земле. Тепло и искренне она описывала его преданность матери и великодушие по отношению к ней самой; красноречиво хвалила его решение поехать в Америку и искать Осборна ради нее и справедливости.

– Но если ты уедешь с мистером Фолкнером, – заметила миссис Рэби, – вы с Джерардом больше не увидитесь.

– Я в это не верю, – ответила Элизабет, – но если так суждено, я готова смириться. Он никогда меня не забудет; я знаю, что достойна буду его и в разлуке; лучше так, чем пожертвовать всем, что я считаю благородным и добродетельным; тогда он начнет меня презирать, а это куда хуже: отсутствие любви горше отсутствия физического, оно непоправимо и вечно, в то время как расстояние будет легко преодолеть, когда наши обязательства перестанут друг другу противоречить. Я поеду с отцом, потому что тот страдает; Невилл может присоединиться к нам, ведь мой отец ни в чем не виноват. Я чувствую и знаю, что он меня не забудет и не сможет долго быть со мной врозь.

Глава L

Пока они беседовали, на улице послышались быстрые шаги. В разговоре с миссис Рэби время пролетело быстро; часы пробили три, и в дверь дома постучали. Элизабет резко замолчала, побледнела и сцепила пальцы в нервном ожидании. Вошел Осборн.

– Все кончено! – воскликнул он. – И все хорошо! – Со слезами на глазах он бросился к Элизабет, пожал ей руку и принялся пылко и радостно ее поздравлять; он был совсем не похож на испуганного человека, каким она привыкла его видеть.

– Мистера Фолкнера оправдали; он свободен и скоро будет здесь! Никто не усомнился в его невиновности; присяжные даже не уходили совещаться.

Осборн продолжал рассказывать о суде. Сам вид Фолкнера расположил к нему присяжных. Его честный открытый лоб, уверенная манера, четкий и чистый голос, очевидно говоривший правду, – все свидетельствовало в его пользу. Барристер, выступавший со стороны обвинения, представил дело скорее как таинственное происшествие, которое необходимо расследовать, чем как преступление. Джерард Невилл дал показания в пользу обвиняемого; он рассказал, как Фолкнер, которого ни в чем не подозревали и не собирались обвинять, по собственной воле поведал о причастности к смерти несчастной матери Невилла, чтобы восстановить ее репутацию и успокоить ее родственников. Письмо с признанием, которое Фолкнер написал в Греции и оставил в качестве объяснения на случай, если погибнет, подтверждало правдивость этого рассказа. Джерард заявил, что верит в его невиновность, а когда передал последние слова отца и сообщил, как на смертном одре тот попросил записать, что считает Фолкнера невиновным в предъявленных тому обвинениях, – слова эти прозвучали только что, ведь того, кто их произнес, еще даже не похоронили, – все поразились, что Фолкнер подвергся столь длительному тюремному заключению и унижениям судебного процесса. После этого вышел Осборн и дал четкие и убедительные показания. Наконец самого подсудимого спросили, что он может сказать в свою защиту. Когда он встал, все взгляды обратились к нему; разговоры в зале стихли, все затаили дыхание, установилась торжественная тишина. Он произнес краткую речь, говорил спокойно и убедительно и сослался в качестве доказательства своей невиновности на сами свидетельства, что предъявлялись против него. Это правда, что из-за него погибла женщина; он не просил милости; ради нее и ее героизма, что толкнул ее на смерть среди волн, он требовал справедливости и ни на секунду не сомневался, что присяжные рассудят мудро.

– Любой, кто его услышал, уже не смог бы сомневаться в его невиновности, – сказал Осборн. – Его орлиные глаза смотрели на присяжных, и весь вид свидетельствовал, что он говорит правду и ни в чем не виноват; он держался смиренно, но благородно, будто понимал, что чистой совести и уверенности в своей правоте достаточно, чтобы склонить присяжных на свою сторону. И верно – они не сомневались ни секунды; услышав вердикт, я сразу побежал сюда; впрочем… а вот и он!

На улице раздались шаги, топот множества ног, а потом Элизабет услышала на лестнице поступь, которую не спутала бы с другой. Вошел Фолкнер; она кинулась к нему и прижала к груди, заключив в долгие и ласковые объятия. Никто не произнес ни слова.

На несколько секунд их охватила почти болезненная дрожь; от переизбытка чувств из глаз хлынули слезы, и вот наконец их охватило подобающее случаю ликование. К Фолкнеру вернулось самообладание; он пожал руку Осборну и сказал ему спасибо, а Элизабет познакомила его с миссис Рэби. Он сразу оценил ее доброту и выразил сердечную благодарность, показав, как переживал из-за того, что в трудный час Элизабет осталась одна. Вскоре в комнату набилась толпа, и им пришлось выслушать много поздравлений; они всех благодарили и слушали бесконечные рассказы присутствовавших на суде, хотя им было весьма неприятно об этом вспоминать. И все же в момент ликования сердце, согревшись и открывшись, не проводит различий между сословиями. Среди тех, кто очевидно радовался исходу суда и чей приход особенно растрогал Фолкнера и Элизабет и наполнил сердце особой благодарностью, был надзиратель; сначала тот стыдился приходить, но, услышав, что освобожденный узник с дочерью планируют немедленно уехать из Карлайла, попросил разрешения увидеть их еще раз. Бедный малый смотрел на Элизабет как на ангела, а Фолкнера воспринимал как полубога; даже в беде те не растеряли своей доброты, были к нему внимательны и чем могли помогали; поэтому теперь радости надзирателя не было предела, на его лице читался восторг, и не оставалось сомнений в переполнявших его сердце чувствах и благодарности.

Наконец суета и сутолока стихли; гости разошлись. Фолкнер и его милая спутница оказались одни и несколько часов провели в такой счастливой безмятежности, что сами ангелы могли бы им позавидовать. Фолкнер не спешил ликовать и по-прежнему глядел в прошлое с раскаянием, но зря полагал, что случившееся в тот день глубоко ранит его гордость; зря уверял себя, что после суда его честь будет неизбежно запятнана. Сердце свидетельствовало о другом; в нем совсем не осталось места для привычных изощренных сожалений, так как теперь его переполняли другие чувства. Фолкнер наконец испытал искреннюю радость и умиротворение, и ничто в нем не противилось этим приятным переживаниям, поскольку он не был склонен к показной тонкости и не цеплялся за свои горести.

К вечеру, когда стемнело, Фолкнер сказал:

– Дорогая моя, пойдем прогуляться.

Услышав эти слова, Элизабет одновременно засмеялась и заплакала от радости. Фолкнер надел шляпу и взял Элизабет за руку; они вскоре пересекли границу города и зашагали по сельской дороге. Ветер колыхал прозрачные верхушки деревьев; небо усыпали звезды, раскинулись поля, и все это казалось освобожденному узнику благословением небес.

– Сейчас я думаю, что все это было создано специально для меня! Как же прекрасна природа, и какая это благодать – быть свободным! Боже, я не могу поверить своему счастью; лишь одно омрачает светлую картину – образ моей потерянной, погибшей Алитеи; иначе мое счастье превзошло бы возможности хрупкого человеческого существа.

На обратном пути в город мимо проехала карета, запряженная четырьмя лошадьми. Элизабет сразу узнала пассажира – это был Джерард Невилл. Она ощутила болезненный укол, так как вспомнила, что они не успели поговорить и, возможно, разлучились навсегда. Вернувшись домой, измученная усталостью и угнетенная этими размышлениями, она пожелала Фолкнеру спокойной ночи, и тот, радуясь, что теперь они находятся под одной крышей, поцеловал ее и обнял. Войдя в свою комнату, она увидела на туалетном столике письмо, улыбнулась, и на ее щеках заиграли ямочки. Письмо было от Невилла. Он очень коротко поздравил ее и сообщил, что должен спешить в город, где его ждали печальные обязательства – похороны отца; умолял, чтобы они с Фолкнером не предпринимали поспешных действий. «Не в моих силах разогнать тучи, которые нас окружают, – писал он, – но я знаю, что не могу и не должен тебя потерять. Пусть пройдет немного времени; давай подумаем и попытаемся понять, как примирить наши обязанности с более важной необходимостью не разлучаться. Не спеши, Элизабет, и не позволяй отцу действовать опрометчиво. Худшее позади; наконец можно перестать ненавидеть и жить счастливо».

Элизабет поцеловала письмо и убрала его под подушку. Той ночью она спала сладко и хорошо выспалась.

Рано утром зашла миссис Рэби. Увидев Фолкнера, она сразу прониклась к нему расположением, как когда-то проникся к ней Джерард. Между родственными душами существует магнетическое притяжение; встречая себе подобных, тонкие и возвышенные умы сразу это отмечают. Миссис Рэби с первого взгляда поняла, что перед ней человек необыкновенных душевных качеств; пережитые страдания стерли все его прежние недостатки, и он стал самым благородным и кротким из людей. В силу своего великодушия миссис Рэби не могла смотреть на добродетель, не испытывая желания тут же ее вознаградить. Она снова вспомнила свой план, который до этого казался ей непрактичным; стремление к щедрости и желание приносить пользу, естественным образом рождавшиеся в ее сердце, заставили ее отнестись к своему замыслу более снисходительно, и постепенно она отмела все возражения и решила действовать.

«Мы привыкли жаловаться на скучную жизнь, заурядность и ущербность наших собратьев, но стоит Провидению познакомить нас с двумя людьми редкой души, наделенными самыми превосходными качествами, как мы придумываем тысячу отговорок и, прикрываясь благочестием, изгоняем их из своего круга. Часто ли можно встретить столь честного, деликатного и одаренного человека, как мистер Фолкнер? А девушку, подобную Элизабет, – само воплощение добродетельной верности? Эти люди своим примером научат моих детей существованию и ценности человеческой добродетели и сделают это лучше многотомных трактатов о морали».

Эти размышления занимали миссис Рэби всю предыдущую ночь. Утром она зашла к новым друзьям и со всей свойственной ей деликатностью пригласила их составить ей компанию в Беллфоресте и поселиться там на следующие несколько месяцев.

Глаза Элизабет заискрились от радости. Фолкнер сразу же согласился, что Элизабет должна поехать, но сам отклонил приглашение.

– Вы слышали его, дорогая тетя, – воскликнула Элизабет, – но прошу, не принимайте его отказ; не позволяйте ему упрямиться!

– Ты о многом забываешь, – возразил Фолкнер, – но, я уверен, миссис Рэби понимает мои доводы. Я благодарен ей за доброту, но она должна понять, что я отклонил ее приглашение из чувства приличия.

– Значит, вы считаете, что я пригласила вас из вежливости, думая, что вы откажетесь? – спросила миссис Рэби. – Вы ошибаетесь. Я понимаю, что вы имеете в виду и на что намекаете; давайте забудем о церемониях, принятых среди случайных знакомых, и поговорим начистоту, как друзья; вы согласны?

– Вы очень добры, – ответил Фолкнер, – но разве кто-то, кроме этой милой девочки, согласится стать моим другом?

– Если бы я считала, что пережитые беды и несправедливость настолько ожесточили ваше сердце, что вы чувствуете необходимость закрыться от мира и предаваться горестным воспоминаниям, я бы отозвала свое приглашение, ведь дружба – взаимное чувство, и тот, кто поглощен лишь собственными переживаниями, не может быть ничьим другом. Но ведь это не так! Ваше сердце полно сочувствия, Элизабет подтвердит; разве не согласились вы ради нее жить дальше, когда страдания чуть не довели вас до самоубийства? Давайте сразу отбросим предрассудки, которые я считаю недостойными нас обоих. Читая учебники истории и узнавая о судьбах людей, переживших суровые испытания, как мы относимся к тем, кто покинул их в минуту несчастья? Разве не называем их малодушными и не начинаем их презирать? Не причисляйте меня к таким людям. Если бы ваша жизнь всегда была безоблачной, я бы прошла мимо вас, не обратив внимания. Ваши мучения – вот что возбуждает во мне дружеские чувства и готовность сблизиться, ведь вы сумели проявить мужество, покаяться и подняться над самой страшной бедой, которая только могла выпасть на человеческую долю.

– Думаю, вы понимаете, что я имею в виду, ни к чему долго объяснять – это мы еще успеем, – продолжила она. – Я отношусь к вам с уважением, и все, что говорю и делаю, отражает мои истинные чувства. Ради Элизабет не позволяйте миру считать, что тот, кто удочерил ее и вырастил, не заслуживает, чтобы его уважали и ценили. Я прошу вас поехать с нами в Беллфорест; не отказывайтесь, мне не терпится познакомить своих девочек с их безупречной кузиной и завоевать ее сердце своей любовью и добротой; если позволите, я с гордостью и радостью отплачу вам за все, что вы для нее сделали, попытавшись компенсировать пережитые несчастья дружеским общением и спокойной обстановкой.

Речь миссис Рэби была пылкой и искренней, но еще более красноречивая мольба мерцала в глазах Элизабет.

– Я повсюду готова за тобой следовать, – сказала она Фолкнеру, – и не стану жалеть о любом твоем решении. Но в Беллфоресте мы будем очень счастливы.

Фолкнером двигала скромность, а не ложная гордость. Он чувствовал себя счастливым, но, думая о будущем, представлял, что должен стать изгоем, человеком, на котором лежит клеймо. Такое положение дел казалось ему несправедливым и глубоко его ранило. Он воспринимал его как наказание за прошлые грехи и был готов принять его с гордо поднятой головой, но ему было очень приятно встретить человека, который отнесся к нему с великодушием миссис Рэби и был способен подтвердить слова делом. Он чувствовал, что заслуживает уважения, и согласился, что лишь светские условности мешали ему принять ее любезное приглашение. Так почему он должен был отказываться? Итак, он с искренней признательностью согласился, и на следующий день они выехали в Беллфорест.