Текст книги "Фолкнер"

Автор книги: Мэри Шелли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 33 страниц)

Глава XL

Элизабет спешила отправиться в путь; истовое рвение заставляло ее сердце биться быстро и почти радостно. Бодрость духа, возникающая, когда мы беремся за благородное дело, компенсирует добровольно принесенную жертву и, по крайней мере поначалу, застилает от взора печальные последствия, которые мы себе уготовляем. Несмотря на ужасающие обстоятельства, омрачавшие ее мысли о будущем, Элизабет радовалась, поступая в соответствии с велениями своей совести, и пребывала в хорошем настроении; ее глаза блестели от нежности и торжества, когда она размышляла об утешении, которое несет своему несчастному благодетелю. Время от времени ее сковывал ужас; она вспоминала, что Фолкнер в тюрьме и обвиняется в убийстве, но ее юное сердце противилось даже страху, вызванному образом мук и унижения.

Не так давно, рассуждая о заложенной в каждом произведении искусства тяге к разрушению и неизбежном падении даже самых устойчивых зданий, один философ заметил: «…но когда они уничтожаются и рассыпаются в пыль, Природа устанавливает над ними господство; мир вечно молодых растений захватывает руины, и через несколько лет с помощью человеческого труда, обеспечивающего подкормку этим растениям, развалины зданий, некогда возведенных как символы величия, вновь дышат жизнью»[30]30
  Исследователи творчества Мэри Шелли не смогли установить этого философа. Велика вероятность, что он вместе с этим афоризмом выдуман самой Мэри Шелли.


[Закрыть]. Таким же образом, когда преступление и несчастье атакует и разрушает оступившееся человеческое существо, любовь и добродетель тех, кто к нему привязан, украшают руины неземной красотой, и глаз и сердце радуются тому, от чего в противном случае мы бы отвернулись как от отвратительного зрелища.

Путешествие Элизабет началось в холодный сентябрьский день, и одинокие часы в дороге ее утомили. Вечером она прибыла в Стоуни-Стратфорд и по настоянию служанки провела в городе ночь. В одинокой комнате в таверне не было камина; она ужинала одна и продрогла телом и душой; увы, часто бывает, что мы встречаем большие беды с героической решимостью, но не можем противостоять ничтожным неприятностям. Ей хотелось, чтобы время шло быстрее, чтобы она уже приехала; хотелось увидеть Фолкнера и услышать его голос. Она чувствовала себя одинокой и брошенной. В этот момент открылась дверь, и объявили о приходе «джентльмена»; вошел Джерард Невилл. Тут любовь и природа заявили о себе во всеуслышание; сердце запрыгало в ее груди, щеки разрумянились, живой восторг переполнил душу. Она больше не надеялась его увидеть и пыталась забыть, что сожалеет об этом, но он пришел, и ради такого счастья она готова была пожертвовать своим существованием. Невилл тоже мгновенно ощутил на себе действие ее обаяния; когда он ехал к ней, его терзали многочисленные страхи, и он не ведал, зачем ищет встречи, но стоило ей предстать перед ним во всем своем очаровании – милое существо, что являлось ему во снах и грезах, – как все сомнения и колебания исчезли и они оба ощутили слияние сердец.

– Теперь, когда я здесь и ты передо мной, – промолвил Невилл, – решение следовать за тобой кажется мне самым естественным на свете. Пока мы были в разлуке, я тысячу раз сомневался, но зачем? Разве я не знал, что ты сочувствовала моим страданиям и хотела помочь мне в поисках? Теперь я убежден, что судьба связала нас крепче прежнего, хотя со стороны может показаться, что последний поворот событий нас разъединил. Я привез послание от Софии и сам хочу попросить тебя передумать; ты не должна продолжать это путешествие.

– Видимо, леди Сесил тебя наставляла, раз ты такое говоришь, – ответила Элизабет. – Научила тебя доводам разума – сам бы ты никогда до этого не додумался! Если уж ей самой не удалось таким образом переманить меня на свою сторону, тебе и подавно не удастся. А ведь я поддержала тебя, когда ты собирался в Америку!

Элизабет начала говорить почти шутливо, но при упоминании Америки вспомнила, почему он хотел поехать и какие обстоятельства ему помешали; слезы покатились по ее щекам, и она продолжала голосом, срывавшимся от чувств:

– Ах, мистер Невилл, я улыбаюсь, но сердце мое разрывается! Мой милый, мой дорогой отец! Какое несчастье ты на него навлек, а ведь он был с тобой честен; ты несправедливо – ты должен это понимать! – обвинил его в убийстве и выбрал самую злокозненную, самую бесчестную месть! Это так непорядочно!

– Прошу меня простить, – ответил Невилл, – прощаю вам несправедливость, хотя она очень велика. Я приехал, в том числе чтобы объяснить, как все было на самом деле, хотя полагал, что ты знаешь меня достаточно хорошо и поймешь, что я не разделяю отцовские мстительные чувства.

Невилл рассказал обо всем, что произошло: как они нашли останки его матери в том самом месте, которое указал Фолкнер; как сэр Бойвилл решил предать дело огласке.

– Возможно, мой отец и вправду верит в истинность своих обвинений, ведь он никогда не видел мистера Фолкнера, не распознал признаков благородного ума, которые читаются на его лице, невзирая на проступки. Как бы то ни было, он очень обижен; в рассказе Фолкнера о нем отзываются презрительно, и его это ранит; он зол, что его вынудили несправедливо обвинить жену, и теперь память о ее добродетелях и красоте служит ему горьким укором. Я не удивлен, что он так поступил, хоть и не одобряю его поведение; оно мне ненавистно, так как я разделяю твои чувства. Что касается мистера Фолкнера, Бог свидетель, я бы придумал для него другое наказание, но все страдания он навлек на себя сам; он должен понимать, что заслужил их, и стойко их переживать. Прости меня за эти жестокие слова; я тоже ему сочувствую, но только из-за тебя; самого по себе мне его не жаль.

– Как глубоко ты заблуждаешься! – воскликнула Элизабет. – Страсть извратила твое восприятие и сбила тебя с пути. Он невиновен в ужасном преступлении, в котором его обвиняют; ты это знаешь и чувствуешь; и даже будь он виновен, не ты ли сам жаловался, что законы общества слишком жестоки к преступникам? Не ты ли говорил, что, даже если к вине присовокупится безжалостность укоренившегося порока, к преступнику стоит относиться со снисходительностью воспитующего отца, а не с жестокой мстительностью закона? Теперь тот, чья душа и плоть изъедены совестью, тот, чья мораль и так беспрестанно его наказывает, тот, кто искупил вину многими добродетельными и героическими деяниями, – этот человек обречен на самую несчастную судьбу, которую только может нарисовать человеческое воображение, и все потому, что ты пострадал из-за его ошибки и позабыл о собственной философии!

Это воззвание вызвало у Невилла глубочайшую боль.

– Давай на несколько минут забудем обо всем, – сказал он наконец. – Не я стал причиной этих событий, и я не мог их предотвратить; сейчас ни один человек не в силах повлиять на ситуацию. Фолкнер точно так же мог вернуть домой мою мать, чьи останки мы нашли истлевшими в могиле, которую он для нее выкопал; вернуть ее к жизни и счастью, которых он ее лишил, – как я и мой отец или кто другой могли не отдавать его в руки закона. Теперь же мы все должны смириться с последствиями; ничего уже не исправить. Но ты – я говорю о тебе!

– Я не могу ни говорить, ни думать о себе, – ответила Элизабет. – Я думаю лишь об одном: как невыносимо все, что меня задерживает и мешает скорее оказаться рядом с отцом и разделить его беду!

– Но тебе к нему нельзя, – возразил Невилл. – Твой замысел наивен; он не должен осуществиться! Как ты собираешься разделить его печали? Тебя даже к нему не пустят. И ты совершенно не годишься для пребывания в такой среде! Ты не представляешь, что такое тюрьма; поверь, это место совсем не подходит для юной девушки. Мне самому страшно думать, в каких омерзительных условиях содержится убийца моей матери. Тебя станут оскорблять, ты одна, тебя некому защитить; даже твой возвышенный дух будет сломлен при виде того зла, с которым тебе предстоит столкнуться!

– Не думаю, – ответила Элизабет. – Несправедливость не сломит мой дух, и он не дрогнет, пока я исполняю свой долг. Его сломит лишь осознание, что я покинула отца; этого моя совесть точно не выдержит, и мое сердце будет разбито. А в тюрьме и под осуждающими взглядами толпы – если именно это меня ждет – я буду в безопасности; осознание, что я поступаю правильно, будет меня хранить.

– Ах, если бы ангелы небесные спустились и берегли тебя! – пылко воскликнул Невилл. – Но в нашем необъяснимом мире вина и невиновность так перемешались, что первая пожинает благословенные плоды, предназначенные второй, а вторая терпит наказание, заслуженное первой. Иначе почему судьба призывает тебя в этот темный час, хотя ты не связана родством с причиной несчастий и в момент совершения преступления находилась совсем в другом месте? Была бы ты его дочерью, мое сердце так бы не бунтовало: зов крови силен, и дочерний долг превыше всего. Но ты ему не родная, ты принадлежишь к другой семье; в ней тебе уготованы честь, любовь и процветание. Зачем тебе этот несчастный человек?.. Погоди, дай сказать еще, – продолжил он, увидев, что Элизабет намеревается пылко ему возразить, – хотя слова все равно бессильны тебя убедить. Если бы я мог подняться с тобой на башню и с высоты продемонстрировать ход событий и роковые последствия твоих нынешних действий, ты бы сама умоляла меня увести тебя с пути, по которому сейчас идешь. Стоит тебе только явиться в Камберленд и публично заявить о себе как о дочери Фолкнера, имя Рэби будет навсегда для тебя потеряно; а если случится худшее, к кому ты обратишься за поддержкой? Где скроешься? Поскольку убедить я тебя не могу, позволь хотя бы умолять: не подвергай себя такому риску! Ты не понимаешь, на что идешь.

Эти пламенные речи на миг ошеломили Элизабет.

– Видимо, – ответила она, – я, увы, человек дикий и не способный подчиниться законам цивилизации. Я об этом не догадывалась; думала, что похожа на других девочек, привязанных к дому и родителям и исполняющих ежедневные обязанности и все родительские требования. Я выхаживала отца, когда тот болел; теперь же, когда ему грозит беда намного хуже, я по-прежнему чувствую, что мое место рядом с ним, что я должна утешать его и составить ему компанию, и, если мне удастся хоть немного его утешить, я буду рада. Он мой отец, даже больше, чем отец, – он мой спаситель; он уберег меня от худшей доли, когда я была беспомощным ребенком. И пусть страшная кара настигнет меня, если я об этом забуду! Пусть даже мир станет его презирать, поверив в ложь о его виновности, – люди не будут столь же несправедливы ко мне, ведь я ничего не сделала, значит, мне ничего не грозит. Мы с тобой как будто говорим на разных языках: я говорю о самом священном долге, нарушив который я стану презирать себя до скончания дней. Ты же рассуждаешь об удобстве, видимости, внешних приличиях, которые ничто в сравнении с долгом. Рискуя показаться эксцентричной и безрассудной, я все же не могу поддаться твоим уговорам; такова моя жестокая судьба, а не злая воля.

– Не называй такими словами героическое великодушие, слишком благородное для этого порочного мира, – ответил Невилл, которого глубоко тронула ее речь. – Это я должен уступить и молиться Господу, чтобы тот защитил тебя и воздал тебе по заслугам; только Он на это способен, Он и твое собственное благородное сердце. Вы простите меня, мисс Рэби?

– Не называй меня так, – прервала его Элизабет. – Я веду себя наперекор воле моих родственников и не возьму их фамилию. Но другую мою фамилию тебе, должно быть, больно произносить. Называй меня просто Элизабет.

Невилл взял ее за руку.

– Я эгоистичный гнусный человек, а в тебе столько самопожертвования, заботы о других и благословенной добродетели, – сказал он. – Я же думаю о себе и ненавижу себя, поддаваясь этому импульсу. Милая, милая Элизабет – ты же разрешила называть тебя так? – в тебе я обнаружил воплощение своих представлений об идеале. Я люблю тебя так, что не представить и не выразить словами; я полюбил тебя давно, много месяцев назад, с того первого дня, как увидел в Марселе. Я сразу понял и почувствовал, что ты – та, кого жаждала моя душа. Я нашел тебя и сразу потерял!

Сама любовь окрасила щеки Элизабет в свой цвет; ей казалось, что все ее страдания разом компенсировала уверенность в том чувстве, которое она пробудила. За миг до этого тучи сгущались в ее сердце и надвигался шторм; теперь же из-за облаков выглянуло солнце. Луч его блеснул ярко, но быстро погас. Мысль о Фолкнере вновь затмила сияние, будто ангел, принесший с собой благоухание рая, на миг показался и снова исчез.

Невилл не был столь сдержан. Он никогда не разделял горького презрения своего отца к Фолкнеру, и верность Элизабет этому несчастному человеку наводила на мысль, что дело приняло слишком жестокий и несправедливый оборот. Однако сопереживание арестанту было пассивным чувством, в то время как при мысли о судьбе, уготованной Элизабет, он испытывал ужас, сотрясавший его чувствительную натуру до самых глубин и причинявший ему страдания. Он нетерпеливо мерил шагами комнату, затем остановился и поднял на нее мягкие сияющие глаза, в которых читались нежность и страсть. Элизабет ощутила на себе влияние этого взгляда, но поддаваться иллюзиям любви было не время, и она произнесла:

– А теперь оставь меня, Невилл; завтра мне предстоит дальний путь, спокойной ночи.

– Потерпи меня еще немного, – ответил он. – Я не могу уйти, пока не предложу тебе свое сердце и не уговорю тебя принять мои услуги. Мы сейчас расстанемся, и неизвестно, когда снова встретимся, а тебя ждут страшные страдания. Я верю, что ты уважаешь меня и доверяешь мне. Ты знаешь, что я отличаюсь постоянством и настойчивостью. Я осуществил цель, к которой стремился с самого детства; я очистил имя своей матери от недостойной клеветы и теперь направлю все свои усилия и мысли на твое благополучие. Будучи далеко и зная, в каких ужасных условиях ты находишься, я стану постоянно волноваться за тебя; меня ждут долгие часы горьких тревог. Пообещай, что несмотря на все, что нас разделяет, если тебе понадобятся моя помощь и услуги, ты напишешь, и распорядишься мной, и не станешь сомневаться, что я исполню твой приказ неукоснительно и в точности.

– Обещаю, – ответила Элизабет. – Я знаю: что бы ни случилось, ты всегда будешь моим другом.

– Истинным, лучшим и верным, – воскликнул Невилл. – Я буду всегда стараться это доказать. Не хочу называть себя твоим братом, но можешь воспринимать меня так; ни один брат никогда не оберегал честь, безопасность и счастье сестры так, как я буду оберегать твои.

– Но я не буду одинока, и тебе это известно, – ответила Элизабет. – Я еду к тому, кого обязана слушаться; он скажет мне, что делать. Если в нынешних страшных обстоятельствах он будет нуждаться в совете и поддержке, увы, ты не сможешь ему их дать, но в мире скорби, где мне скоро предстоит поселиться, меня утешит и поддержит мысль о твоей доброте, и я буду безоговорочно на нее полагаться.

– Мир скорби – как же ты права! – повторил Невилл. – Мир бесчестья и страданий; ты не должна была видеть его даже во сне! А ведь процесс затянется, и никакой стойкости и терпения не хватит, чтобы все выдержать. Адвокаты мистера Фолкнера, конечно же, захотят послать за Осборном, чтобы тот дал показания; это необходимо сделать, он должен явиться в суд. На это уйдет время; суд соберется не раньше весны.

– И все это время отец будет томиться в тюрьме, как преступник! – Горькие слезы брызнули из глаз Элизабет. – Как это чудовищно! И я, конечно же, должна быть рядом, чтобы облегчить бесконечно тянущиеся унылые часы. Я думала, все кончится скоро и освобождение близко, но такой отсрочки даже не предполагала.

– Слава Богу, что ты настроена на победу, – ответил Невилл. – Не хочу поколебать твою уверенность и искренне надеюсь, что твой оптимизм оправдан. А теперь пора прощаться; не стану больше тебя задерживать. Пускай тебя хранят добрые ангелы; ты даже не представляешь, как горько мне разлучаться с тобой в час, когда мы оба страдаем.

– Прости меня, – ответила Элизабет, – но я могу думать только об отце. Ты вызвал в моем воображении целую цепочку тревожных предчувствий, но я справлюсь с ними и снова стану терпеливой ради него и всех нас.

На этом они разлучились, и в момент прощания прилив нежности смягчил жестокие муки, вызванные горем. Вопреки себе Элизабет успокоилась благодаря преданной и искренней привязанности своего друга. После его ухода и нескольких минут в одиночестве она вновь начала надеяться на лучшее, как свойственно юным и неопытным. Невилл вышел от нее и сразу покинул гостиницу; Элизабет не могла уснуть и провела несколько неспокойных, но не совсем скверных часов в размышлениях. Наконец священный покой унял ее страхи, разгладил тревожные морщины на лбу и притупил острые сожаления; ее успокоила вера в Господа и радость, которая естественным образом возникает, когда мы чувствуем любовь дорогого нам человека.

Как только занялась заря, Элизабет встала с кровати, горя желанием отправиться в путь, и больше не отдыхала до самого прибытия в Карлайл.

Глава XLI

Тем временем Фолкнер проводил бесконечные дни в лучшей камере, на которую только мог рассчитывать заключенный, и пользовался теми удобствами, которые можно было купить в тюрьме за деньги. Впрочем, какие удобства в тюрьме? Даже вигвам индейца более приятен воображению, так как находится в непосредственной близости к природе и причастен ее очарованию; между этим жилищем и свободой не существует преграды, а природа и воля – верные друзья простодушного человека. Что касается тюремной камеры, вид даже самой удобной из них огорчает душу. Окна за толстыми решетками выходили в узкий двор, окруженный высокими угрюмыми стенами; до слуха долетали ужасающие звуки, спутники порока и горя; из-за недостатка свежего воздуха вид у здешних обитателей был нездоровый; надзиратели вели себя грубо и властно, а заключенные осознавали, что от них ничего не зависит; здесь все решало государство, и человек понимал, что в этих застенках случиться может что угодно и кандалы с него снимут, лишь если он будет беспрекословно подчиняться и вести себя смирно. Все в тюрьме ранило свободный дух человека, побуждая завидовать самому примитивному животному, которое находится на воле и дышит свободным воздухом.

В человеческой природе заложено свойство размышлять о будущем; Фолкнер, не осознавая этого дара предвидения, заранее познакомил свое воображение со всем, что ему приходилось переживать сейчас. Когда в далеких горах Греции он писал исповедь, его ум страшился и трепетал при мысли о застенке, но теперь, оказавшись взаперти, он почувствовал себя более счастливым и свободным, чем во все предыдущие годы.

Ничто не гнетет нас сильнее страха, и тревожное ожидание страшней самой тюрьмы. Фолкнер не был трусом, но боялся. Боялся разоблачения; страшился бесчестья и охотно искал смерти, чтобы освободиться от ужаса, который, возможно, передался ему от Осборна – так уж устроен человек, что подвержен влиянию чужих эмоций. Теперь все страшное случилось; воображаемое будущее наступило и стало настоящим, повседневной рутиной, и выяснилось, что он спокойно и даже гордо переносит испытания. Человек с благородством терпит худшее, что может с ним случиться, так как в самой мысли, что весь мир настроен к нему враждебно и все силы обернулись против него, есть что-то освобождающее; больше уже не может произойти ничего плохого, рубеж перейден, когти дикого зверя сомкнулись на сердце, но дух по-прежнему свободен и парит в вышине. К тому же покаяние всегда приносит большое облегчение. Покуда вина запрятана глубоко, она растет и приобретает великанские, искаженные пропорции. Когда же мы делимся тайной с окружающими, вина уменьшается до своих естественных размеров.

Фолкнер много выстрадал: в окрестностях Дромора все его ненавидели. Весть о найденных останках Алитеи, судебной экспертизе, вердикте и похоронах несчастной дамы разнеслась по округе, и все знали, в чем суть обвинений. В Карлайл Фолкнера пришлось везти ночью, но даже в темноте люди поджидали у тюрьмы и будили знакомых, чтобы встретить его и осыпать проклятиями. «Моя судьба описала круг, – подумал Фолкнер. – Снова меня несправедливо оскорбляют, но теперь мне будет намного легче это перенести, чем в детстве».

Гораздо труднее дался допрос в суде. Тут не было ни вопиющей несправедливости, ни мстительной ненависти, однако его обвиняли в самом страшном преступлении, и по лицам собравшихся он видел, что те не сомневались в его виновности. Его считали убийцей Алитеи; прежде, узнав, что кому-то пришла в голову такая мысль, он бы презрительно рассмеялся. Ангел, которого он боготворил, ради спасения которого был готов на тысячу смертей! Как безумен мир и порочна система, раз кто-то мог решить, что он – ее убийца!

Фолкнер не отличался низменностью помыслов. С ранней юности он стремился к совершенству, что является признаком величайшего благородства. Он хранил в своем сердце образец добродетели, которому желал соответствовать. С того самого часа, когда ему открылись истинные последствия его вины, он рвался очистить совесть, как орел рвется освободиться из железной клетки. Он чувствовал, что способен стать гораздо лучше и исправиться. Но в настоящий момент никому не было дела до происходящего в его душе и никто этого не видел; допрашивающих не интересовал его героизм, им были нужны лишь факты; не интересовала их и священная природа его поклонения Алитее, так как единственное, что им хотелось выяснить, – мог ли он совершить преступление. Когда знающего о своей невиновности обвиняют в преступлении, которое ему ненавистно, борьба с обстоятельствами причиняет сильнейшие страдания. После пережитого испытания он был рад вернуться в тюремную камеру.

Впрочем, он не падал духом и был даже противоестественно рад находиться там, где оказался; рад стать жертвой несправедливости и подвергнуться немыслимым мукам. Но хотя его душа высокомерно презирала страдания, физическому телу было трудно их выносить, и он все время думал об Элизабет. Где она? Он радовался, что ее не было дома, когда за ним приехали; он велел слугам ничего ей не говорить, сказал, что сам напишет, и собирался сдержать обещание, однако мысль об этом представлялась невыносимой. Он ни за что не стал бы призывать ее и просить разделить его ужасную судьбу; он не сомневался, что кто-то из отцовской семьи ее навестит, и решил: пусть все идет своим чередом. Оставшись в одиночестве и без защиты, Элизабет наверняка с радостью примет предложение об убежище, связь между ними разорвется, а ей улыбнутся счастье и любовь.

Он ни в коем случае не хотел вмешивать ее в свои ужасные обстоятельства и вместе с тем страшно по ней скучал. Ведь он испытывал к ней такие теплые чувства, каких не испытывал к своей дочери ни один отец, хотя их и не связывали родственные узы. Приемная дочь занимала все не занятое раскаянием место в его пылкой душе. Он смотрел на нее, как пророк смотрит на ангела, спустившегося с небес, чтобы утолить его жажду в пустыне; среди презрения толпы и одиночества, к которому привело его преступление, она одна дарила ему любовь и свет. Она была его милой спутницей, любимой подругой, терпеливой сиделкой; его душа сроднилась с ней, и, когда ее не оказалось рядом, его пронзила острая тоска и мужское сердце размягчилось, уподобилось женскому – так горячо было желание быть с ней рядом.

Постепенно размышления об Элизабет и прошлом подрывали и ослабляли стойкость его души. Посторонним он казался сдержанным и даже бодрым. По его бесстрастному лицу никто бы не догадался, что в душе он был несчастлив. Он коротал время за чтением и написанием писем, беседовал с адвокатами, которые должны были вести его защиту, и все это время лицо его оставалось спокойным, а тон невозмутимым. Он ни разу не пожаловался и не проявил раздражение; казалось, он смирился с ударами судьбы. Он побледнел и осунулся, но выразительные черты по-прежнему отличались красотой; он мог бы позировать скульптору, решившему изобразить Прометея; орел терзал его сердце, причиняя физические страдания, но воля была непоколебима, а ум отказывался признавать, что тело заковано в кандалы. В нем велась противоестественная борьба: нежность души, которая смешивалась с бушующими страстями и составляла притягательность его характера, добавляла ему уязвимости, тем самым играя на руку его врагам: человек более грубый и жестокий легче сносил бы такие мучения.

Он любил природу и провел на ее лоне всю жизнь. Сейчас он был лишен общения с ней; разве что пара звезд иногда поднималась над тюремной стеной и мерцала на лоскутке неба, видном из окошка камеры; то были самые тусклые звезды на небосводе, и чаще всего их окутывали облака и дымка. Так, очутившись в двойном заточении – тело томилось в клетке, а душа – под замком, который он навесил на нее саморучно, – он стал, как образно выразился гений, «каннибалом собственного сердца»[31]31
  Эти слова принадлежат Фрэнсису Бэкону.


[Закрыть]. Не имея отдушины, мысли крутились в его голове со скоростью и усердием тысячи мельничных колес, и остановить их не представлялось возможным. То его пронзала судорога болезненных чувств и лоб покрывался холодной росой; то его охватывало презрение к себе и он начинал себя ненавидеть; то ему казалось, что Бог его проклял, и это чувство придавливало его тяжелым и беспощадным грузом; то он целиком погружался в грезы о свободе и мечтал глотнуть свежего воздуха. «Даже если бы смерть маячила передо мной, но я искал бы свободы и неустанно двигался вперед, как Мазепа[32]32
  Отсылка к стихотворению лорда Байрона «Мазепа» (1819), в котором рассказывается о случае, когда Иван Мазепа чуть не погиб; по сюжету Байрона, муж его возлюбленной графини Терезы застал их вместе и приказал привязать Мазепу обнаженным к лошади, которую затем раздразнили и отпустили в поле.


[Закрыть], я был бы счастлив!» Вот какие безумные мысли приходили ему в голову, усиливая и без того безудержное желание достичь такой же судьбы; тем временем его окружали лишь тюремные звуки и картины, и все другие представители рода человеческого казались ему презренными и отвратительными.

Погрузившись в уныние, глубина которого совсем не отражалась на его лице, сражаясь с угрызениями совести и чувством незаслуженной обиды, поверженный судьбой, но не желающий ей поддаваться, Фолкнер достиг пика страданий. Ему было уже все равно, чем закончится суд; он не думал о собственной безопасности; он помышлял о самоубийстве, хотя это означало бы победу его врагов. Он оглядывался по сторонам, и камера казалась ему склепом. Он будто умер, но продолжал жить; в его сознании мелькали странные мысли и картины, сил бороться почти не осталось, и вот однажды дверь его тюремной камеры открылась, и на пороге возникла Элизабет.

Когда мы видим дорогого человека, по которому невыразимо тосковали и думали, что он далеко, когда слышим милый голос, чье сладкое звучание уже не надеялись услышать снова, и чувствуем, что наши души состоят в истинном родстве, а тот, кого мы обожаем, предстает перед нашим взором, мы испытываем истинное блаженство, которое представляется тем более ценным ввиду несовершенств нашей ограниченной натуры. Фолкнер увидел свою дочь, и оковы рухнули; она была его свободой и безопасностью; глядя в ее милое лицо, он больше не верил в существование зла. Несправедливость и горе, муки совести – все растаяло и растворилось в ее присутствии, и каждый уголок его души наполнился бьющим через край счастьем.