Текст книги "В погоне за надеждой (ЛП)"

Автор книги: Мэдс Рафферти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 29 страниц)

Глава 22
Айви

Бандитки из книжного клуба

Белла: Прикрепленное фото

Синди: КАКИЕ ЖЕ ОНИ МИЛЫЕ

Лайла: Эмми утешает Бэмби во время грозы

Лайла: Я сейчас расплачусь от умиления

Айви: Ничего милее в жизни не видела. Бедняжка Бэмби!

Айви: Буря просто БЕШЕНАЯ, совсем не удивлена, что она боится. Я и сама на нервах

Пылинка?

Сердце бешено колотится, ладони становятся липкими, пока я помешиваю пасту. Шумящая на втором этаже вода ничуть не успокаивает роящиеся в голове мысли. Разум прекрасно осознает, ради чего он наклонялся, и никак не хочет униматься.

Маттео собирался...

Я мотаю головой, отгоняя непрошеные мысли. Бред какой-то, Маттео никогда бы меня не поцеловал. Хотя сам предложил приготовить любимую пасту... И все же нет. Обычная вежливость – вовсе не повод ждать поцелуя, особенно от парня, с которым выросла плечом к плечу. Может, сквозняком и правда занесло какую-то соринку, и у меня в волосах запуталась пушинка.

Пытаясь отвлечься, я принимаюсь искать свечи: перерываю шкафчики сверху донизу, но так ничего и не нахожу. Перебираю в голове места, где они могут лежать, пока из груди не вырывается нервный смешок.

Что за глупость. Откуда у брата и Маттео свечи? Единственные, что вообще видела в этой квартире, – сине-белые, которые Маттео купил и поставил у меня в комнате исключительно для красоты.

Я кошусь на закипающую кастрюлю и решаю, что успею сбегать наверх. Меньше всего хочется шарить по квартире в полной темноте, если вдруг вырубят свет.

Я поднимаюсь по лестнице, поворачиваю направо и сворачиваю в коридор ровно в тот момент, когда дверь ванной распахивается и оттуда выходит Маттео – в одном лишь полотенце на бедрах.

Я замираю как вкопанная, не в силах оторвать взгляд от обнаженного бронзового торса, блестящего от капель воды.

За столько лет приходилось видеть Маттео в самых разных степенях оголения – да и как иначе: парни постоянно скидывают футболки, а сам он в детстве проводил у нас дома больше времени, чем у себя.

Но сейчас... все иначе.

Может, дело в той самой мнимой пушинке в волосах, или в том, как он обнял меня во время бури, а может – во всем, что сделал за последние недели: превратил спальню в уютное убежище, купил форму для бега, новый телефон, готовил любимые блюда, варил кофе... Но, пока я стою в коридоре и смотрю на него, внизу живота разливается жар, а все существо охватывает непреодолимое, вспыхнувшее желание.

– Решила спалить мне квартиру?

Услышав смешинки в голосе, я резко поднимаю взгляд от его полуобнаженного тела и встречаюсь с темно-зелеными глазами, в которых пляшут озорные черти.

– Свечи, – выпаливаю я, когда мозг неожиданно отказывается связывать слова в предложения.

А под полотенцем-то он голый, весьма некстати подсказывает разум.

Словно прочитав мои мысли, он едва заметно ухмыляется. Отступив, Маттео делает приглашающий жест рукой в сторону спальни.

С трудом я заставляю подкосившиеся ватные ноги шагать дальше. Сгребаю свечи в комнате и на всех парах несусь вниз по лестнице под раскатистый смех Маттео, доносящийся вслед.

Что, черт возьми, вообще происходит?

Спустя десять минут все же удается взять себя в руки – и тело, и эмоции, – ровно к тому моменту, когда на кухню входит Маттео. От него так упоительно пахнет лосьоном после бритья, что я невольно делаю два глубоких вдоха подряд.

– Смотрю, кухня все еще цела.

– Я же говорила, что не настолько уж безнадежна, – перехватив его выразительный взгляд, я расплываюсь в улыбке и добавляю: – Больше не безнадежна.

Маттео хозяйничает на кухне легко и привычно: достает сливки, пармезан, лук, чили и паприку. Набравшись терпения, мягко и неспешно объясняет мне каждый шаг. Какой огонь выставить для тушения, сколько влить масла и бросить кусочков сливочного, когда пассеровать лук, сколько выложить томатной пасты и как постепенно раскрывать аромат специй.

Кроме отца, никто и никогда не объяснял что-либо с таким безграничным терпением и теплотой. Калеб вечно чересчур опекал меня – проще было замотать в пузырчатую пленку, чем чему-то научить.

Так непривычно и приятно.

Картер бы даже пытаться не стал. Он поднимал руки к небу и закатывал истерику, как капризный ребенок, стоило только завалить вопросами, а потом просто прогонял с дороги и делал все сам.

Маттео не спрашивает, где я набила руку, и слава богу. Иначе пришлось бы признаться, что за два года жизни с Картером тот готовил от силы раз пять – хватит пальцев одной руки. В остальное время кухня лежала исключительно на моих плечах. Со временем даже искренне полюбила готовить, пусть получалось и довольно посредственно, но все рухнуло, когда его отношение ко мне и сам характер изменились в один миг.

Внезапно дозволялось стряпать только то, что по вкусу ему, невзирая на собственные желания. Вместо совместных походов за продуктами начались ядовитые смешки и закатывание глаз, стоило попросить его съездить в магазин, когда зашивалась на работе.

Был период длиной в два месяца, когда я пахала с семи утра до девяти вечера, а он и пальцем не пошевелил. Два месяца четырнадцатичасовых рабочих дней, но я все равно в одиночку готовила, убирала, стирала, мыла посуду и выносила мусор.

Вот чем стала моя жизнь.

Каторжным трудом на всех фронтах.

Я в одиночку тащила на себе груз его эмоциональных проблем, которые беззастенчиво на меня сваливал. Покорно тянула быт, хотя ощущала себя так, словно вкалываю на двух работах. Не говоря уже о том, что и все отношения держались исключительно на моих плечах.

И как же я жалею, что не заехала ему по роже, застукав с Фелисити.

Единственное, о чем я жалею. Об этом – и о том, что не бросила Картера в самый первый раз, когда он рассмеялся мне в лицо, сделав больно.

Опять же, я человек ни разу не жестокий, но когда кто-то выезжает на твоей шее, ни во что не ставит и методично уничтожает день за днем на протяжении двух лет, внутри закипает столько обиды и злости, что в итоге мечтать дать мерзавцу оплеуху становится вполне естественно.

В ту самую секунду, когда увидела его в постели с Фелисити, я дала себе обет: больше никому и никогда не позволю так с собой обращаться.

Успокаивающий голос Маттео выдергивает из омута паршивых воспоминаний.

– Тебе кто-нибудь показывал, как проще всего проверить готовность пасты?

– Нет?

– Это вопрос или утверждение, Птичка?

– Смотря как именно ты собираешься ее проверять.

Ухмыляясь, Маттео подается вперед и зачерпывает ложкой макаронину. И не успеваю я глазом моргнуть, как разворачивается и швыряет ее в стену. По кухне разносится мокрый шлепок, а с моих губ срывается ошарашенный вздох.

– Ты что творишь?!

Маттео склоняет голову набок, наблюдая, как паста медленно сползает по стене вниз.

– Блин, похоже, фокус работает только со спагетти.

Я сгибаюсь пополам от смеха – громкого, раскатистого, неудержимого.

– Боже! – выдавливаю я сквозь хохот. – Ты ведь не всерьез?!

Пока я стою скрючившись, что-то мокрое и липкое шлепается прямо на спину. Ахнув, я выпрямляюсь и вижу Маттео с пастой в руке.

– Ты что...

Еще одна макаронина врезается прямо в лоб.

Глаза комично округляются, а затем я угрожающе шиплю:

– Ну все, тебе конец.

Маттео пытается дать деру. Схватив миску и ложку, я вываливаю туда чуть ли не всю кастрюлю и устремляюсь в погоню. Его босые пятки громко задевают ступени; стоит выскочить из-за угла, как приходится отшатнуться: очередное макаронное изделие прилетает ровно в грудь.

Бархатный смех Маттео творит с нутром что-то невероятное, заставляя кровь закипать, так что остается лишь визжать от восторга и мчаться следом. Зачерпнув целую горсть, я замахиваюсь и на самой верхней ступени запускаю пастой прямо в него.

Ригатони эффектно разлетаются по его груди и лицу.

Смех звучит уже почти истерически. Но когда в глазах Маттео вспыхивает неподдельный азарт, хохот моментально перерастает в душераздирающий визг: я резко разворачиваюсь и несусь в спальню, лишь на бегу вспоминая, что замка-то на двери нет.

– Ну уж нет, от меня не сбежишь, – рычит он за спиной.

Пальцы касаются моей талии, и в панике я разворачиваюсь, выплескивая на Маттео всю миску целиком. Ригатони водопадом сыплются по телу, но, несмотря на минутное замешательство, он и не думает останавливаться.

Маттео подхватывает меня мускулистыми руками за талию и увлекает на пол; паста, только что липнувшая к его груди, теперь осыпает меня. Он успевает выбросить руку вперед, смягчая падение, а в следующее мгновение уже ловко запускает пальцы мне под худи и начинает нещадно щекотать.

Вот тут я захожусь криком уже всерьез.

– Нет! – извиваясь, я отчаянно пытаюсь вырваться из хватки. – А-а-а! Прекрати!

Отпрянув, Маттео упирается руками по обе стороны от моей головы и нависает сверху, сияя ослепительной, упоительной улыбкой.

Секунду назад я смотрела на него снизу вверх, грудные клетки тяжело вздымались, а улыбки откликались зеркальным отражением, – и вдруг свет гаснет, погружая нас в непроглядную тьму.

Судорожно вздохнув, я инстинктивно вытягиваю руки и вцепляюсь в его толстовку.

– Все в порядке, просто непогода, – шепчет Маттео, теплым дыханием обжигая мои губы.

Жар его тела согревает, и я, повинуясь эгоистичному порыву, притягиваю Маттео еще ближе за ткань худи. Дыхание становится все более частым, тяжелеет, а Маттео медленно опускается ниже, пока груди не соприкасаются.

Требуется нечеловеческая сила воли, чтобы не изогнуться и не застонать. Каждый нерв в теле пылает, а в ушах оглушительно стучит кровь.

Никогда еще я не желала так сильно поцеловать кого-то, как его.

Желание настолько непреодолимо, что я запрокидываю голову и шепчу:

– Маттео?..

И ровно в этот миг свет мигает и загорается вновь, заставая Маттео в сантиметре от моих губ. Он тяжело, с ощутимым сглотком, переводит дыхание и спрашивает низким, огрубевшим голосом:

– Думал, ты терпеть не можешь называть меня по имени.

– Все меняется, – едва слышно выдыхаю я.

По квартире гулом проносится шум, снаружи грохочет очередной оглушительный раскат грома, и свет, снова моргнув, окончательно гаснет.

– Патрик оказался прав. Резервный генератор не выдержал.

– Какая жалость, – шепчу я в темноту, сжимая в кулаке ткань его толстовки.

Почему же Маттео меня не целует?

Эта мысль мгновенно отрезвляет.

Заставив себя разжать пальцы, я пытаюсь выбраться.

– Уже поздно, пора...

– Не надо.

Я замираю, пораженная отчаянной мольбой в его голосе.

– Чего не надо?

– Не отталкивай меня. Только не снова.

На меня будто ушат ледяной воды выливают. Маттео намекает на тот год, когда уехал в колледж, но я все равно тихо отзываюсь:

– Не понимаю, о чем ты.

– Прекрасно понимаешь, – протягивает он. – Ну да ладно, давай сделаем вид, будто у тебя внезапно случилась амнезия, – Маттео тяжело вздыхает и опускает лоб на мой. Я зажмуриваюсь, впитывая каждой клеточкой его присутствие, прикосновение кожи, накрывающее меня волной тепла.

– Хотя бы поешь, а? – просит он, и в голосе звучит такая незащищенность, что я просто не в силах ответить отказом.

– Хорошо.

– Вот и отлично, – выдыхает он.

Тепло тела исчезает, и по спине тут же змейкой пробегает морозная дрожь сожаления. Хватает хотя бы ума не закричать вслед с просьбой вернуться.

Шершавая теплая ладонь находит мою руку: Маттео помогает подняться и осторожно ведет обратно на кухню. И хотя я не вижу ничего дальше собственного носа, Маттео уверенно шагает по коридору и лестнице, словно надеты очки ночного видения.

– Слава богу, мы успели доварить еду до отключения света. Я голоден как волк.

Цепляясь за безопасную тему, чтобы хоть немного перевести дух, я охотно возвращаюсь к привычному тону.

– Похоже, те свечи, что ты купил, все-таки пригодятся.

Между нами возобновляется знакомый, привычный диалог, но все совсем иначе. В воздухе висит незримое электричество, которое никак не желает рассеиваться, и тоска, которую больше не получится игнорировать.

Пока Маттео при свете фонарика на телефоне раскладывает пасту по двум глубоким тарелкам, а я расставляю зажженные свечи вокруг журнального столика, пронзает внезапная, оглушительная мысль: это ведь был первый раз, когда мужчина нависал в полной темноте, а у меня не началась паническая атака.

Глава 23
Маттео

Сучки из «Ледяных Ястребов»

Ирвинг: Я скучаю по вам, засранцы

Эшфорд: Мы буквально утром виделись на силовой

Ирвинг: Это не то же самое

Джонсон: Я скучаю по играм

Ирвинг: Осталось всего 4 недели!!!

Джонсон: Слишком долго ждать

Ирвинг: Поверить не могу, что для разнообразия согласен с Джонсоном

Эллингтон: Значит, у меня осталось всего две недели в Греции

Кроуфорд: Как отдых?

Эшфорд: Ну, он еще не звонил с просьбой внести залог, так что вряд ли ему прям очень весело

Эллингтон: О, поверьте

Эллингтон: Веселья тут хоть отбавляй

Эллингтон

Эллингтон: Чувак

Эллингтон: Почему мама обрывает мне телефон, жалуясь, что не может дозвониться до Ви?

Эллингтон: Она в порядке?

Маттео: Да, в порядке. Сидим дома, на улице бушует шторм

Эллингтон: Странно

Эллингтон: Она сидит в телефоне?

Маттео: Не-а, в последние дни им не пользуется

Эллингтон: Тогда почему отвечает на мои сообщения, а на мамины – нет?

Эллингтон: Алло?

Эллингтон: Чувак, давай, не игнорь меня

Маттео: Придется спросить у Айви

Эллингтон: Уже, она мне не говорит

Маттео: Ну вот тебе и ответ

Эллингтон: Предан моей сестре, а не мне?

Эллингтон: Странно

Маттео: Ты просто не привык, когда люди говорят тебе «нет»

Эллингтон: Поправочка

Эллингтон: Я не привык, когда девушки говорят мне «нет»;)

Маттео: Вызывать у меня рвотный рефлекс так поздно вечером должно быть преступлением

Эллингтон: Ты такой ханжа

Эллингтон: Готов поспорить, втайне ты тот еще извращенец

Маттео: Странно то, что ты вечно пытаешься выяснить, извращенец ли я

Маттео: Ты что, тайно влюблен в меня?

– Я выиграла, – заявляет Айви в пятый раз за сегодняшний вечер.

Я наклоняюсь, чтобы проверить, не завалялись ли карты под журнальным столиком.

– Ложь! У тебя оставалось две карты!

Ее ухмылка такая же самодовольная, как и тон.

– Да, а потом я положила карту. Ты снова взял четыре, и я просто положила свою последнюю. Так что я выиграла.

Я откидываюсь назад, закинув руку на спинку дивана.

– Это подстава.

– Нет, просто ты не умеешь проигрывать, – она морщится. – И плохо играешь в «Уно».

– Я нормально умею проигрывать!

– Говорит тот, кто утверждает, что я жульничала в каждой игре.

Я выгибаю бровь.

– А разве нет?

Айви посмеивается.

– Боже мой, нет!

– Ладно, ладно, беру свои обвинения обратно.

Скрестив руки на груди, Айви дразнит:

– Тогда скажи, что я лучший игрок в «Уно».

– Не многовато ли гонора?

– Не слишком ли задето самолюбие?

Закатив глаза, просто чтобы задобрить ее – все что угодно, лишь бы задобрить ее, – я признаю:

– Ты отлично играешь в «Уно».

– Лучше всех, – поправляет она.

Шутовски поклонившись, я тяну:

– Лучше всех, – и тут мне в голову приходит идея. Поднявшись с пола, где мы последние два часа играли в «Уно», пили вино и наблюдали за бушующим вокруг нас штормом, я иду к рабочему уголку у окна и выдвигаю один из ящиков. – И чтобы отпраздновать твою череду побед, у меня есть сюрприз.

Медленная улыбка расползается по ее лицу.

– О?

Я не был уверен, когда стоит отдать это Айви. Я даже не могу объяснить, почему все это время держал вещь у себя. Сначала потому, что не хотел, чтобы грузчики повредили ее при переезде, а потом словно интуиция подсказала мне подождать.

Спрятав сюрприз за спиной, я медленно возвращаюсь к журнальному столику. Затем протягиваю его между нами, наблюдая, как улыбка медленно сползает с ее лица.

– Моя камера, – выдыхает она, не пытаясь забрать ее из моей протянутой руки.

Сев рядом с ней, я слишком отчетливо замечаю, как бешено пульсирует жилка у нее на шее, как ее грудь вздымается и опускается немного быстрее, чем раньше.

– Я знаю, как много она для тебя значит. Я не хотел, чтобы она повредилась при переезде.

То, как Айви сглатывает, слышно отчетливее и гораздо громче, чем ее прошептанное:

– Спасибо.

Нахмурившись, я пододвигаю камеру ближе к ней.

– Возьми.

Ее глаза поднимаются на меня, прежде чем метнуться обратно к камере; ее кожа становится пепельно-бледной.

– Птичка? – осторожно зову я.

Вырвавшись из оцепенения, она медленно тянется к ней руками. Они слегка дрожат.

– Мне не стоило? – настороженно спрашиваю я, сбитый с толку.

На последней прогулке мы говорили о ее увлечении фотографией. Казалось, она по-прежнему любит это хобби, но такая реакция не свойственна девушке, любящей фотографировать. Она выглядит так, словно ее тащат на смертную казнь.

– Нет, все в порядке, просто... я давно ее не видела.

– Когда ты в последний раз ею пользовалась?

Айви прочищает горло.

– Одиннадцать месяцев назад.

– Как-то слишком конкретно.

– Я помню, когда в последний раз снимала на нее.

– Может, сходим еще в один поход? На этот раз подлиннее. Не завтра, а послезавтра? – она кивает головой, но я боюсь, что на самом деле она меня не слышит. – Мы не обязаны, если ты не хочешь...

– Нет, я бы с радостью, – она делает паузу, прежде чем медленно, словно это бомба, положить камеру на журнальный столик. – Но думаю, я все-таки пойду и куплю себе новую.

Моя голова резко откидывается назад.

– Почему? Она сломана?

– Нет, я просто... хочу новую, наверное.

– Я могу купить те...

Рука Айви метнулась вперед и нежно сжала мою.

– Ты сделал для меня более чем достаточно, Маттео. Все нормально, я сама могу купить себе новую, – она быстро пожимает плечами. – Я бы не отказалась сама выбрать ее на этот раз.

– Ох, точно. Эта ведь была подарком, да?

Она кивает. Молния освещает квартиру, и именно в этот момент я замечаю слезы, скопившиеся в ее глазах.

Я думал, что поступаю правильно, думал, что камера ее порадует. Я бы ни за что не отдал ее ей, знай я, что она так замкнется в себе.

Вой сирен разносится по улицам внизу, заполняя повисшую между нами тишину.

– Думала еще о том, чтобы стать диспетчером? – спрашиваю я, цепляясь за что угодно, лишь бы вытащить ее из поглощающей ее тьмы.

– Да, – выдыхает она, отодвигая камеру подальше с глаз долой. – Звучит ужасно, но мне просто нужно...

– Время? – подсказываю я.

Ее взгляд поднимается на меня, и она медленно кивает.

– Всего несколько дней, чтобы позволить себе все это прочувствовать.

– Ты проходишь через множество жизненных перемен. Брать время на передышку – это нормально.

Откинувшись назад, она дарит мне легкую улыбку.

– С меня хватит упиваться горем. Я хочу двигаться дальше.

– Думаешь, ты готова? – спрашиваю я.

– Должна быть. Я устала так себя чувствовать.

– Что ж, в надежде, что не перегибаю палку...

Снова, мысленно добавляю я, но не произношу вслух, вновь направляясь к своему столу.

Айви цокает языком у меня за спиной.

– Еще сюрпризы?

– Кажется, сегодня я ими полон, – сухо отвечаю я. Сжимая в руке распечатанные документы, возвращаюсь и, внутренне готовясь к худшему, пододвигаю их к ней, надеясь и молясь, чтобы она снова не замкнулась в себе. – Академия диспетчеров начинает набор новой группы через неделю. Прием заявок еще открыт.

Ее голубые глаза расширяются, тревоги, вызванные камерой, забыты, пока она забирает бумаги у меня из рук и пытается прочитать их при тусклом свете.

– Может, пока я завтра буду на тренировке, ты сможешь их заполнить, – мягко предлагаю я, не желая, чтобы она чувствовала давление.

Я задерживаю дыхание. Сцепив руки на коленях, я тереблю пальцы, пытаясь удержать себя от того, чтобы не вырвать бумаги обратно и не извиниться за излишнюю назойливость.

Но на этот раз Айви выдыхает с облегчением.

– Спасибо. Боже мой, мне кажется, я постоянно говорю тебе «спасибо», но правда, Валенти, спасибо, – прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, ее руки обвиваются вокруг моей шеи, а лицо утыкается мне в изгиб шеи. – Спасибо, что помогаешь мне собирать мою жизнь по кусочкам.

Я моргаю, глядя на нее; мое сердце работает как отбойный молоток, стучит, стучит, стучит. Я даже не замечаю, что перестал дышать, пока легкие не начинают гореть от нехватки кислорода.

Я медленно обхватываю руками ее тело; мое собственное тело тает от ее прикосновений, от ее запаха, от ощущения того, как она прижимается ко мне.

Это самая естественная вещь в мире.

И я никогда не хочу ее отпускать.

– Пустяки, – хрипло отвечаю я.

– Нет, не пустяки. Я не знаю, что бы делала без тебя... так что спасибо.

– В любое время.

Все что угодно для тебя, моя Птичка, хочу признаться я.

Глава 24
Маттео

Эллингтон: Прикрепленное фото

Маттео: Вижу, ты оправдываешь свою репутацию

Маттео: И кстати, там на заднем плане что, кот?

Эллингтон: Как картинка «Где Уолли?». Вообще-то их пять

Маттео: Пять котов???

Маттео: Какого хрена ты забыл в компании четырех девиц и пяти котов?

Эллингтон: Кошечки ко мне так и липнут

Эллингтон: Прямо как гречанки;)

Маттео: Мерзость

Эллингтон: Я аж отсюда чую, как ты завидуешь

Маттео: Это маринуются твои венерические

Эллингтон: Чтоб ты знал, я чист как стеклышко

Катясь к противоположному краю площадки, где сгрудилась половина команды – остальные, взяв пример с Калеба, забили на все хер и разъехались по отпускам, – я выполняю привычную разминку.

Мысли витают совершенно в другом месте: если точнее, вокруг одной хорошенькой блондинки, чьи голубые глаза держат меня на крючке лет с семи. Будем честны: Айви всегда занимала в моем сердце особое место, и тот факт, что ни на секунду не перестаю вспоминать прижавшуюся к груди девичью фигуру, обвившие шею руки и уткнувшееся куда-то в затылок лицо, говорит красноречивее любых слов.

Я взрослый двадцатисемилетний мужик, а никак не могу выкинуть из головы объятия младшей сестренки лучшего друга.

Повторяю: просто, мать его, объятия.

Всю дорогу до ледового дворца член стоял колом. Отрезвить меня и вернуть в чувство смогло лишь сообщение Калеба. Словно ушатом ледяной воды окатило.

Какое, нахрен, счастье, что идут тренировочные сборы, а не реальный матч, иначе я бы вряд ли смог хоть на чем-то сосредоточиться.

Да что со мной не так?

А, знаю. Я просто по уши втюрился в Айви.

Вырывает меня из раздумий появление на льду Грейсона: капитан мгновенно приковывает к себе всеобщее внимание. Вскоре подтягивается и тренер, а прямо за ним вышагивает ассистентка Оливия Фостер с гладко зачесанными в тугой пучок волосами.

При виде нее никто даже не пытается сдержать обреченного стона.

– Черт, Фостер, дай хоть немного поблажек, – жалобно тянет Ирвинг.

– Отрабатывайте те миллионы, что платит команда, – вздергивает она бровь, – и, возможно, мы сбавим обороты.

Тренер отрывисто хохочет. Ну, хоть кто-то в хорошем расположении духа.

– Ну что, парни, давайте-ка разогреем мышцы, – громко хлопает в ладоши Андерсон, стоит только Фостер закончить с расстановкой оранжевых конусов и разметкой схемы для утренней разминки. – Десять минут на упражнения, погнали.

Десять минут спустя, подъезжая к правому борту, где уже поджидает Оливия Фостер, по одному лишь садистскому блеску в ее глазах я отчетливо понимаю: на тренировке придется чертовски туго.

И, мать вашу, так оно и выходит.

Отрабатывать тренировки без Калеба – сама по себе изощренная пытка. Мы много лет бок о бок играем в защите команды. Двигаемся, дышим и даже мыслим как единое целое. Связка работает как отлаженный механизм, поэтому выходить на лед без второй половины... по меньшей мере непривычно.

До меня уже долетали слухи, что «Ледяные Ястребы» пытаются переманить к себе Кая Сильвертона. Было бы здорово заполучить в защиту такое мощное оружие. Особенно когда Лукас повесил коньки на гвоздь, а О'Коннору во второй линии обороны приходится мириться с бесконечной текучкой новичков. Пока ни с кем из них химии так и не возникло.

Приход Кая в корне изменил бы расстановку сил: именно его напора команде и не хватает, чтобы забрать чемпионский титул. По ребятам видно – кубок нужен всем. Мы можем сколько угодно ворчать из-за изматывающих сборов, но упрямо сжатые челюсти говорят сами за себя.

Каждому хочется доказать, чего он стоит, особенно после прошлогоднего провала в финале.

О'Коннор резко тормозит рядом, окатив мою штанину ледяной крошкой: мы наблюдаем за тем, как Джонсон отрабатывает вратарские упражнения.

– По-моему, Фостер доставляет садистское удовольствие оправдывать худшие предрассудки парней.

– Она прекрасно понимает, что делает, – бурчу я.

– Каково это – играть без Калеба? – интересуется он, подхватывая бутылку с водой.

– Непривычно, – бормочу я, пожав плечами.

О'Коннор ухмыляется и качает головой, выдавливая струю воды в рот.

– Что?

– Ты в своем репертуаре – односложные ответы никуда не делись, – посмеивается он.

Слава богу, после разминки лицо и без того пылает, иначе румянец смущения выдал бы меня с головой.

– Прости, просто...

Мужчина ободряюще хлопает меня по плечу.

– Забей, Валенти, проехали. В этом весь ты, – вернувшись к прежней теме, он допытывается: – Ну так как там Калеб?

Закатив глаза, я выразительно фыркаю.

– Дел невпроворот, – вот бы достать телефон и показать злосчастную фотку, которой меня утром наградили против воли. Бедные глаза. – Четыре девицы, и прикинь – пять котов в придачу.

– Какого хера?

– Хвастается, что липнут к нему так же, как гречанки.

Под пронзительный свист тренера Фостер мы с О'Коннором катимся на позицию – перерыв на воду давно подошел к концу.

– Твою мать, остается лишь надеяться, что он вернется в целости и сохранности.

– На одной надежде далеко не уедешь.

Джонсон с грохотом захлопывает дверцу шкафчика; руки вытянуты по швам, кулаки плотно сжаты, и он буквально ревет:

– Ирвинг!

Стоящий рядом О'Коннор качает головой и тихо присвистывает.

– Ну, понеслась.

Ирвинг вальяжно выруливает из-за угла душевой в насквозь пропотевшей после тренировки форме. В каждом движении сквозит зашкаливающая самоуверенность; прислонившись к шкафчикам, он с ухмылкой разглядывает багровое лицо оппонента.

– Да, Джонсон? – мурлычет он.

Вратарь угрожающе надвигается на обидчика, однако нависающая фигура не заставляет Ирвинга даже глазом моргнуть.

Возле нас с О'Коннором тормозит Киран и, скривившись, уточняет:

– Может, сбегать за Кроуфордом?

Вместо ответа я лишь неопределенно мычу, а О'Коннор, откинувшись на спинку скамейки, тихо тянет:

– Сомневаюсь, что кто-то или что-то способно остановить этот чертов цирк.

Киран плюхается на скамейку по соседству со мной и скрещивает руки на груди.

– Что ж, тогда остается только наслаждаться зрелищем.

– Это ты подменил мои шмотки?! – срывается на крик Джонсон.

По раздевалке прокатывается волна сдавленных смешков и хохота. Ирвинг слегка склоняет голову, расплываясь в широченной улыбке.

– Подумал, тебе не помешает научиться ценить девушек, – заявляет он. – А как это сделать лучше, если не примерить на денек их шкуру?

Взбешенный подобным сарказмом, Джонсон чеканя шаг возвращается к шкафчику, рывком распахивает дверцу и принимается швырять в Ирвинга все его содержимое – включая несколько пар стрингов.

– А ну верни мои шмотки!

Как ни в чем не бывало Киран поворачивается.

– Как продвигается код?

Непрекращающийся гогот и издевки Ирвинга в конце концов вынуждают О'Коннора подняться с места и взять на себя роль миротворца.

– Так, парни, остыньте, – примирительно произносит он. – Ирвинг, куда ты подевал одежду Джонсона? Нельзя же отпустить бедолагу домой в одних стрингах.

Я пожимаю плечами, наклоняясь вперед, чтобы расшнуровать коньки.

– Потихоньку, – отзываюсь я. – На днях одна чертова запятая вынесла все мозги, но в остальном идем по графику.

Товарищ по команде хлопает меня по плечу, ободряюще сжимая пальцы.

– Черт, как же я этого жду, Валенти.

Губы сами собой подрагивают, так и норовя растянуться в улыбке.

– Я тоже. Это поможет многим детям.

– Да уж, – кивает он. А затем резко вскакивает на ноги: разговор окончен. Киран широким шагом направляется на подмогу О'Коннору – гасить конфликт, который тем временем перерос в полномасштабную перестрелку трусами.

Кроуфорду, бедолаге, не везет зайти в раздевалку ровно в тот момент, когда Джонсон с силой запускает в Ирвинга красными стрингами. Вот только прилетают они точно в лицо Грейсону.

В помещении повисает гробовая тишина. Кроуфорд медленно поднимает руку и стягивает с себя красное кружево. Брезгливо передернув плечами, отшвыривает женские трусики в сторону и обводит команду ошарашенным взглядом.

– Какого хрена здесь происходит?

Не теряя ни секунды, Джонсон тычет пальцем в Ирвинга.

– Мелкий говнюк спер мои шмотки.

Ирвинг поворачивается к капитану и невинно пожимает плечами.

– Человеку нужно было помочь осознать, через что приходится проходить девушкам.

Кроуфорд медленно прикрывает глаза. Сделав глубокий вдох, он снова распахивает их и с нажимом чеканит, глядя прямо на Ирвинга.

– Верни человеку одежду.

Плечи Ирвинга заметно поникают, и он до боли напоминает нашкодившего щенка.

– Понял, капитан.

Увидеть триумфальное возвращение вещей законному владельцу не удается: внимание отвлекает жужжание мобильного в шкафчике. На экране высвечивается имя Калеба. Быстро приняв вызов, я торопливо выскальзываю в коридор.

– Здарова! – орет в трубку Калеб.

Поморщившись, я рефлекторно отодвигаю аппарат от уха и лишь затем прикладываю обратно.

– Господи, Калеб, у меня все отлично со слухом. Завязывай орать.

Выругавшись, друг сбавляет громкость.

– Черт, мой косяк. Сам уже ни хрена не слышу.

Оно и понятно.

– Короче, буду краток. Я выбегаю из дома, но только что болтал с матерью по телефону, – тараторит он. – Ты, случаем, не в курсе, с чего вдруг Айви ее игнорит?

Про то, что сам заблокировал номер Серены на ее телефоне, я в курсе... А вот почему родная мать причиняет ей столько боли... черт, знал бы ответ.

– Без понятия. Хотя не мог не заметить, что она в принципе стала реже залипать в новый телефон. Так что, возможно, дело не только в матери.

Откровенная ложь, но это тайны Айви, в которые я не имею права лезть. Раз уж она не спешит откровенничать с Калебом, я тоже промолчу.

Глубинное чутье вопит о том, что Айви необходимо защитить, выторговать немного времени. Времени на что – понятия не имею, но интуиция еще ни разу меня не подводила.

Ни единого раза.

И сейчас оно безапелляционно требует оградить от всех бед ту самую девушку, одно объятие которой в прямом смысле слова растопило мне сердце и начисто снесло крышу.

– Черт, ну ладно. А я уж надеялся, она обмолвилась хоть словом, – вздыхает Калеб. – Пытался расспрашивать, но она вечно уходит от ответа. Как Айви в целом? Приходит в норму?

– Да, понемногу отходит, – успокаиваю я. – Прогресс медленный, но динамика положительная.

В его голосе прорезается нескрываемая ярость, и следующие слова буквально выплевывает.

– Ублюдок нехило по ней проехался.

Не уверен, что дело только в нем, проносится в голове.