Текст книги "В погоне за надеждой (ЛП)"

Автор книги: Мэдс Рафферти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 29 страниц)

Напустив на себя максимально серьезный вид, я парирую:

– Это стало бы величайшей трагедией в истории человечества.

Она в шутку отталкивает меня.

– Давай, иди уже, устраивай все, как задумал.

Наскоро чмокнув ее в щеку, я выпрыгиваю из кабины и принимаюсь за дело.

Десять минут спустя пикап припаркован так, что откинутый задний борт выходит на панораму Денвера, огни города мерцают далеко внизу, а Айви уютно прижимается к моему боку. Подложенные под спину подушки и пуховое одеяло дарят тепло и комфорт.

– Какая красота, – шепчет она.

– Потрясающая, – соглашаюсь я, не сводя с нее глаз.

Как и всегда – смотрю исключительно на нее.

На мою Птичку.

Айви медленно поднимает голову и заглядывает мне в лицо.

– Вид в другой стороне, Валенти.

– Тот, на который смотрю я, куда лучше.

Даже в темноте заметен румянец, вспыхнувший на ее щеках. Айви кладет голову мне на грудь, обнимая поперек живота.

– Как продвигается программирование? – спрашивает она, меняя тему.

Подхватив инициативу, я устраиваю подбородок у нее на макушке, упиваясь обволакивающим ароматом волос.

– Продвигается, – бормочу я.

Фыркнув, Айви легонько впивается ноготками мне в живот.

– Мог бы и поподробнее рассказать.

Губы сами собой растягиваются в улыбке.

– Вообще-то... идет просто отлично. На днях мы с Кираном болтали в раздевалке и подумываем устроить небольшую вечеринку для друзей и близких в честь релиза.

Айви сжимает мое бедро.

– Обязательно устройте. Вы заслужили этот праздник. То, что двое создаете... изменит судьбы людей.

От такой похвалы в груди разливается приятное тепло.

– Идея не моя. Я просто перенес ее в код.

Айви приподнимается, поворачиваясь ко мне всем телом.

– Маттео, ты воплотил ее в жизнь. Вы спасаете детей. Даете платформу, где можно безопасно сообщить о насилии, вызвать полицию или скорую. Именно благодаря тебе о нерадивых родителях, жестоких опекунах и садистах станет известно.

Если бы только нечто подобное существовало в те времена, когда помощь требовалась самой Айви.

Тяжело сглотнув, я тихо произношу:

– Надеюсь, от этого будет толк.

– Обязательно будет, – с жаром отзывается она.

– Спасибо за поддержку.

Айви тянется к моему лицу, ласково поглаживая колючую щеку большим пальцем. Я невольно прикрываю глаза, впитывая каждое мгновение нежности.

– Я всегда буду на твоей стороне, – шепчет она.

– Спасибо. Для меня это действительно важно, – я издаю короткий смешок. – Честно говоря, важнее всего на свете.

Почувствовав повисшую тишину, я открываю глаза и ловлю на себе ее пристальный взгляд. Сразу ясно: у Айви на языке вертится вопрос, а в голове бушует настоящая буря.

– Выкладывай, Птичка.

Она мнется, но ровно до тех пор, пока я не подталкиваю ободряющим взглядом. Хватает лишь немой просьбы, чтобы Айви на одном дыхании выпалила:

– Ты рассказал родителям?

Теперь понятно, к чему были сомнения.

Мышцы мгновенно каменеют, однако, заметив тревогу в ее глазах, я тут же заставляю себя расслабиться.

– Нет, и не собираюсь. Они не заслуживают того, чтобы разделить эту радость. Уж точно не такую.

Она кивает, закусив нижнюю губу. Заметив сжатые кулаки, Айви тянется к ним и накрывает ладонями, заставляя разжать пальцы.

Выдержав паузу, она тихо признается:

– Ненавижу их за то, что причинили тебе столько боли.

– То же самое я мог бы сказать и о тебе, Птичка. Вот только не знаю, на кого обрушить всю ярость, – отзываюсь я.

Айви тяжело вздыхает.

– Знаю, как сильно тебя это гложет.

Гложет невыносимо, куда сильнее, чем она может себе представить. Хочется просто растерзать того, кто это сотворил.

Вряд ли Айви осознает хотя бы малую долю того, как меня сводит с ума неведение. Как терзает то, что не знаю имени этого ублюдка, а она отказывается говорить. Но никогда не стану давить.

Лишь молча киваю в ответ: боюсь, стоит открыть рот – и я снова начну умолять ее признаться. В те первые недели просил постоянно, но она лишь сильнее замыкалась в себе, поэтому пришлось отступить.

Переведя дух, Айви возвращается к теме моих родителей.

– Не пойму, зачем они так поступили.

– В смысле – не любили меня и в грош не ставили?

– И то и другое, – честно отвечает она, не пытаясь отрицать очевидную правду.

Пожав плечами, я опускаю взгляд на наши сплетенные пальцы. На девушку, которая всегда была рядом, с которой делился самым сокровенным о семье.

– У тебя всегда получалось меня успокоить, когда речь заходила о них.

– Терпеть не могу твоих родителей.

Рассмеявшись от такого прямолинейного заявления, я подаюсь вперед и целую ее в висок.

– Знаю.

– Нет, я серьезно, – в ее глазах вспыхивает неподдельный гнев. – Ненавижу за то, как они с тобой обходились... и как продолжают обходиться до сих пор.

– Имеем что имеем.

– Но ведь это совершенно несправедливо!

Коснувшись губами наших сплетенных пальцев, я шепчу ей прямо в кожу:

– Знаю, Птичка. Как несправедливо и то, что произошло с тобой.

Откинувшись обратно на подушки, она на какое-то время замолкает. В задумчивости Айви смотрит на далекие огни Денвера, и тишину нарушает лишь шелест гуляющего в кронах горного ветра.

– Я же знаю, что о самом страшном ты так и не рассказал, – вдруг шепчет она.

Еще одна безжалостная правда.

– Разве я мог такое рассказать? – честно отзываюсь я.

– Мне ты можешь доверить все что угодно, – ласково возражает она.

– Некоторые воспоминания слишком мрачные, чтобы вытаскивать наружу.

Она лишь выгибает бровь – слова излишни. Одного взгляда достаточно, чтобы уличить меня в откровенном лицемерии. И, пожалуй, Айви чертовски права. Я ведь постоянно прошу ее раскрыть главный секрет, в то время как даже близко не коснулся собственных демонов.

Несказанные слова, жуткие истории – все подступает к горлу, отчаянно требуя выхода спустя целых двадцать лет.

– Ты правда хочешь это услышать?

– Больше всего на свете.

Я глубже зарываюсь в подушки, увлекая Айви за собой. Во время рассказа нельзя видеть ее лицо; я просто не смогу смотреть в глаза любимой девушке и ранить своей правдой. А то, что собираюсь произнести, несомненно причинит ей боль.

Точно так же, как собственное признание когда-то вдребезги разбило мое сердце.

Смотря на огни города, я заземляюсь, концентрируясь на том, как Айви прижимается к моему боку. На ее тепле. На мысли о том, что все пережитое в итоге привело к ней.

– До того как перебраться в Денвер, мы жили в Банффе. Был случай, когда я в одиночку отправился в поход и напоролся на медведя. Я был еще слишком мал для самостоятельных вылазок, и родителям ни за что не следовало меня отпускать. Как только опасность миновала, я помчался домой, но страху натерпелся до одури. Меня трясло как осиновый лист, по лицу градом катились слезы, а руки и ноги были исполосованы царапинами.

Айви сжимает мою ладонь – дыхание сбилось, но она все равно безмолвно просит продолжать.

Выдохнув из легких весь воздух, я выдавливаю следующие слова:

– Родители в кои-то веки осознали, что облажались. И то ли чтобы заглушить чувство вины, то ли чтобы просто успокоить меня, повели на местную ярмарку – она как раз приехала в город на праздники.

Айви напрягается.

– Я катался на карусели, сидел на одной из лошадок. Один круг – родители стоят и хмуро, без всякого энтузиазма машут в ответ, когда я пытаюсь привлечь их внимание. Следующий круг – они уже в телефонах, и в глазах мелькает блеск, который появлялся только при обсуждении медицинских случаев. А на следующем круге исчезли.

Воспоминания вновь пробуждают волну паники и отчаяния, накрывшую меня тогда. Я пытаюсь обуздать ее, пытаюсь проглотить, но как бы ни старался, голос все равно ломается, начиная звучать скрипуче, как гравий.

– Я слез с карусели, но нигде не мог их найти. Просидел на скамейке, где они стояли, до самого закрытия. И только когда подошел охранник и спросил, где родители, я понял – в этот раз все по-другому. Я продиктовал номера, но, разумеется, их телефоны были выключены.

Айви поворачивается; в глазах блестят слезы, когда она тянется дрожащей рукой к моей щеке. Впервые в жизни я не нахожу в себе сил посмотреть ей в глаза.

– Как оказалось, столкнулись два поезда. Сотни погибших, десяткам требовались экстренные операции. В ту ночь они спасли немало жизней, – отстраненно произношу я, в точности повторяя слова, которые они выдали, когда наконец соизволили появиться. – Охранник вызвал полицию, потому что было уже поздно. Я просидел в участке двенадцать часов, и все это время копы бросали на меня полные жалости взгляды.

– И что, не связались со службой опеки? – спрашивает Айви, едва сдерживая гнев.

– Связались.

Голос звучит холодно и совершенно бесцветно, ничуть не отражая ту бурю, что бушует внутри. Меня затянуло в водоворот, и, как бы я ни барахтался, вырваться из течения просто невозможно.

– И они ничего не предприняли? – ошеломленно уточняет она.

– Ни-че-го. Родители заявили, будто няня меня бросила, и смерили таким взглядом, что стало ясно: я должен подыграть. Никогда этого не забуду. Ни капли раскаяния на лицах – лишь беспокойство о собственной шкуре и о том, как бы чего не вышло с драгоценной репутацией.

Айви медленно поднимается. К моему потрясению, она перекидывает ногу через мои бедра и усаживается сверху, обхватывая лицо ладонями. Заставляет запрокинуть голову и заглянуть ей в глаза.

– То, что они натворили, – чудовищно. Они не заслуживали такого сына, как ты, да и вовсе не стоило заводить детей. Но это – исключительно их вина, Маттео. Дело никогда не было в тебе.

Эти слова бьют наотмашь, как физический удар.

В глазах начинает щипать, горло саднит от тщетных попыток подавить эмоции, но Айви продолжает неотрывно смотреть на меня, ожидая, а прикосновения настолько нежны, что сдерживаться больше нет сил.

Я хмурюсь, а голос звучит хрипло от обнажившейся уязвимости – такой, какую еще никому не показывал.

– Знаешь, каково это, когда ты не нужен собственным родителям? Насколько одиноко? Как больно? Я из кожи вон лез, Айви. Даже как-то заикнулся, что хочу стать врачом, а отец лишь поднял на смех. Они ненавидели меня. Само мое существование было им поперек горла. Понимаешь, что это сделало?

Слезы катятся по щекам, но Айви стирает их большими пальцами.

– Всю жизнь я чувствовал себя нежеланным, нелюбимым, всегда недостаточно хорошим. Даже сейчас, когда добился успеха, им глубоко плевать. Даже не поняли, что я перестал с ними общаться. Потребовались месяцы, чтобы это заметить. Месяцы, Айви.

Из груди вырывается сдавленный всхлип, ошеломляя меня самого.

– Они никогда не любили меня, – надломленно признаюсь я.

Айви прижимает меня к себе, обхватывает руками и начинает успокаивать нежными прикосновениями, нашептывая ласковые слова.

Ни с кем прежде я не терял контроль, никогда не рыдал взахлеб. Никогда не чувствовал себя настолько защищенным, даже рядом с Калебом, но в объятиях Айви позволяю выплеснуться тоске, в которой так долго тонул.

Откашливаю ее, словно воду из легких, пока Айви возвращает меня к жизни.

– Ты всегда был мне нужен, Маттео, – шепчет она прямо на ухо. – Всегда дорожила тобой, всегда берегла. И в моих глазах тебя всегда было достаточно.

Ее слова, миллиметр за миллиметром, стягивают края раны. Не до конца: она все еще кровоточит, но теперь хотя бы не дает рассыпаться на части. Думаю, так будет всегда, ведь самое невыносимое одиночество в мире – осознавать, что подарившие тебе жизнь люди считают не даром, а досадной помехой.

Одни молятся о детях, вымаливают ребенка у всех мыслимых богов. А мои родители получили его без малейших усилий – и ненавидели каждую секунду родительства.

Ввек не пойму, почему мать не сделала аборт: зачем обрекать невинное дитя на мучительное осознание собственной ненужности и нелюбви. Если бы не семья Эллингтонов, искренне не знаю, пережил бы я родительскую жестокость.

Молчание бывает столь же безжалостным, как и слова.

Порой я мечтал, чтобы они на меня накричали: так хотя бы признали факт моего существования. Хотя бы потратили крупицу энергии на разговор.

Я бродил по дому словно призрак: меня не замечали, не заговаривали. Обращали внимание лишь тогда, когда им было выгодно, а случалось подобное крайне редко. Пропадая в операционных, они без устали спасали чужие жизни, попутно губя мою.

Встреча с Калебом в школе стала спасением, и происходящее выжигает изнутри. То, что он до сих пор со мной не разговаривает; что даже не смотрит в мою сторону. Пусть заветное желание исполнилось и мы с Айви теперь вместе, взамен, кажется, я лишился частички души.

Пожалуй, только эту тему я не решаюсь обсуждать с Айви. Не хочу, чтобы она считала себя обязанной рассказать все Калебу, но именно поэтому он и держится отстраненно. Прекрасно чувствует ее недомолвки – и платит той же монетой.

Глупо и по-детски. Знай он, что именно она скрывает, возненавидел бы себя за подобное поведение. Но в том-то и загвоздка: Калеб даже не представляет, насколько серьезна тайна.

Сделав судорожный вдох, я смотрю в глаза девушке, которая всегда была рядом. Которая раз за разом пытается собрать меня по кусочкам. Помогает обрести целостность без участия родителей и старается заполнить зияющую пустоту тем светом любви, что горит между нами. Ведь именно ею – любовью – это всегда и было.

Любовь.

– Спасибо, что выслушала, – произношу я, едва справившись со шквалом нахлынувших эмоций.

– Спасибо, что доверился, – Айви ласково улыбается, склоняясь для легкого поцелуя. – И мне очень жаль, Маттео. Безумно жаль.

– Мне тоже жаль, Птичка, – тихо отзываюсь я. И причин тому великое множество.

Жаль, что меня не было рядом, чтобы защитить ее в детстве.

Что прячу боль оттого, что Калеб не знает правды.

Что сердце разрывается при мысли о нашем украденном, искалеченном прошлом.

Мы прижимаемся лбами друг к другу и замираем. Сейчас установилась такая тесная связь, какой не было еще никогда.

До одури хочется признаться: вывернуть душу наизнанку, прокричать об этом с крыш. Объяснить, что я влюбился в нее еще до того, как вообще осознал смысл этого слова. То пьянящее чувство переполняло грудь с самого раннего детства, а теперь оно лишь окрепло, расцвело. Я бы попросту не смог существовать в мире, где ее нет.

В этом весь мой мир.

Она – мой мир.

Айви – та самая. Единственная, с кем я всегда хотел быть. Та, кого буду лелеять целую вечность. Девушка, что вызывает на моем лице улыбку и остается рядом, когда плачу. Единственная, кто позволяет проживать каждую эмоцию без остатка.

Айви Эллингтон – та, кого я люблю всем сердцем и душой.

И мне хочется об этом сказать. До одури.

Признание уже вертится на языке, но я заставляю себя промолчать.

Пусть это произойдет в особенный момент, а не станет финалом эмоциональной исповеди. Нужно, чтобы она понимала: я абсолютно уверен в своих чувствах, как ни в чем другом за всю жизнь, в каждое произнесенное слово вложен глубокий смысл, и бросать их на ветер я не намерен.

Ведь Айви того заслуживает. Она достойна счастливого финала, прямо как в сказке, и я обеспечу его, чего бы это ни стоило.

И все же, когда смотрю в ее глаза, между нами что-то неуловимо меняется – воздух электризуется, а невидимый ток, связывающий сердца, пульсирует с удвоенной силой.

Дыхание подстраивается под один ритм, как и все остальное. Айви сглатывает, жадно ловя взглядом каждую черточку моего лица. Я отвечаю тем же и понимаю, что не в силах сдержаться.

– Это всегда была ты, Айви. Вот почему я так и не смог ни с кем встречаться. Сердце всегда принадлежало только тебе.

Она судорожно вдыхает. Огни ночного города подсвечивают ее со спины, превращая в сияющего ангела с ореолом вокруг головы.

– Мое сердце всегда билось лишь для тебя, – шепчет она, и во взгляде вспыхивает жар – та самая жажда, что копилась между нами неделями, а может, и долгими годами.

Опускаю руки Айви на бедра, мягко поглаживая кожу большими пальцами. Ее ладони нежно ложатся мне на живот, отчего мышцы рефлекторно напрягаются и вздрагивают.

Движения обоих неторопливы, полны осторожного исследования – мы все еще сдерживаемся.

Причины собственной робости мне прекрасно известны, да и мотивы Айви угадать нетрудно. Она ждет инициативы, но мне жизненно необходимо передать контроль, показать, что все будет происходить исключительно в ее темпе. Ощущение полной безопасности – моя главная забота.

Тонкие пальчики медленно забираются под рубашку. В то самое мгновение, когда ее кожа касается моей, я до боли прикусываю щеку изнутри, чтобы не застонать. Член твердеет так, что сводит мышцы, и я не сомневаюсь: она прекрасно чувствует пульсацию между своими бедрами.

Айви дышит тяжело и прерывисто; ладони миллиметр за миллиметром ползут вверх по груди, очерчивая рельеф мускулатуры и изгибы талии.

Повторяя этот маневр, я скольжу руками поверх джинсов и останавливаюсь на ее бедрах, слегка их сжимая. Айви едва не сводит меня с ума: восприняв жест как сигнал к действию, она начинает двигаться.

Я прижимаю кулак ко рту и впиваюсь в него зубами, потому что, боже правый, она трется прямо о мой пах. Взгляд прожигает насквозь, а на губах играет лукавая ухмылка от осознания эффекта, который производят эти движения.

Какая же чертовски прекрасная пытка.

Ее бедра бесконечно медленно раскачиваются взад-вперед; ладони плотно прижаты к моей груди, а ногти слегка впиваются в кожу, причиняя ровно ту долю боли, что лишь усиливает наслаждение. Айви прикусывает нижнюю губу, и, стоит чуть ускорить темп, с губ срывается тихий стон.

Окончательно растеряв остатки самообладания, я подаюсь навстречу и рывком притягиваю ее к себе.

Наши губы сталкиваются. И, как всегда в такие моменты, словно взрываются фейерверки. Детонирует страсть такой силы, какой я никогда прежде не испытывал.

Стоит провести языком по ее губам, как Айви послушно приоткрывает рот, впуская меня внутрь. От этого ощущения оба глухо стонем. Обхватив Айви за спину одной рукой, я вжимаю ее в себя до хруста, а вторую зарываюсь в волосы, слегка оттягивая пряди.

Она нужна мне. Нужна без остатка.

Айви так глубоко и громко стонет в губы, что белье мгновенно становится влажным от смазки.

Если она продолжит тереться об меня с таким же усердием, я просто кончу, и будет абсолютно плевать, потому что ни за что на свете не хочу, чтобы она останавливалась. Я отвечаю толчком на каждый ее толчок, приподнимая бедра, и чувствовать, как она двигается сверху – лучшее, что вообще можно испытать в жизни.

Исступленно вырвав руки из-под рубашки, она запускает пальцы в волосы и с силой тянет. Грубая хватка и вспышка боли посылают разряд концентрированного удовольствия прямо в член, заставляя меня издать такой утробный стон, что Айви еще сильнее вжимается в мою грудь. Ее груди расплющиваются о мое тело, и больше всего на свете жалею о том, что нас разделяет одежда.

Кажется, мы и впрямь всегда на одной волне: тяжело дыша, Айви отстраняется и едва ли не умоляет.

– Мне нужно, чтобы ты вошел. Нужны твои прикосновения, Маттео.

Глава 51
Айви

Бандитки из книжного клуба

Белла: Эм, простите, а куда это вы смылись?

Синди: По-быстрому перепихнуться в туалете???

Белла: Нет, это скорее в стиле Лайлы

Лайла: Эй!

Синди: Правду говорит

Айви: Мы просто решили немного прокатиться

Синди: Оседлай его

Лайла: Мы совершенно точно будем читать еще один ковбойский роман в книжном клубе

Белла: Я голосую за фэнтези!

Лайла: Окей, я только за!

Больше никаких дразнилок, никаких игр в кошки-мышки. Я никогда в жизни не была так ни в чем уверена. Никогда прежде я не испытывала подобных чувств во время близости, никогда не чувствовала такой глубокой пульсации внутри себя, никогда мне не хотелось просто сорвать с кого-то одежду и сожрать его заживо.

И вот, сидя верхом на Маттео, я испытываю все это сразу.

Он нужен мне.

От моей мольбы его глаза расширяются, руки на моем теле сжимаются сильнее, но затем он заставляет себя разжать пальцы. Я вижу, как он сдерживается, и меня это до чертиков бесит. Впервые я искренне хочу переспать с мужчиной, а он обращается со мной, как с хрустальной вазой.

– Пожалуйста, – шепчу я. – Я хочу этого, Маттео. Я хочу тебя. Не относись ко мне иначе из-за моего прошлого.

Его лицо искажается от боли:

– Я не хочу причинять тебе боль. И не хочу, чтобы ты снова «улетела».

Я ласково перебираю его волосы:

– Не думаю, что с тобой это случится.

– Ты не можешь этого знать, а я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной.

– Я чувствую все что угодно, только не обязанность. Я буквально умоляю тебя.

Его губы дергаются.

– Не смейся надо мной.

В его глазах снова вспыхивает озорной огонек:

– Я и не думаю смеяться.

– Но очень хочешь, – парирую я.

Пожав плечами, он пытается сдержать улыбку, но сдается. И в этот момент я вижу, как шестеренки в его голове начинают крутиться, как желание и жажда меня проступают на его лице.

– Хорошо, – выдыхает он. – Но мы должны говорить друг с другом, Айви, я серьезно. Как только почувствуешь, что начинаешь отключаться, – мы сразу останавливаемся. Я делаю это не ради себя, а ради нас двоих. Я хочу тебя.

Мое сердце просто взмывает в небеса. Недели я пыталась заставить его довериться мне – доверить мне мое собственное тело в близости, – неделями дразнила и выводила из равновесия.

На губах расцветает широкая улыбка, когда я медленно перекатываю бедрами, наслаждаясь тем, как вспыхивают его глаза, как дергается желвак на скуле... и как подрагивает его плоть подо мной.

– Слушаюсь, сэр, – дразню я.

Предвкушение бурлит в венах, когда я вижу, как его самоконтроль дает трещину. Его голос звучит настолько хрипло и глубоко, что по позвоночнику бегут мурашки:

– Что-нибудь помогает тебе оставаться в реальности?

Я никогда не оставалась «здесь» во время секса, но интуитивно чувствую, что мне нужно.

– Разговоры, – выдыхаю я.

Его бровь ползет вверх, а на губах появляется медленная, кривая усмешка.

– Хочешь, чтобы я разговаривал с тобой, Птичка?

Я киваю, боясь, что голос снова меня предаст, но Маттео недовольно цокает.

– Я хочу это услышать, – шепчет он, возвращая руки мне на бедра и ускоряя мой темп.

От этого движения с моих губ срывается стон; нарастающий кайф застает меня врасплох. Я на все сто процентов нахожусь в своем теле и получаю истинное наслаждение от его прикосновений.

Так вот почему людям нравится секс? Вот как это ощущается для всех остальных?

– Хочу, чтобы ты говорил, – выдыхаю я.

– Хорошая девочка.

От его низкого голоса по телу прокатывается волна удовольствия, и она лишь усиливается, когда он притягивает меня к себе и впивается в мои губы с такой жадностью, словно любит меня. Он вкладывает в этот поцелуй всего себя, без слов показывая, как много я для него значу, и я отвечаю ему тем же.

– Черт, Айви, ты такая красивая, – шепчет он между поцелуями, и его слова действуют именно так, как я и ожидала.

Они заземляют меня. Звук его голоса, его горячее дыхание привязывают меня к моменту «здесь и сейчас». Мои бедра двигаются все настойчивее, руки лихорадочно хватаются за его рубашку и тянут вверх.

Он нужен мне.

Оторвавшись от него ровно настолько, чтобы стянуть через голову рубашку, я ни капли не смущаюсь тихого поскуливания, сорвавшегося с моих губ при виде его обнаженной груди. Рельефные кубики пресса, перекатывающиеся под кожей мышцы – я нежно провожу пальцами по гладкой смуглой коже, смакуя каждую секунду.

Он подается вперед, хватаясь за мое джерси, и его голос звучит, как низкий раскат грома:

– Снимай. Дай мне на тебя посмотреть.

Эта команда заставляет мои руки двигаться еще до того, как я осознаю, что делаю. Сбросив джерси, я остаюсь в черном кружевном бра, из которого так и просится наружу моя грудь. Судя по всему, Маттео нравится увиденное, потому что его бедра подаются мне навстречу, а из горла вырывается утробный стон.

Обхватив меня за талию, он прижимает меня к груди и переворачивает нас, аккуратно укладывая на дно кузова пикапа. Мои волосы веером рассыпаются вокруг, а он нависает надо мной.

Обычно в такие моменты меня накрывает паника, и, видимо, что-то в моих глазах выдает этот страх, потому что Маттео бережно сжимает мою талию, заземляя своим голосом и прикосновением:

– Смотри на меня, Птичка. Не отрывай от меня глаз.

Панический стук моего сердца сменяется медленным, размеренным ритмом барабана. Я поднимаю взгляд на Маттео – его лицо такое нежное, такое открытое. Сделав судорожный вдох, я тянусь к нему, очерчивая пальцами линию его волевой челюсти, и от моего касания по его телу проходит дрожь.

– Не переставай трогать меня, – умоляет он, закрывая глаза.

Волна возбуждения прошивает меня насквозь от осознания того, какой эффект я на него оказываю. Это пьянящее чувство – власть и контроль, которых я никогда не испытывала в постели. Окрыленная, я легонько провожу ногтями по его шее, наслаждаясь тем, как его руки покрываются мурашками, а с губ срывается стон.

– Не останавливайся, – повторяет он. – Твою мать, продолжай меня трогать.

Когда я добираюсь до его груди, он запрокидывает голову. Бугор на его джинсах натягивает ткань до предела. На удивление, от этого зрелища у меня во рту пересыхает.

Поспешно встав перед ним на колени, я веду ногтями ниже, пока не достигаю низа его живота. Я ахаю, когда он стонет и дергает бедрами вверх.

– Вот так, Птичка. Продолжай.

Раззадоренная его словами и очевидным желанием, я быстро расстегиваю его джинсы и стягиваю их вместе с бельем на середину бедер. Под ними оказываются черные боксеры.

– Если будешь так на меня смотреть, я кончу прямо в штаны, – хрипло предупреждает он.

С трудом оторвав затуманенный взгляд от внушительной выпуклости, я вижу, что он откинулся назад, опираясь на руки. Вены на его предплечьях вздулись, а глаза... боже мой, они пылают. Лес объят пламенем, и нет такой силы, которая могла бы погасить этот жар.

Я слышу, как он сглатывает; его бедра приподнимаются на дюйм, словно приглашая.

Стоит мне зацепить пальцами резинку его боксеров, как у него перехватывает дыхание. А когда я касаюсь кончика его члена, он стонет в голос. Дрожь пробегает по моему позвоночнику, а внутри все непрерывно пульсирует, когда я провожу пальцем по капле смазки, пропитавшей ткань.

Его голова запрокинута назад, и я завороженно наблюдаю, как он из последних сил держится на грани.

– Черт, – ругается он, снова приподнимая бедра.

Я стягиваю боксеры, высвобождая его плоть, и мне приходится сжать ноги вместе, чтобы хоть как-то унять пульсацию между ног. Он мелко подрагивает; его член такой большой, длинный и невероятно толстый, что, когда я обхватываю его рукой, большой и указательный пальцы едва соприкасаются.

– Боже правый, – шепчу я.

Маттео медленно поднимает голову, его веки потяжелели настолько, что он смотрит на меня сквозь узкие щелки. Его бедра начинают двигаться навстречу моей руке. Капля смазки свисает с самой головки, и, не успев осознать свои действия, я наклоняюсь и слизываю ее.

Стон, который у него вырывается, делает меня такой мокрой, что я начинаю опасаться за свои джинсы.

Его рука метнулась вперед, обхватывая мой затылок, пальцы зарываются в светлые пряди.

– Ты меня убиваешь, Птичка. О мой бог, я умер и попал в рай.

Я снова сжимаю бедра, и от этого движения из меня вырывается тихий скулеж желания. Услышав этот звук, глаза Маттео вспыхивают. Он подается вперед, опрокидывая меня на спину и жадно впиваясь в мои губы.

– Ты такая красивая, – шепчет он мне в губы. Его пальцы расстегивают мои джинсы, а затем он просто сдирает их с меня. – Я представлял это миллион раз. Стонал твое имя, сжимая в руке свой член.

Его слова пускают разряд электричества по позвоночнику.

Я лежу на спине в одних черных кружевных трусиках и бра, а Маттео садится на пятки и просто смотрит на меня. Он обхватывает свой член рукой и с протяжным стоном удовольствия проводит по нему.

– Посмотри на себя. Настолько идеальна, что мое воображение не отдавало тебе должного.

Теперь, когда он сидит между моих ног, я больше не могу сжать их вместе, чтобы унять эту тянущую пустоту. Извиваясь под ним, я умоляю:

– Маттео, пожалуйста, дотронься до меня.

– Хочешь мой член или мои пальцы?

От его пошлой прямоты между ног становится еще горячее.

Наблюдать за тем, как он ласкает себя – невыносимая пытка, доводящая тело до такого исступления, что я сама тянусь рукой между ног и тру свой клитор. В ту же секунду, как пальцы касаются нужного места, мои бедра выгибаются дугой, а с губ срывается стон.

– Боже, да что угодно. Пожалуйста, ты так сильно мне нужен.

– Черт, я сейчас кончу, если ты не перестанешь себя трогать.

– Кончи в меня, – выдыхаю я.

Эти слова словно срывают в нем какую-то внутреннюю чеку. Мгновение назад мои пальцы дразнили клитор, а в следующее – он перехватывает мою руку, сдвигает трусики в сторону и прижимается губами к моему лону.

Как только его язык касается меня, я кричу.

Я кричу так громко, что он смеется прямо мне в клитор, но это заводит меня еще сильнее. Подаваясь бедрами навстречу его лицу, я зарываюсь пальцами в его волосы, удерживая его рядом.

Меня накрывает оргазмом такой силы, о каком я и мечтать не смела.

Он прикасался ко мне ровно три секунды – и вот я уже кончаю.

Я выкрикиваю его имя снова и снова, словно это молитва, на которую наконец-то ответили:

– Маттео!

– О боже, – ругается он.

С дрожащими ногами я приподнимаюсь и вижу, как Маттео резко отпускает свой член, и его тело прошивает крупная дрожь. Закусив руку, он смотрит на меня с искаженным от боли лицом, из последних сил не давая себе кончить.

– Я не кончу, пока не почувствую тебя.

Его хриплый, как скрежет гравия, голос заставляет мои глаза закатиться от удовольствия, а тело мгновенно приходит в готовность к продолжению. Приподнявшись, я обхватываю рукой его шею, тяну на себя и целую с такой страстью, которая удивляет даже меня саму.

Я хочу, чтобы он был внутри меня. Никогда в жизни мне так сильно не хотелось раствориться в другом человеке. Даже после оргазма мое тело умоляет только об одном – о нем.

– Ты готова?

Я киваю, прижимаясь лбом к его лбу:

– Пожалуйста, Маттео, я ждала тебя годами.

Издав глухой рык, Маттео направляет себя и прижимается ко мне. В тот момент, когда он касается моего входа, мы оба перестаем дышать. Годы тоски, напряжения, украденных взглядов и всего того, что привело нас к этой точке, замирают. И когда он медленно скользит внутрь меня, наши взгляды встречаются, и все внутри нас взрывается.

Наши души переплетаются. Наши сердца сливаются в едином ритме. Наши энергии становятся одним целым.

Маттео плавно двигается, шепча мне прямо в губы:

– Моя прекрасная Птичка. Не своди с меня глаз, малышка. Оставайся со мной.

Но я уверена: я наконец-то нашла свой дом. После стольких лет я дома. Я в безопасности.

Никогда прежде я не испытывала ничего подобного. Я полностью присутствую в своем теле, мой разум чист, и я наслаждаюсь каждой секундой.