Текст книги "В погоне за надеждой (ЛП)"

Автор книги: Мэдс Рафферти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 29 страниц)

Когда она выпрямляет спину, мой желудок сворачивается в ледяной узел.

Потому что у меня стойкое предчувствие: ее следующие слова разрушат меня до основания.

Вытащив доску на берег, я делаю шаг к ней, но она выставляет руку вперед.

– Мне... мне нужно пространство, чтобы произнести это.

Я вкапываюсь в песок.

– Хорошо.

Цвет ее лица внезапно приобретает зеленоватый оттенок. Она прижимает руку к животу, избегая смотреть мне в глаза. Айви несколько раз облизывает губы и судорожно сглатывает, как будто изо всех сил пытается сдержать рвоту.

Вот теперь меня накрывает настоящий, животный страх.

Он бежит по венам, сердце разгоняет его по всему телу, а мозг лихорадочно рисует бесконечные сценарии того, что могло заставить ее выглядеть настолько физически больной от одной лишь необходимости высказать то, что съедало ее изнутри.

Но я даже в самых страшных кошмарах не мог представить того, что Айви прошептала следом.

– Когда я была маленькой...

Мое сердце срывается в бездну, как брошенный за борт якорь.

Нижняя губа Айви отчаянно дрожит, слезы градом катятся по щекам. Она смахивает их, отворачиваясь в сторону – словно пытаясь наскрести остатки мужества, – прежде чем снова посмотреть мне прямо в глаза и обнажить свою израненную душу.

– Когда я была маленькой, – повторяет она, заставляя себя говорить, несмотря на срывающийся голос, как будто она молчала долгие недели. – Был один монстр, которого я до смерти боялась.

В голове вихрем проносятся воспоминания: все те разы, когда я находил ее плачущей в шкафу, или когда она посреди ночи прибегала в комнату Калеба, рыдая и лепеча что-то про человека с парящей головой.

– Парящая голова?

Айви заметно вздрагивает.

– Да, – выпаливает она. – Это не было разыгравшимся воображением. Просто мой детский мозг пытался хоть как-то объяснить нечто настолько ужасающее, – она делает еще один судорожный вдох, и теперь слезы льются безудержным потоком. – Он, эм... был монстром. Самым настоящим монстром.

Моему мозгу требуется секунда, чтобы переварить ее слова, секунда, чтобы осознание накрыло меня с головой. И когда оно приходит, это происходит отнюдь не мягко. Оно взрывается внутри, как осколочная граната.

Нет.

Подбородок Айви дрожит.

– Он приходил ко мне в комнату...

– Нет, – слово само срывается с моих губ, пока все мое тело превращается в камень.

Она зажмуривается, сжимая руки в кулаки.

– Я называла это полетами. Всякий раз, когда он приходил ко мне в комнату, я просто улетала, чтобы не чувствовать, какую сильную боль он мне причиняет. А на следующий день я даже ничего не помнила. Теперь я знаю, что это называется диссоциацией.

Я мотаю головой, горло раздирает крик, рвущийся наружу. Каждое слово, срывающееся с ее губ, хлещет по моему сердцу, как удар плети.

– Эм... – она пытается продолжить, но я не единственный, кого сейчас колотит дрожь.

Я хочу прикоснуться к ней, хочу обнять, прижать к груди ту маленькую девочку, которую я не смог защитить, ту, которую предали абсолютно все. Как мы могли не знать? Почему никто ничего не замечал? Почему я ничего не заметил?

Только сейчас до меня доходит, почему она не позволяла мне приближаться, пока говорила.

К ней нельзя прикасаться.

Потому что...

Она резко вдыхает, и из нее вырывается рыдание.

– Он приходил ко мне в комнату и брал меня силой.

Слова с мясом выдираются из ее груди, и в тот момент, когда они повисают в воздухе, желчь неотвратимо подступает к моему горлу. Резко отвернувшись, я опустошаю желудок прямо на песок, и даже когда в нем ничего не остается, меня продолжают сотрясать сухие, болезненные спазмы.

Потому что теперь я все понимаю. Абсолютно все.

Почему она не хотела мне рассказывать, почему ей было так страшно.

Я до зубовного скрежета хочу убить ублюдка, который причинил ей боль.

Я никогда в жизни не хотел причинять людям вред, но при мысли о том, как кто-то силой принуждал Айви, мою маленькую Птичку, к близости? При мысли обо всех тех ночах, когда я находил ее в слезах, потому что кто-то делал ей больно... Ради нее я готов убивать.

Я вижу страх в ее глазах и ненавижу себя за это – потому что у нее есть все основания бояться. Даже я сам боюсь того, на что сейчас способен.

Потому что Айви... моя Птичка... как кто-то мог с ней так поступить?

Поднявшись на непослушных ногах, я вытираю рот тыльной стороной ладони. Мое сердце разбито вдребезги у ее ног, и я знаю, что больше никогда не смогу собрать его воедино.

– Кто? – спрашиваю я. Мой голос предает меня, выдавая всю ту бездонную боль, что сейчас разрывает меня на части.

Айви качает головой:

– Нет.

– Кто, Айви? Кто это сделал?

Она лишь продолжает упрямо мотать головой.

– Я был там? – этот вопрос звучит надломленно, и по тому, как ее слезы начинают литься еще быстрее, я понимаю ответ. Но мне нужно услышать это вслух. Перед глазами все плывет, когда я сдавленно выдыхаю: – Я спал спокойным сном в конце коридора, пока ты проходила через этот ад?

Она до боли сжимает губы, а я продолжаю умолять:

– Скажи мне, пожалуйста. Был ли я в соседней комнате? Пока тебя...

Ее голос ломается, и она выдыхает одно-единственное слово, которое окончательно меня уничтожает:

– Да.

Я начинаю рыдать в голос. Мое сердце – моя душа – разрывается прямо на ее глазах.

]я должен был утешать Айви, но мои колени подкашиваются, а она бросается ко мне, обвивая руками мои плечи. В ту самую секунду, когда она ко мне прикасается, все, что оставалось от моего самоконтроля, рассыпается в прах.

Я крепко прижимаю ее к себе, не в силах остановить рыдания, даже если бы попытался.

Я должен был бы ее успокаивать, должен был бы благодарить за то, что она доверила мне тайну, которую хранила так глубоко в своем сердце, и я обязательно это сделаю. Я обязательно найду слова, чтобы выразить ей все это, но сейчас, когда обрушившаяся правда потрясла меня до самого основания, единственное, на что меня хватает – это плакать.

Потому что это только что перечеркнуло все, во что я верил.

Уткнувшись лицом в изгиб ее шеи, я повторяю снова и снова, как заезженная пластинка:

– Прости меня. Прости. Прости меня.

– Тшш... – она пытается меня успокоить, но в этом мне нет утешения. Ничто и никогда не сможет унять эту боль.

Я никогда себе этого не прощу.

Гнев еще придет. Я уже чувствую, как он вскипает под кожей, требуя кровавой мести. Но пока я захлебываюсь в тоске и чувстве вины. Захлебываюсь, потому что мое единственное убежище, моя тихая гавань детства, была ее персональным адом.

А я даже не подозревал.

Я был всего в паре метров... и ничего не знал.

Я мирно спал за соседней дверью, пока она горела в аду.

Глава 40
Айви, 5 лет

На часах мигают цифры 2:13, дверь спальни медленно приотворяется, и на пороге возникает монстр. Глаза черные, как уголь.

Хоть бы монстр вычеркнул меня из памяти. Но он ничего не забывает.

Мышцы сводит от напряжения, по щекам катятся слезы. Я замираю, стараясь даже не дышать, но напрасно. Монстр не щадит меня, притворись хоть трижды спящей.

Монстру совершенно безразлична чужая боль.

Я зажмуриваюсь, стоит только лицу нависнуть над моим. От дыхания монстра настолько разит перегаром, что к горлу подступает тошнота.

– Плохо себя вела?

От одного звука его голоса кожу обдает холодом, и я не успеваю сдержаться: по ногам струится горячая жидкость.

Мамочка жутко разозлится, узнав, что я опять намочила постель.

Отчаянно мотая головой, задерживаю дыхание.

– Умница, – утробно рычит монстр.

Я пытаюсь прошептать, что внутри все горит, что доктор велел обращаться с тем местом бережно. Вот только монстр не знает пощады.

Монстр отнимает и отнимает, вычерпывая меня до самого дна.

– Просто пари, Айви. Улетай прочь, – едва слышно шепчу я, пока монстр терзает тело.

И внезапно больше не лежу под монстром. Я оказываюсь рядом с кроватью; по щекам градом катятся слезы, а я ору, кричу во весь голос, наблюдая со стороны за собственными истязаниями. Кажусь такой маленькой, а монстр – огромным; мне ни за что в жизни его не сбросить.

Сколько ни кричи – все без толку, он не остановится. Лишь зажимает рот ладонью, заглушая звуки, и продолжает двигаться.

Он никогда не останавливается. И не остановится уже никогда.

Глава 41
Айви

Режим «Не беспокоить» активирован

Что я наделала?

Меня одновременно захлестывают и облегчение, и леденящий ужас.

Я только что растоптала его детство. И самое страшное – я не чувствую за это вины. Наконец-то хоть кто-то, выросший со мной под одной крышей, знает: все было далеко не так волшебно, как казалось со стороны.

Внезапно я перестаю чувствовать себя одинокой. Когда я призналась Фелисити и Картеру, это не избавило меня от чувства изоляции. Скорее, лишь усугубило его. Отношение Фелисити ко мне резко ухудшилось, и стало предельно ясно: в глубине души она никогда не ценила меня как подругу.

Моя тихая гавань, подруга, с которой мы переписывались и созванивались каждый божий день, отвернулась от меня. Напряжение между нами стало почти осязаемым.

Разница между нами стала до боли очевидной. Если наши взгляды расходились, я уважала ее мнение, принимала его и жила дальше. Мое же мнение всегда встречали в штыки, словно проезжались по нему бульдозером.

Она безжалостно резала меня словами, наказывала ледяным молчанием и осуждала, кажется, за каждый мой вдох. Но стоило ей самой перегнуть палку, а мне – попытаться ее осадить, как злодейкой тут же становилась я.

Внезапно наши общие друзья перестали отвечать на мои сообщения. Внезапно меня перестали куда-либо звать. Внезапно меня использовали и выбросили за ненадобностью.

И все это лишь потому, что я осмелилась озвучить иную точку зрения.

Ей невозможно было сказать, что она неправа.

Невозможно было призвать ее к ответу. Каждое слово было как прогулка по минному полю; она вела себя так, будто это я метала в нее кинжалы, хотя на самом деле клинок всегда был в ее руках.

Думаю, у каждого в жизни случается своя Фелисити. У всех нас есть такие друзья: они мило улыбаются тебе в лицо, а за спиной прячут яд, которым медленно, капля за каплей, тебя отравляют.

К сожалению, моя Фелисити проявила себя именно тогда, когда я находилась на самом дне.

Услышав мое признание, она, конечно, была в шоке и на первый взгляд казалась поддерживающей. Но после этого она изменилась. Возможно, именно тогда она и нацелилась на Картера, хотя к тому моменту он уже вряд ли был моим. Уже тогда начались удаленные сообщения, бесконечные корпоративы и ужины с коллегами, после которых он вваливался домой в четыре утра без малейших объяснений, почему так задержался.

Жестокие слова, размазывающие меня в пыль. Презрительные взгляды на мое обнаженное тело.

Я не собиралась рассказывать Картеру. Меня лишили права выбора. Он сам стал триггером; он был рядом, когда ко мне вернулись воспоминания.

И, наверное, это неслучайно. Ведь день за днем, самым жестоким и изощренным образом, он медленно, но верно превращался в того, кто так пугающе напоминал моего насильника.

Идеальный парень на публике, чудовище за закрытыми дверьми.

Вытирая слезы и чувствуя себя в безопасности в коконе из тепла Маттео, который буквально распадается на части прямо у меня на глазах, я вдруг осознаю: мне стало легче. Я чувствую невероятное облегчение от того, что наконец-то ему рассказала. Он – первый безопасный человек, с которым я поделилась этой ношей.

И пропасть между его реакцией и реакцией тех, кто должен был меня поддержать, просто колоссальна.

Маттео отстраняется; его глаза покраснели и опухли, по красивой смуглой коже текут слезы. Он поднимает руки, и его мозолистые ладони нежно касаются моих щек. Он держит мое лицо так бережно, словно я раненая птичка, которую он отчаянно хочет вылечить.

– Мне так жаль, – произносит он с такой искренностью, что у меня перехватывает дыхание. – Мне так безумно жаль, что меня не было рядом, – его голос ломается. – Прости, что не спас тебя.

Его взгляд красноречивее любых слов, которые он не может подобрать. В темно-зеленой глубине его глаз, таящих в себе древнюю мудрость леса, проносятся миллионы мыслей, и я верю каждому несказанному слову.

Люди постоянно говорят «мне жаль». Эта фраза слетает с губ еще до того, как мы успеваем задуматься, зачем вообще ее произносим. Можно сказать «мне жаль» и не вложить в это ни капли смысла, но в его случае это написано на каждой черточке лица.

Я вижу это по тому, как сходятся на переносице его густые брови под цвет его темных волос, как нервно подрагивает пухлая нижняя губа, как ходит желвак на точеной скуле.

И он закрепляет это, твердо заявляя:

– Я бы все отдал, чтобы стереть это из твоего прошлого. Я бы обрушил небо на землю, лишь бы этого с тобой никогда не случилось.

Внутри начинает гореть; ком эмоций, все то, что я хочу высказать, застревает поперек горла. Но я знаю, что мне не нужно произносить это вслух. Так же, как и он, я умею читать по лицам.

Подавшись вперед, он оставляет невесомый поцелуй на моем лбу, и от этого нежного прикосновения слезы снова льются из глаз.

Не убирая от меня рук, Маттео повторяет вопрос; его голос звучит смертельно холодно:

– Кто причинил тебе боль?

Я судорожно сглатываю.

Мягко сжав его запястья, я отвожу его руки от своего лица, переплетаю наши пальцы и шепчу:

– Это уже не имеет значения.

– Еще как имеет, – надломленно произносит он. – Это имеет значение, Айви. То, что с тобой сделали, имеет значение.

– Я не спорю. Просто...

Я не могу ему сказать. Никто не должен знать. Только посмотрите, чем обернулось мое признание матери.

Его глаза расширяются, словно он читает мои мысли. Лицо искажается от ужаса, а голос разлетается на мелкие осколки:

– Твоя мама знает, так ведь? Вот почему вы ругались, – он начинает бешено моргать. Мне даже не нужно отвечать – пазл последних недель складывается в его голове в четкую картинку. – В тот день ты сказала, что они в курсе. Ты говорила именно об этом, правда? Погоди, ты рассказала им после Дня благодарения?

Маттео резко вскакивает на ноги; ярость пульсирует в каждой его клеточке, исходит от него жаркими волнами, словно он превратился в бушующее пламя, сжигающее все на своем пути.

И я подливаю бензина в этот огонь, едва слышно выдохнув:

– Да.

Маттео замирает, глядя на меня сверху вниз так, словно я только что сообщила ему, что завтра он умрет. Я никогда не видела человека настолько опустошенным, настолько раздавленным горем.

Он мотает головой.

– Как они могли знать и ничего не сделать? – он подается вперед, снова опускаясь передо мной на колени; его взгляд лихорадочно бегает по моему лицу. – Что она сказала тебе прошлым вечером? Что сказала твоя мать?

Облизнув внезапно пересохшие губы, я опускаю глаза:

– Тебе не станет легче от этого, Маттео.

– К черту «легче». Мне нужна правда, Айви, только правда. Я справлюсь со своими эмоциями, обещаю, – он делает судорожный вдох и умоляет: – Пожалуйста, Птичка. Что она сказала такого, что сделало тебе настолько больно?

Сделав прерывистый вдох, я подаюсь вперед и кладу руку ему на колено, чтобы хоть как-то заземлить его. Он вцепляется в мою ладонь обеими руками, словно в спасательный круг.

– Она сказала, что своими обвинениями я разбиваю ему сердце.

Произносить эти слова было так же мучительно больно, как и слышать. Каждый слог, каждая буква – как нож в сердце. Хлыст все еще в руках моей матери, и она продолжает бить меня, даже находясь за сотни миль отсюда.

Маттео прошивает крупная дрожь. Словно с небес сорвалась молния и ударила прямо в него.

Его тело заметно содрогается. Кажется, он вообще перестал дышать.

Ему приходится приложить невероятные усилия, чтобы стряхнуть с себя оцепенение и прошептать:

– Она сказала это... а ты рассказала ей... все?

Я снова облизываю пересохшие губы и поясняю:

– Она единственная, кому я назвала имя того, кто это сделал.

Маттео отчаянно мотает головой, словно пытаясь стереть происходящее, отпускает мою руку и в шоке прикрывает рот ладонью.

Сыпля соль на его свежую рану, я добиваю:

– Пару недель назад мы разговаривали по телефону... она сказала, что мне не верит, – голос начинает дрожать, и слезы снова катятся по щекам. – Она поверила ему, а не мне.

– Какая же она идиотка, – выплевывает он. – Даже хуже – она просто жестокая тварь.

Столько яда в его словах заставляет меня моргнуть, смахивая слезы.

Теперь в нем бушует чистая ярость. Кажется, он прямо на моих глазах проходит через все пять стадий принятия неизбежного – и это логично. Когда ко мне вернулись воспоминания, все изменилось.

Воспоминания, когда-то окрашенные в розовые тона, обнажили свой истинный, уродливый цвет. Отношения, которыми я дорожила, оказались отравлены. Дни рождения, походы с палатками, семейные праздники – он был там всегда.

Вот почему я не могу рассказать Маттео.

Он и так держится на честном слове, и стоит ему узнать, кто это был, эти жалкие остатки самоконтроля рухнут в одно мгновение.

Сидя рядом со мной, он прячет лицо в ладонях и тяжело дышит.

– Прости, я вообще не понимаю, правильно ли я реагирую. Я просто... – он прижимает руку к груди и поворачивается ко мне. – У меня сердце разрывается за тебя, Айви.

Протянув руку, я зарываюсь пальцами в его кудри.

– Я знаю, – шепчу я.

– Пожалуйста, скажи мне, Птичка. Умоляю, скажи, кто с тобой это сделал.

Грустная улыбка трогает мои губы.

– Прости, Маттео, но я не могу.

Он медленно кивает, пытаясь сморгнуть замешательство и разочарование, но эти эмоции никуда не уходят.

– Я уважаю твое решение. Я не стану на тебя давить, только не в этом, но... ты больше не можешь держать все это в себе.

Мое тело мгновенно превращается в камень.

– Нет, малышка, – говорит он, полностью поворачиваясь ко мне. – Я не буду заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь, но умоляю, пожалуйста, пойди к психотерапевту. К любому специалисту. Это убивает тебя. Я изо всех сил старался помочь тебе удержаться на плаву, но эта боль топит тебя изнутри, – запустив пятерню в волосы, он тяжело выдыхает. – Я с самого начала знал, что дело не только в Картере. Я чувствовал, что за этим кроется что-то еще.

Я киваю.

– Ты прав. То, что я застукала его за изменой – лучшее, что со мной случалось. Я была в таком ментальном коматозе, пытаясь справиться с воспоминаниями и эмоциями, что у меня просто не осталось сил еще и бороться за наши отношения.

На сердце становится невыносимо тяжело; опустив взгляд на колени, я начинаю нервно теребить ногти.

– Сама не знаю, почему не ушла. Я столько раз думала об этом, но была слишком вымотана. Кошмары не давали мне спать, а когда я бодрствовала, воспоминания все равно не оставляли меня в покое. Каждый божий день его лицо преследовало меня. Я просто не могла вынести еще больших потрясений в своей жизни.

Он накрывает мою ладонь своей.

– Не вини себя. Только не за это.

– Знаешь, мне хочется вернуться в прошлое и хорошенько встряхнуть саму себя. Почему я решила, что оставаться с тем, кто делает мне больно, будет проще?

И почему я решила, что заслуживаю этого?

Сделав глубокий вдох, я поднимаю на него глаза.

– Я пойду на терапию, но при одном условии.

– Весь во внимании.

– Ты ничего не скажешь Калебу.

Глаза Маттео расширяются, его рука, сжимающая мою, леденеет.

– Птичка...

– Нет, прошу тебя, – умоляю я. – Я понимаю, что прошу о многом, но не могу... Я не вынесу, если он узнает. Я хочу рассказать сама.

Я вижу, как он борется с собой, вижу ту внутреннюю войну, которую я спровоцировала в его голове.

И он подтверждает мои мысли, произнося:

– Каждая клеточка моего тела сопротивляется этому, но я буду ничем не лучше тех ублюдков, если стану давить на тебя. Я не могу так с тобой поступить, только не в этом вопросе.

Облегчение теплой волной прокатывается по телу. Подавшись вперед, я прислоняюсь лбом к его груди и чувствую, что дышать стало капельку легче.

– Спасибо.

– Но просто знай, – хрипло добавляет он ледяным тоном, – Серена упала в моих глазах ниже плинтуса. Я еще никогда и никого не презирал так сильно, как ее.

Сама не знаю почему, но эти слова исцеляют крошечную частичку моей разбитой души. Та маленькая девочка внутри меня – та самая, которая прошла через этот ад – с облегчением выдыхает и плачет от радости, потому что хоть кто-то встал на ее сторону.

Прижавшись к Маттео, я крепче сжимаю его руку и с тихим вздохом растворяюсь в его надежных, крепких объятиях.

– Я здесь, Птичка, и я тебе верю. Каждому твоему слову.

Как же я рада, что хоть кто-то наконец-то мне поверил.

Глава 42
Маттео

Сучки из «Ледяных Ястребов»

Джонсон: ГДЕ ЧЕРТОВ ИРВИНГ???

Ирвинг: Звал, дорогой?

О'Коннор: О, сейчас начнется

Митчелл: Тащи попкорн, Льюис

Льюис: УЖЕ

Джонсон: ОН МЕНЯ ЗАКЭТФИШИЛ!

Джонсон: У кого в сутках столько свободного времени, чтобы разводить людей с фейковых аккаунтов????

Льюис: АХАХАХАХ

Митчелл: Ржу в голосину

О'Коннор: Ой-йой

Эшфорд: Умоляю, скажите, что Ирвинг приперся на свидание в платье

Льюис: Прикрепленное фото

Льюис: И даже с хвостиками

Эшфорд: АХАХАХАХАХАХ

Кроуфорд: Ирвинг, не знал, что ты у нас такая красотка

Ирвинг: Это все лесные зайчики, они делают мне масочки по ночам

Льюис: Прикрепленное видео

Льюис: Я еще и реакцию Джонсона заснял

Митчелл: Шедевр АХАХ

Льюис: Уже печатаю принты на футболки

Джонсон: Беги, Ирвинг

Кроуфорд: Показал фотки тренеру

Кроуфорд: Засранец даже улыбнулся и заржал

Ирвинг: Видишь, Джонсон? Я же говорил, что ты войдешь в историю

Последние два часа Джонсон сверлит Ирвинга убийственным взглядом. При этом тренер, стоит лишь посмотреть на жертву розыгрыша, тут же заливается хохотом. Назвать первую официальную тренировку, знаменующую начало сезона, просто «интересной» – значит сильно приуменьшить. И дело вовсе не в выходках Ирвинга с Джонсоном.

Резкий свисток обрывает занятие: главный распускает команду и оборачивается к тренеру Фостер. Ее волосы гладко зачесаны назад, а значит – на льду с нас сошли семь потов.

Учитывая все происходящее, форму я старался не терять. Калеб же тяжело дышит, еле таская ноги: последствия последних недель бесконечных тусовок в Греции, что называется, налицо. Собственно, добрая половина парней выглядит ничуть не лучше. За время отпуска многие явно ни в чем себе не отказывали.

Калеб проезжает мимо, нарочито задевая меня плечом.

Закатив глаза, я мысленно радуюсь, что еще не снял шлем: никто из парней не заметит реакции. Именно негласный конфликт по-настоящему превратил тренировку в фарс.

Весь день мы с Калебом действовали рассинхронно. Обычно мы – слаженный механизм, лучшая пара защитников первого звена, настоящая машина и главное оружие команды. Но сегодня все полетело к чертям: Калеб даже смотреть в мою сторону не желал.

Впрочем, я этому только рад. Сам тоже пока не готов встречаться с ним взглядом – особенно после всего, что мы выяснили вчера с Айви.

Прекрасно понимаю, что не могу заставить ее кому-либо открыться: последствия окажутся катастрофическими. Но скрывать такое от лучшего друга? Утаивать правду от того, кто никогда в жизни не простит, узнай он, что я скрыл нечто столь чудовищное? Даже если закрыть глаза на чувства к его сестре, подобный секрет способен перечеркнуть дружбу.

И это меня сжирает.

Всю ночь пролежал без сна, обнимая Айви. Она впервые спала спокойно, не подрываясь от кошмаров – наверное, в первый раз за целый год. Я же часами пялился в потолок. Стоило лишь сомкнуть веки, как в ушах начинал звенеть полный ужаса крик маленькой девочки, молящей о помощи в абсолютную пустоту.

А когда все-таки удалось провалиться в небытие, меня настиг кошмар: изо всех сил бегу по темному коридору, пытаясь добраться до Айви, пока она истошно вопит, надрывно выкрикивая мое имя. Вот только коридор, как бы быстро ни гнал, продолжал бесконечно вытягиваться вперед.

И я так и не успел вовремя.

Какое счастье, что удалось удержать эмоции в узде: совершенно не хочу, чтобы Айви чувствовала необходимость справляться еще и с ними. Собственные касаются только меня. Ей и без того хватает проблем.

Правда, утром будто стало легче, словно признание мне – человеку, которому она действительно небезразлична, – принесло долгожданное облегчение.

Если собственные мучения и эта тяжесть помогут хоть немного облегчить душевный груз Айви, я на все согласен. Хочу нести ношу за нее, забирать ровно столько, сколько она позволит. И всегда буду стоять рядом с распростертыми объятиями, готовый поймать ее при падении.

Бессонная ночь принесла хотя бы один плюс. Пока Айви спала мертвым сном, я с головой ушел в поиски, пытаясь отыскать не только лучшего психотерапевта, но и самую эффективную методику.

Даже не представлял, насколько все запутанно и многообразно. Существуют самые разные направления: когнитивное, общее, психодинамическое и, наконец, ДПДГ.

Наткнуться на метод ДПДГ оказалось сродни золотой жиле.

Изучая форумы тех, кто пережил подобный кошмар, я раз за разом натыкался на признания: обычной разговорной терапии недостаточно. Огромное число жертв сексуального насилия сталкивается с диссоциацией, прямо как Айви, и стоит только заговорить о случившемся – мозг тут же отключается.

ДПДГ – передовая практика лечения тяжелых психологических травм, особенно эффективная при диссоциации. Данная методика позволяет извлекать пугающие воспоминания, одновременно стимулируя и отвлекая сознание. Благодаря этому психотерапевт помогает мозгу переработать эмоции, которые пациент запер внутри в целях самозащиты. К тому же подход менее травматичен: на форумах некоторые жертвы признавались, что из-за ошибки в выборе специалиста терапия наносила повторный удар.

Чем глубже я погружался в изучение ДПДГ, тем сильнее убеждался: для Айви такой путь идеален. С этого момента начались поиски по-настоящему грамотного специалиста, практикующего данный метод именно с теми, кто пережил сексуальное насилие в детстве.

Лишь к пяти утра удалось отыскать действительно надежного кандидата.

Пока Айви принимала душ перед рабочей сменой, я набрал номер кабинета психотерапевта, параллельно готовя утренний латте – на этот раз выведя на пенке незамысловатое сердечко. В свете событий последних сорока восьми часов такой жест казался как нельзя кстати.

Доктор Элизабет Статтон сняла трубку на пятом гудке. Пришлось долго умолять и сыпать астрономическими цифрами, чтобы меня хотя бы выслушали. В ответ прочитали суровую лекцию о том, что отменять приемы других пациентов неэтично и никакие гонорары не помогут, но, кажется, доктор уловила в моем голосе неприкрытое отчаяние и дикую панику за Айви – и сжалилась.

И я, черт возьми, безумно за это благодарен. Она согласилась принять Айви не в рабочее время – пообещала задержаться и провести первый сеанс.

Команда нестройной толпой тянется в раздевалку, а я подъезжаю к борту и бросаю взгляд на табло. Два часа дня.

До встречи всего три часа.

Придется как-то убивать время.

Рядом резко тормозит Грейсон, обдавая мои щитки ледяной крошкой.

– Ты в порядке, Валенти? – настороженно оценивая мое состояние, спрашивает он. – Вы с Калебом вообще в такт не попадали. Что-то стряслось?

У Кирана на эти слова словно локаторы включились. Занеся конек, чтобы уйти со льда, он резко разворачивается, подкатывает ближе и начинает наворачивать круги. Затем стягивает шлем и расплывается в ухмылке.

– Наконец-то поцеловал Айви?

Глаза Грейсона округляются. Он переводит ошарашенный взгляд с меня на Эшфорда и обратно.

– Что я пропустил?

Киран только фыркает:

– Вообще все. Ты же застрял в мирке новоиспеченного жениха.

От этих слов щеки Грейсона заливает краска.

– Ну что? Наконец-то сделал первый шаг? Признался в неземной любви? Засосал до... – выразительно играет бровями Киран.

– Твоя мысль ясна, Эшфорд, – я поднимаю руку в краге. И слава богу, что он затыкается: совершенно ни к чему, чтобы треп долетел до раздевалки, где его может услышать Калеб.

– Охренеть, вы с Ви? – Грейсон шумно выдыхает, упирая руки в бока.

Какого хера? Я что... покраснел?

– Ну да. Мы вроде как... поцеловались? – я отвожу взгляд, лишь бы не видеть самодовольную рожу Кирана.

– И почему это прозвучало как вопрос?

– Ладно, да, мы целовались... и много, – бормочу я, тяжело вздохнув.

– Да! Я знал, что это случится. Сексуальное напряжение между вами можно было ножом резать, – издает победный вопль Киран.

– Черт, я и правда выпал из реальности, да? – потирает затылок Грейсон.

– Все нормально, сиди дальше в пузыре. Введу в курс дела, когда вынырнешь подышать, – Киран хлопает лучшего друга по плечу, а затем, подавшись вперед, улыбается. – Ну, прошло так, как ты мечтал?

– Именно... и даже лучше, – уголки губ едва заметно дергаются, когда я позволяю себе выдать крошечную крупицу правды.

– Ужасно за тебя рад, Валенти, – еще шире расплывается в улыбке Киран.

– Твою мать, так вот почему Калеб рвет и мечет? Он в курсе? – спрашивает Грейсон, переводя взгляд в сторону раздевалки.

– Ага, скажем так... он застукал нас в лифте в весьма компрометирующем положении.

Челюсть Грейсона отвисает, а Киран запрокидывает голову и заливается хохотом.

– Об этом ни единого слова. Усекли? – я направляю указательный палец поочередно на обоих.

– Могила. Только береги ее, – Грейсон картинно застегивает рот на невидимую молнию.

– Будто я способен на иное, – фыркаю я в ответ на нелепое заявление.

– Хреново, конечно, что он узнал именно так, но я за тебя дико рад, мужик, – произносит Киран, смахивая с уголков глаз самые настоящие слезы.

– Ты что, плачешь? – вглядываясь в лицо друга, изумляется Грейсон.

– Валенти скрывал чувства годами. Дай человеку насладиться тем фактом, что у него наконец-то отросли яйца, – хмуро косится на него Киран.

– Эй, – рявкаю я. – Яйца у меня всегда были на месте.

– Просто теперь они стали побольше, – бормочет он.

– Такой трогательный момент испортил, стоило только завести речь про яйца, – пощипывая переносицу, тянет Грейсон.

– Я ТЕБЯ ПРИКОНЧУ! – внезапно доносится из раздевалки звериный рев Джонсона.

– Пойду разнимать, – Грейсон обреченно опускает голову и вздыхает.

– Удачи, – хрипло отзываюсь я.

– Похоже, он нашел подарочек, – издает мрачный смешок Киран.

– Тогда пойдешь помогать разгребать последствия, – бросает Грейсон, развернувшись и пятясь по коридору в сторону раздевалки.

– Я? Да я совершенно бесполезен в экстренных ситуациях, капитан! – театрально ахает Киран, прижимая крагу к губам.

Не могу удержаться от смеха над этим засранцем. Грейсон тоже прыскает, хотя срывается на бег по туннелю, откуда раздается оглушительный грохот.

– Тебе и правда доставляет наслаждение бесить Джонсона, да? – покосившись на Кирана, лениво тяну я.

– Шутишь? Это мой личный Супербоул, – фыркает он.

Громко расхохотавшись, мы входим в раздевалку как раз вовремя: Грейсон из последних сил сдерживает пунцового Джонсона, судорожно сминающего в кулаках сорванный плакат. Как выясняется, Киран склепал коллаж: Ирвинг при полном параде для свидания с Джонсоном, а рядом – перекошенная физиономия самого Джонсона в момент встречи в ресторане.